Тарик Али طارق علی Столконовение цивилизаций: крестовые походы, джихад и современность

"РЕВОЛЮЦИЯ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ, БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!"


Тарик Али

 

طارق علی

 

Столконовение цивилизаций: крестовые походы, джихад и современность

 

 

 

Благодарности

 

В последние пятнадцать лет, работая над своими романами, в частности сборником «Исламский квинтет», я все время думал о муллах и еретиках и неистребимом духе раскольничества и эротизма в истории ислама. Эта книга должна была называться «Муллы и еретики», однако первая половина названия без моего на то позволения 11 сентября 2001 года решилась нанести непоправимый вред населению Нью‑Йорка и Вашингтона. Поэтому я решил, что нужна несколько иная книга. Уже недостаточно было просто растревожить замшелую память исламских фундаменталистов. Президентом США Джорджем У. Бушем публично был поставлен важный вопрос, хотя данный им самим ответ на него был несколько неубедителен. На пресс‑конференции 12 октября 2001 года лидер 273‑миллионного американского народа заявил: «Как я реагирую, когда вижу, что в некоторых исламских странах люто ненавидят Америку? Я скажу вам, как я реагирую – я изумляюсь. Я просто не могу поверить в это, потому что знаю, какие мы хорошие».

Эта та святая вера, которую разделяют многие американские граждане. И это неудивительно. Могущественные империи прошлых веков никогда не понимали, за что на них гневаются их собственные субъекты. Почему же Америка должна чем‑то от них отличаться? Эта книга является попыткой объяснить, почему большинство людей в мире тоже не считает американскую империю «хорошей». В схватке между религиозным фундаментализмом, который сам является продуктом современности, и фундаментализмом имперским, установившим «мировой порядок», необходимо противостоять обеим сторонам и создать в исламском и западном мирах пространство, в котором свободу мысли и воображения можно будет защищать без страха подвергнуться преследованию или смерти.

Во время написания этой книги две выдержки из нее появились в лондонском книжном обозрении «London Review of Books», заместитель редактора которого, Жан Мак‑Николь, не обрадуется тому, что я вернулся к той манере написания, которую она так старательно правила в «Истории Кашмира». Фрагмент об Ираке в сжатом виде появился в качестве редакционной статьи в «Новом левом обозрении».

Приношу свою благодарность профессору Тарифу Халиди из Кембриджского университета за прочтение и комментирование раздела о зарождении ислама, а также Мехди Киа из «Иранского бюллетеня» за помощь в работе над главой об Иране. Ни на одного из них нельзя возлагать ответственность за мои суждения.

Выражаю также свою признательность Джейн Хидл, Тиму Кларку, Стиву Коксу, Фионе Прайс, Гевину Эвероллу, Нильсу Хуперу и Питеру Хинтону за то, что благодаря им книга быстро вышла в свет.

 

Тарик Али, Январь 2003 г.

 

 

Предисловие

Тому, кто блуждает в потемках где‑то в Соединенных Штатах

 

Мир движется вперед только благодаря тем, кто этому противится.

Гете

 

С тех пор как эта книга была опубликована впервые, последствия 11 сентября 2001 года по‑прежнему прослеживаются в нескольких направлениях. Мое утверждение, что самый опасный «фундаментализм» сегодня – это «отец всех фундаментализмов», то есть американский империализм, за последние восемнадцать месяцев получило вполне достаточно подтверждений. Совершенно очевидно, что лидеры Соединенных Штатов гораздо больше озабочены «поиском врага», чем реальным состоянием мира. В психологическом смысле американская империя уже создала себе нового врага – исламский терроризм. Поэтому те, кто исповедуют ислам, представляют собой зло, эта угроза является глобальной, и по этой причине нужно бросать бомбы туда, где живут последователи этой религии. В политическом аспекте Соединенные Штаты сразу решили использовать трагедию 11 сентября как мощный рычаг для передела мира. В частности, военными базами США сейчас покрыты все континенты, американское военное присутствие распространяется на 120 стран из 189 государств – членов Организации Объединенных Наций. На местном уровне администрация Буша прикрывает ухудшение ситуации в американской экономике при помощи так называемой угрозы безопасности страны. Приняты целые пакеты специальных мер, основной целью которых стало обеспечение «послушания исламских стран» путем предоставления Израилю режима «карт‑бланш», заранее одобрив все его будущие действия. Такого подарка никогда не получали даже американские президенты. Результат всего этого таков: средства массовой информации США в своих ежедневных сообщениях почти не касаются страданий палестинцев. Даже в израильской прессе действия Израиля критикуются гораздо острее, чем в Соединенных Штатах.

Конечно, арабские режимы не подвергают острой критике в арабских странах, и монарху Саудовской Аравии или президенту Египта нелегко публично поддержать войну Ирака против США. Эти страны, как и Сирия, и Иордан, не сделают ничего, чтобы остановить войну. Однако в арабском мире растет напряженность: ни хижины, ни дворцы не хотят новой нефтяной войны. В Каире и Абу‑Даби, двух арабских столицах, которые я посетил после 11 сентября, мне не встретилось никого, кто бы поддержал идею нанесения упреждающего удара по Саддаму Хусейну на том основании, что он мог бы, в какой‑то момент в будущем, разрешить производство ядерного оружия. Весь арабский мир видит в этой идее классический пример имперских двойных стандартов США. Арабы знают, что единственной страной в регионе, которая обладает как ядерным, так и химическим оружием, является Израиль.

Арабское общественное мнение за последние десятилетия стало как никогда единым. А в становлении этого единого мнения сыграла решающую роль студия кабельного телевидения «Аль‑Джазира», став в то же время символом этого единения. Она пробудила массовое сознание в регионе, подвергая безжалостному анализу все минусы, существующие в арабском мире.

Единство было постоянной темой националистического периода арабской политической истории. Первым его выразителем стал Насер со своей мечтой об Объединенной Арабской Республике. Затем последовало поражение в войне, изгнанные поэты – Низар Каббани из Сирии, Махмуд Дарвиш из Палестины и Мутаффар аль‑Наваб из Ирака – создавали прекрасные элегии. Египетская примадонна Ум Кальтум пела песни на собственные стихи и была широко известна. В 1991 году война в Персидском заливе деморализовала и раздробила арабский мир. Светские диссиденты продолжали собираться в кофейнях Дамаска, Багдада, Бейрута и Каира, но разговаривать могли только шепотом.

Мечети повсюду стали центрами организации конфессионального сопротивления новому порядку и «Великому Сатане», который подвел под него фундамент. Сеть государственных средств массовой информации продолжала изливать в эфир примитивную пропаганду, а критики правительства слышно не было. А потом, в 1996 году, появилась «Аль‑Джазира», канал теленовостей, презревший табу и запреты. Арабские зрители по ночам выключали государственные каналы, а дикторы «Аль‑Джазиры» и гости ее ток‑шоу стремительно приобретали популярность.

Ничего подобного люди не видели с начала 1960‑х годов, когда ангажированные националистами радиостанции в Каире, Багдаде и Дамаске ежедневно подстрекали своих слушателей снести все коронованные головы в арабском регионе. Иорданского короля едва не свергли, а саудовская монархия была серьезно дестабилизирована. При помощи западноевропейских стран обеим государствам удалось добиться стабильности и избежать националистических переворотов, они полагали, что западный мир вряд ли станет платить наличными на рынке, где доминируют американские друзья Израиля, жаждущего войны в Ираке.

Несмотря на крупные трения внутри американского и европейского военно‑политического истеблишмента и открытую оппозицию большинства граждан во всем мире, было ясно, что эта война, если не случится ничего непредвиденного, скорее всего, разразится. Ни одна из статей устава Организации Объединенных Наций не может оправдать эту войну, однако международное право редко мешало Совету Безопасности ООН, созданному после «холодной войны», который не так уж часто выстаивал против требований и нужд Соединенных Штатов.

Почему режим в США так рвался вести эту войну? Имеется три основных соображения. Во‑первых, Ирак – один из крупнейших производителей нефти – оставался за пределами контроля Соединенных Штатов, во‑вторых, иракская армия – единственная сила в регионе, которая могла бы угрожать Великому Израилю. Третье соображение местного характера: обеспечение размежевания демократов и просионистски настроенных евреев. Это является важной тактической целью христианских фундаменталистов, поэтому они не делают никакого секрета из того, что готовы решительно поддержать любое зверство Израиля. В конце концов, в Ветхом Завете ясно сказано, что земля израильская принадлежит евреям.

За те месяцы, которые прошли после того, как впервые была отмечена годовщина событий 11 сентября 2001 года, динамически развивались два взаимосвязанных и доминирующих процесса: подготовка к войне в Ираке и ухудшение экономической ситуации в США. Взаимодействие этих двух процессов будет определять форму глобальной конъюнктуры в последующие несколько лет. Великий президент‑мыслитель Буш и его твердолобые советники, кажется, решительно отмежевались от ханжеской формулы 1990‑х годов, провозглашенной Клинтоном: американское превосходство + поддержка союзников + постоянное вмешательство в мировые конфликты = захвату власти над миром; что сопровождается напыщенной риторикой о «третьем пути». Похоже, теперь эта формула отброшена. Оставим в стороне моральную сторону вопроса, почему несправедливая война может стать справедливой на том основании, что ее поддержит Совет Безопасности ООН; ясно, что Соединенные Штаты могут легко и просто получить поддержку вторжению в Ирак. Французам и русским дадут взятку, а китайцам предложат несколько мелких концессий на Тайване, тем самым побудив их проголосовать за войну или воздержаться. Однако Чейни и Рамсфилд отлично знают, что англо‑американские бомбовые рейды в Ирак в течение пятнадцати лет остаются в Совете Безопасности ООН безнаказанными. Эти страны являются лидерами единственной в мире империи и, в случае маловероятного вето в Совете Безопасности, будут вести себя соответственно.

С тех самых пор, как Верховный суд США санкционировал победу Буша на выборах, контроль над мировой нефтью, кажется, поглотил всю энергию американского государства. Это основная причина войны против Ирака. Все разговоры об «оружии массового уничтожения» – это сказки, сочиненные с тем, чтобы напугать граждан у себя дома и в Западной Европе. Немногие в Европе верят в то, что Ирак несет угрозу какой‑либо стране. В последний раз он применял химическое оружие против Ирана и собственного курдского населения в 1980‑е годы, и это оружие было поставлено в Ирак Соединенными Штатами. Рональд Рейган, чтобы выразить одобрение Белого дома, послал тогда в Багдад специального курьера, некоего мистера Дональда Рамсфилда, который теперь отвечает за Пентагон.

Хотя множество апологетов США в европейской прессе бурно отрицает тот факт, что это война из‑за нефти, а не благодеяние, которое «принесет демократию» в Ирак, их единомышленники в Соединенных Штатах страдают оттого, что у них таких иллюзий нет. Зато есть Томас Фридман, непотопляемый флагман средств массовой информации США, который отказывается набрасывать плотный покров на реальность.

«Действительно ли война, которую команда Буша готовится развязать в Ираке, будет войной из‑за нефти? Я отвечаю коротко и ясно – да. Любая война, которую мы начнем в Ираке, будет – целиком или частично – войной из‑за нефти. Отрицать это смехотворно… Я говорю, что возможная война в Ираке – это война за нефть, потому что иначе объяснить действия команды Буша невозможно. Почему они выходят против Саддама Хусейна с 82‑й воздушно‑десантной дивизией, а против Северной Кореи – в лайковых дипломатических перчатках, тогда как Северная Корея уже имеет ядерное оружие и ракеты для его запуска, есть сведения о том, что она с легкостью продает опасное оружие любому желающему, более того, она держит под прицелом своих ракет 100000 американских солдат и имеет лидера, который обращается со своим народом гораздо более жестоко, чем Саддам?»[1]

Значит ли это, что мистер Фридман против такой войны? Оставьте эту мысль: «У меня нет проблем с любой войной из‑за нефти, если мы сопроводим ее какой‑нибудь реальной программой сохранения энергии». Являлось ли целью этой специальной колонки вовлечение «зеленых» в войну против Ирака? Если да, такой стимул был не нужен. Немногие из западных лидеров потребуют обещания «программы сохранения энергии». Они жаждут и счастливы войти в любой кровавый круг, лишь бы только авансом были розданы «гуманистические» обещания.

На деле Фридману не нужно отправляться в Юго‑Восточную Азию, чтобы отыскать государство, которое сейчас намного опаснее, чем Ирак. Отличный пример имеется на Ближнем Востоке, и не так уж далеко от Ирака. Это страна, которая регулярно вторгается в соседние государства, ни во что не ставит резолюции Совета Безопасности ООН, оккупирует территории, которые ей никто не позволял красть, угрожает жителям этих территорий, соотнося их с понятием унтерменш (недочеловек), и обладает целым арсеналом ядерного и химического оружия. Однако Израиль – великий неприкасаемый для американской политики. После 11 сентября и Конгресс, и Сенат США согласились с резолюциями, предоставившими Израилю режим «карт‑бланш», заранее одобрив все его будущие действия.

В арабском мире тоже не все однозначно: эксцентричный эмир Катара, дающий средства и обеспечивающий штаб‑квартиру арабского телеканала «Аль‑Джазира», разрешил США построить в Катаре самую крупную в регионе военную базу, которая хвастает недавно законченной взлетной полосой длиной в 13000 футов для приема тяжелых бомбардировщиков. Нет сомнений, что Ирак атакуют именно с этой базы, хотя комментаторы «Аль‑Джазиры» осуждают агрессию США.

Идея о создании полунезависимой сети арабского телевидения была впервые высказана журналистами Всемирной службы Би‑Би‑Си («ВВС World Service») и получила поддержку британского Министерства иностранных дел. Было подписано соглашение с компанией «Радио и телевидение “Орбита”» («Orbit Radio and Television Service»), взявшейся создать программу новостей на арабском языке на канале «Орбиты» специально для стран Ближнего Востока. Однако «Орбита» принадлежит Саудовской Аравии, поэтому финансирующие ее люди не дали разрешение на то, чтобы в новостных бюллетенях критиковали саудовского короля. Проект закончил свое существование в апреле 1966 года после передачи ролика о публичной казни. Би‑Би‑Си с потерями отступила, а ставшие ненужными арабские журналисты начали поиски нового пристанища. Им повезло, поскольку их поиски совпали со сменой правителей в крошечном арабском государстве Катар.

В 1995 году Хамад бен Халифа Аль Тани, сын старого эмира, пообещав модернизировать государство, сверг своего отца‑традиционалиста. Он начал с драматического жеста, отменив Министерство информации. Когда его проинформировали о крахе предприятия Би‑Би‑Си, он предложил журналистам штаб‑квартиру в городе Доха и 140 миллионов долларов, чтобы возобновить работу телеканала. Отец и дед Хамада сообща имели 452 автомобиля, в том числе несколько штук, собранных вручную специально для них. По сравнению с этим собственная телестудия не должна была показаться дорогим удовольствием; к тому же она принесла эмиру такой престиж, которого он никогда не имел. Вдохновленный результатом своих действий, Хамад на муниципальных выборах 1999 года разрешил женщинам голосовать и выдвигать свои кандидатуры наравне с мужчинами. Это был выстрел из ружья по саудовским лучникам, который и был воспринят как таковой.

В сущности, ни один из журналистов, которые пришли на работу в новый канал, не был уроженцем Катара. Родившийся в Сирии Файзал аль‑Касим, самый неоднозначный телеведущий «Аль‑Джазиры», а ныне один из самых уважаемых журналистов арабского мира, изучал драматическое искусство в Гуле и. десять лет был якорем спасения арабской службы Би‑Би‑Си. Его шоу «Противоположное направление» отличается политическими дебатами и конфронтацией такой интенсивности, какую редко встретишь в западных телепередачах. Когда я встретился с аль‑Касимом в Абу‑Даби, он только что закончил давать интервью местной газете и отбивался от других журналистов и поклонников. Я спросил, становится ли меньше жалоб на его шоу: «Жалобы никогда не прекратятся, – ответил он. – Люди не могут поверить, что я сам выбираю гостей и сюжеты. Никакие власти никогда не пытались повлиять на меня или подвергать меня цензуре, и я намного свободнее, чем был даже на Би‑Би‑Си».

Вначале правительство Катара каждый день получало как минимум одну официальную жалобу на канал от правительств других арабских стран, в первый год – больше сотни. Каддафи отозвал из Катара своего посла после того, как канал показал интервью с лидером ливийской оппозиции; Ирак пожаловался, когда канал назвал сумму, которая была истрачена на церемонию празднования дня рождения Саддама Хусейна. Тунис разгневался, когда канал заявил о нарушении прав человека на его территории; иранские газеты обиделись за «пятна на белых одеждах» аятоллы Хомейни; в Алжире в нескольких больших городах отключили электричество, чтобы не дать своим гражданам посмотреть программу, в которой алжирская армия обвинялась в участии нескольких массовых убийствах. Арафат возражал против того, чтобы интервьюировали лидеров «Хамаза», а «Хамаз» в свою очередь был разгневан появлением в «Противоположном направлении» израильских политиков и генералов. В 2003 году корреспондент «Аль‑Джазиры» в Газе был арестован палестинскими властями за то, что сказал больше, чем им было нужно.

Правительства Саудовской Аравии и Египта бесила критика, которую позволяли себе диссиденты на канале «Аль‑Джазира». Оба государства, как лояльные союзники западных стран, имели на Западе сравнительно хорошую прессу. До 11 сентября для того, чтобы привлечь внимание Запада к Саудовской Аравии, требовалась как минимум гибель в королевстве гражданина любой западной страны, однако интерес к такой новости быстро пропадает. В течение прошедшего десятилетия саудовцы потратили сотни миллионов фунтов на то, чтобы сохранить империи западных и арабских средств массовой информации и их наемных работников на стороне, а град упреков «АльДжазиры» воспринимали как предательство. Эр‑Рияд и Каир оказывали мощное давление на Катар, чтобы заткнуть телестудии рот, однако эмир игнорировал эти протесты, а его правительство опровергало все заявления о том, что канал является инструментом внешней политики Катара.

В первые годы работы «Аль‑Джазиры» и Вашингтон, и Иерусалим осторожно, но приветствовали новый телеканал. Томас Фридман отпраздновал рождение телеканала по полной программе. «Он знаменует, – заявил Фридман, – зарю арабской свободы». Эхуд Яари в «Иерусалим Репорт» отзывался о канале с такой же теплотой: «Из скромного низенького сборного дома крошечный Катар теперь производит продукт, который в арабском мире в большом дефиците, – свободу. Мощные видеосигналы канала, – продолжал он, – постепенно изменяют культурный и политический порядок на Ближнем Востоке».

11 сентября положило конец этим панегирикам, особенно после трансляции «Аль‑Джазирой» нескольких интервью с Усамой бен Ладеном и его «заместителем» египтянином эль‑Завахири. Трансляция этих интервью на западном телевидении была запрещена на том нелепом основании, что в них могут содержаться закодированные инструкции бен Ладена для будущих атак террористов. На самом деле они были запрещены потому, что мягкие черты бен Ладена разрушали созданный средствами массовой информации образ его как воплощения зла.

Теперь на Катар оказывают сильное давление, принуждая его что‑нибудь сделать с «Аль‑Джазирой». Посол США Морин Квинн вручила министру иностранных дел составленную в достаточно сильных выражениях жалобу, которая не имела особых последствий. В октябре Колин Пауэлл был послан в Катар с целью припугнуть эмира, но эмир вновь встал на защиту прессы и подчеркнул, что государство не может вмешиваться в то, что, как он сказал, является «частной коммерческой деятельностью». Американских официальных лиц, которые встретились с руководителями «Аль‑Джазиры», вежливо выслушали и сказали им, что канал с удовольствием возьмет интервью у американского президента или его единомышленников: Тони Блэра и представителей администрации Буша Кондолизы Райс и Колина Пауэлла. Им было предоставлено неограниченное время для разъяснения своей точки зрения. Сказать, что эти передачи совсем не оказали влияния на арабское общественное мнение, было бы преувеличением.

Когда началась бомбардировка Афганистана, «Аль‑Джазира» стала единственной телевизионной сетью, посылавшей из этой страны регулярные сообщения. Вот тут‑то и начался головокружительный взлет ее популярности. За материалом, отснятым этим каналом, охотились, покупали его, тщательно редактировали и показывали по Си‑Эн‑Эн, Би‑Би‑Си и всем крупным европейским телеканалам. Потом в Кабуле разбомбили здание, которое канал использовал как временную телестудию, как раз в тот момент, когда журналист Би‑Би‑Си, воспользовавшись ее оборудованием, начал передачу в прямом эфире. Он оказался на полу, а зрители у экранов своих телевизоров оказались живыми свидетелями «второстепенной бомбежки». Когда силы НАТО в 1999 году избрали целью белградскую телестудию, Клинтон и Блэр признали, что эта бомбардировка была преднамеренной, и оправдывали ее тем, что из телестудии транслировалась «намеренно искаженная информация». Катар вряд ли можно было отнести к категории врагов, поэтому 50 «независимых» экспертов были гораздо осторожнее, когда дело дошло до объяснений причин бомбардировки в Кабуле. Они заявили, что здание было избрано целью, поскольку была получена информация, что в нем обосновались боевики, принадлежащие к «Аль‑Каиде»; специалисты не знали, что там находится база «Аль‑Джазиры».

То огромное влияние, которое получила «Аль‑Джазира», связано с освещением этим телеканалом американской «войны с террором». После того как израильские танки, в очередной из множества раз после 11 сентября, вошли в Наблус, канал рассказал о следующем инциденте (здесь приведено описание событий по материалам палестинской правозащитной организации «ПРАВО»): Халеду Сифу (41 год), который женат и имеет четверых детей, позвонили на сотовый телефон. Чтобы слышимость была лучше, он вышел на балкон. В тот момент, когда он стоял на балконе, израильские солдаты убили его выстрелом в голову. Услышав выстрел, Мухаммад Фарония, который женат и имеет шестерых детей, вышел на балкон. Израильские солдаты открыли огонь по Мухаммаду Фарония, ранив его в грудь и брюшную полость. Брат Мухаммада, Махмуд Фарония, старался спасти брата, но израильские солдаты наставили на него оружие и не дали ему этого сделать. Мухаммад истек кровью и умер. По свидетельствам очевидцев, израильские солдаты намеренно оставили Мухаммада Фаронию истекать кровью в течение почти девяноста минут.

Ежедневное освещение «Аль‑Джазирой» историй, подобных этой, резко отличается от новостей, которые показывают в Европе, не говоря уже о Соединенных Штатах. Канал Си‑Эн‑Эн завоевал популярность во время Войны в Заливе благодаря работе его собственного корреспондента Питера Арнетта, который оставался в Багдаде и сообщения которого о жертвах среди гражданского населения и бомбежках невоенных объектов приводили власти США в бешенство. В результате правительства западных стран сейчас намного тщательнее контролируют доступ к информации во время военных конфликтов. Более того, они готовы остановить всякого, кто освещает события, о ходе которых они стараются умолчать.

Однако, потерпев неудачу в попытках обуздать «Аль‑Джазиру», США сейчас пытаются имитировать ее успех. Поскольку война в Ираке неминуема, были планы открыть на Аравийском полуострове спутниковый канал на средства Информационной службы США, к сведениям которого можно будет добавить специальную информацию Си‑Эн‑Эн и Всемирной службы Би‑Би‑Си. Израильтяне уже реализовали собственную версию такого канала, но без особого успеха.

Тот, кто придерживается мнения, что арабам промывают мозги, и все, что нужно, чтобы направить их на путь истинный, – это регулярно вводить им дозы Буша и Блэра, – игнорирует существующую в регионе реальность. Однако «заговор» простирается намного дальше.

 

– Как они назовут свой канал? – спросил я Файзала аль‑Касима. – «Империя»?

– Нет, – сказал он, – название для него уже есть. «Аль‑Хакикат».

 

Это переводится в точности как «Правда» и напоминает о советской газете.

Существует, однако, и новая возможность. Как только американцы преуспеют в оккупации Ирака, в «Правде» не будет никакой нужды, поскольку после небольшой перенастройки грубый «Голос Багдада» станет сладким «Голосом Америки».

Никто и нигде в арабском мире не поддерживает эту войну. Все единодушны в том, что если война начнется и американцы ее выиграют, то, вместо того чтобы устрашить арабский мир, это приведет к быстрому росту массовой поддержки террористических группировок. Многие арабские интеллектуалы видят в Израиле того библейского осла, челюсть которого позаимствовал американский Самсон, чтобы сокрушить реальных и воображаемых врагов Империи. Существует также распространенное мнение, что открытие «третьего фронта» этой бесконечной войны может иметь гораздо более серьезные последствия, чем те мифические террористические движения в Афганистане, которые уже дестабилизировали Юго‑Восточную Азию и Саудовскую Аравию. Последствия вторжения в богатое нефтью арабское государство с тем, чтобы создать там марионеточный режим, не поддаются количественному исчислению.

Каков же балансовый отчет «войны с террором»? С помощью его же пакистанских создателей режим «Талибан» был свергнут без серьезной борьбы, хотя под бомбами погибло около трех тысяч ни в чем не повинных афганских мужчин, женщин и детей. Для западных стран эти жизни – ничто, по сравнению с жизнями тех американских граждан, которые погибли в Нью‑Йорке и Вашингтоне. В Кабуле не будет построено никаких мемориалов невинным жертвам. Пытки и массовые казни узников этой «антитеррористической» войны не заставляют либеральных сторонников «гуманных войн» даже пошевелиться. Однако, помимо всего прочего, главная цель военной операции, которая состояла в захвате («живым или мертвым») Усамы бен Ладена и его сообщников и их физическое уничтожение, до сих пор не достигнута. 16 июня 2002 года «Нью‑Йорк Таймс» сообщила: «Как заявили официальные лица, секретные расследования наличия угрозы со стороны “Аль‑Каиды”, которые ведут сейчас ФБР и СИС, привели к выводу, что посредством войны в Афганистане не удалось снизить угрозу Соединенным Штатам. Напротив, эта война, вероятно, усложнила борьбу с терроризмом, распылив потенциальных нападающих по более широкой географической области».

Империалистическая оккупация Афганистана не привела ни к стабильности, ни к миру, ни к процветанию в регионе. Символичен тот факт, что ставленник США, глава афганского правительства Хамид Карзай, попросил и получил личную охрану, состоящую исключительно из американских солдат. Он не чувствует себя в безопасности под охраной афганцев, принадлежащих к его собственному племени. Доверия не хватает всем. Те фракции Северного альянса, которые правят за пределами Кабула, не любят Карзая и разделались бы с ним за одну ночь, если бы могли это сделать, не боясь ответных авианалетов. Чтобы спасти этот режим, Соединенные Штаты должны будут сохранять постоянное военное присутствие в стране. Другими словами, демократия, права человека и социальные гарантии сейчас так же недостижимы для Афганистана, как и много лет назад.

«Более широкая географическая область» включает в себя и соседний Пакистан. Новый военный диктатор страны генерал Первез Мушарраф является верным союзником Вашингтона, 19 сентября 2001 года он пришел на телевидение, чтобы проинформировать народ Пакистана о том, что его страна будет стоять, или вернее, летать плечом к плечу с Соединенными Штатами, бомбардируя Афганистан. Заметно побледневший, моргающий и потеющий, он был похож на человека, который только что подписал собственный смертный приговор; и действительно, с тех пор было уже две попытки покушения на его жизнь. Более того, в октябре 2002 года на официальные посты в двух пакистанских провинциях на границе с Афганистаном были избраны исламисты[2].

«Война с террором» дестабилизировала Юго‑Восточную Азию, однако еще больше укрепила позиции Израиля. Если бы Соединенные Штаты действительно задались целью перекрыть поток рекрутов, текущий в такие организации, как «Аль‑Каида», они бы серьезно занялись тем, чтобы положить конец оккупации Палестины. Ариэля Шарона в его стремлении уничтожить политическое единство палестинцев, которое израильский историк‑диссидент Барух Киммерлинг назвал «политицидом», поддержали Буш, Чейни и Рамсфилд. «Карт‑бланш», врученная Израилю Сенатом и Палатой представителей США, является беспрецедентной в истории новейшего времени. Результат налицо. С сентября 2001 года свыше 100000 палестинских беженцев прибыли в Иорданию. Шарон даже не пытается скрывать тот факт, что его целью является тотальная этническая чистка («перемещение») палестинцев с Западного берега. Газа будет превращена в современный эквивалент индейской резервации. Этого он добивается прямой физической силой, делая повседневную жизнь палестинцев, живущих на оккупированных территориях, невыносимой.

Даже если эти планы сбудутся, утверждать, что это поможет разгромить «терроризм» – просто неудачная шутка. Жестокое наказание, которому подвергаются палестинцы за отказ признать Израиль своим сюзереном, каждый день предстает взору арабского мира на экранах телеканала «Аль‑Джазира». До сих пор арабы смотрели на это и страдали молча, но их пассивность обманчива. Гнев нарастает, и в каждой столице имеются признаки недовольства, а в Саудовской Аравии и Египте прошли крупные демонстрации. Когда «война с террором» распространится на Ирак, в регионе произойдет всплеск недовольства.

Кроме того, есть еще и собственная «война с террором» полковника Путина в Чечне. Все просто, как азбука: есть маленькая страна, которую лишают права, пожалованного всем бывшим членам Советского Союза. Если Кыргызстан, Украина, Беларусь, Грузия, Армения и Азербайджан имеют право стать независимыми государствами, почему этого права лишена Чечня? Отчасти из‑за нефти, а отчасти из‑за великорусского шовинизма, за который держится слабый и коррумпированный слой русских политиков, стремящихся сохранить контроль над этой страной. Разрушение Чечни намного хуже, чем все то, что случилось в Косово и до, и после войны НАТО в Югославии. Столицу Чечни Грозный, где жили как чеченцы, так и русские, сровняли с землей. От школ, больниц, библиотек и жилых домов остались сейчас одни воспоминания. Число жертв среди гражданского населения, если не подвергать сомнению имеющиеся цифры, составляет, по меньшей мере, 15000 человек. Обезумевших чеченских националистов, привлекающих внимание к своему делу актами террора, убивают после того, как при помощи химического оружия делают их недееспособными. Многие русские заложники погибли в результате применения химического оружия, которым собственное правительство «защищало» их от террористов. И в этом перевернутом с ног на голову аморальном мире Путина публично поддерживают большой Буш и маленький Блэр. Плечом к плечу в «войне с террором».

После событий 11 сентября Соединенные Штаты получили в западном мире почти всеобщую поддержку, они завоевали симпатии государств и правительств, а также западных интеллектуалов, когда вступили в войну в Афганистане. Это единодушие, подпорченное разногласиями по «палестинскому вопросу», сейчас, в связи с новой войной в Ираке, разъедают серьезные проблемы. Здесь, в отличие от Боснии, Косово и Афганистана, мнение Запада неоднозначно. Немногие европейские лидеры, кроме Блэра и Берлускони, в восторге от новой войны. Вряд ли несогласные послужат США помехой, а некоторые из них закончат тем, что станут поддерживать эту военную авантюру, но они прекрасно осознают, что в Европе ширится массовое антивоенное движение. В Италии и Британии оно мощнее, чем в других местах, однако эта мощная сила вполне может распространиться по всему континенту.

А как насчет тех интеллектуалов, которые раньше критиковали империализм, а теперь попались в ловушку из‑за событий 11 сентября? Многие стали теперь громогласными сторонниками американского империализма. В данном случае я имею в виду не Салмана Рушди, Мартина Амиса и прочих, когда‑то подвизавшихся в либеральной прессе по обе стороны Атлантики. Они вряд ли переменятся. Решение Рушди позировать для обложки французского журнала, завернувшись в звездно‑полосатый флаг, возможно, просто временное помрачение рассудка. Его вновь обретенная любовь к Империи может оказаться такой же кратковременной, как и обращение в ислам. Нет никаких признаков того, что это происходит, однако надежда умирает последней…

Нет, меня больше интересует другая часть общества: те мужчины и женщины, которые когда‑то активно работали в левом движении. Некоторые из них совершили стремительный марш‑бросок: с отдаленных окраин радикальной политики в прихожие Государственного департамента США. Как большинство перебежчиков, они демонстрируют свою агрессивную самоуверенность. Отточив свое полемическое и идеологическое мастерство в рамках левого движения, они теперь обратили его против своих старых соратников, и именно поэтому они стали полезными Империи «болванчиками». Их используют и выкинут. Те немногие, которые все еще мечтают стать сомалийской, пакистанской, иракской или иранской копиями афганской марионетки, Хамида Карзая, тоже, вероятно, разочарованы. Очередь длинна, трансплантация на другом континенте стоит дорого, и операция может не удаться. А что еще более важно – до власти могут быть допущены только испытанные, проверенные агенты. Большинство бывших марксистов‑маоистов‑троцкистов еще не прошли освидетельствование и не получили «сертификат соответствия». Чтобы его пройти, они должны полностью переписать страницы своего прошлого и признать, что были неправы, поддерживая в те или иные времена старых врагов Империи на Кубе, во Вьетнаме, Анголе, Индонезии, Афганистане, на арабском Востоке и т. д. Другими словами, они должны пройти тест Давида Горовица. Горовиц, сын старых коммунистов и биограф покойного Исаака Дойтчера, подверг свое мировоззрение самой изумительной чистке, которую видела Америка постсемидесятых годов. Сегодня он – лидер правых полемистов, постоянно развенчивающий мягкотелых либералов, мостящих дорогу для еще более низменных личностей в стане левых.

По сравнению с ним Кристофер Хитченс все еще должен казаться маргинальной и несколько фривольной фигурой, хотя его нынешний соратник Канан Макия, определенно, прошел бы тест Горовица. В отличие от Хитченса, который в 1990 году резко возражал против Войны в Заливе, Макия, англо‑иракский фаворит из крыла Ричарда Перла в Государственном департаменте, выбрал тот же самый год для того, чтобы переметнуться в стан противника. Хотя он, во всяком случае, последователен. Поскольку он был сторонником оккупации Ирака на японский манер, то его потряс тот факт, что Буш отказался от роли Освободителя и стал действовать в том духе, которой тогда считался отвечающим жизненно важным интересам США, а именно – оставил Саддама у власти. Но если Макия и был раздосадован таким предательством, то теперь, когда его представляют в ток‑шоу по обе стороны Атлантики и в программах новостей как «голос Ирака», он не подает и виду, что был чем‑то недоволен. Однако у меня такое чувство, что даже теперь его амбициям не позволяют реализоваться, он стал слишком нетерпелив. Представленный либеральной лондонской газетой «Гуардиан» как «самый выдающийся иракский мыслитель‑диссидент», Макия провозгласил: «11 сентября установило целиком и полностью новый стандарт относительно того, чего можно было бы достичь, и если вы в террористическом бизнесе, вы начинаете с того, что много думаете. Вам понадобятся союзники. А если вам понадобятся союзники в террористическом бизнесе, вы обратитесь за помощью к Ираку».

Эта, весьма далекая от того, чтобы быть выдающейся мыслью, абсолютная чушь, высказывать которую постыдилось бы большинство уважающих себя офицеров разведки по любую сторону Атлантики. Но Макия будто бы лишился рассудка. Он так страстно стремится полететь вместе с ребятами из 82‑й воздушно‑десантной дивизии, что его способность выписывать одно над другим замысловатые утверждения, не подкрепленные какими бы то ни было эмпирическими фактами, не имеет никаких границ. Ни одной разведывательной службе США не удалось доказать, что Ирак имеет хоть какое‑то отношение к событиям 11 сентября. Попытки Тони Блэра заставить британских разведчиков изготовить досье, доказывающее эти связи, неожиданно привели к неприятным последствиям для него самого. Может быть, следовало проконсультироваться с «самым выдающимся иракским мыслителем», но поскольку таких связей не существовало, американская администрация, чтобы оправдать войну в Ираке, переключилась на другие проблемы, такие как обладание «опасным оружием».

13 сентября 2001 года Хитченс начал с глубокомысленного заявления, что «аналитический момент» должен быть «на неопределенное время отложен», но тем не менее связал нападения 11 сентября с прежней политикой Соединенных Штатов и критиковал Буша за то, что тот спутал терроризм с войной. Однако очень скоро Хитченс переключился на осуждение тех, кто выступал с такой же, но гораздо более острой критикой, и начал рассуждать о предполагаемых «фашистских симпатиях мягкотелых левых» – Ноама Хомского, Гарольда Пинтера, Гора Видала, Сьюзен Зонтаг, Эдварда Сайда и прочих. В последних своих появлениях на телеэкране он был скучен, как бармен из салуна, и ничем не походил на того критика, который сорвал нимбы с голов Киссинджера, Клинтона и Матери Терезы.

Все чаще разглагольствуя в духе помпезных неоконсерваторов, которых сам же когда‑то высмеивал, Хитченс впрягся в телегу самого любимого Пентагоном иракского изгнанника и фаворита нефтяных интересов США, Ахмеда Чалаби. От имени Иракского национального конгресса (ИНК) этот старый мошенник получил в начале 1990‑х годов от СИС от 60 до 70 миллионов долларов. Государственный департамент впоследствии обвинил ИНК в неспособности считать деньги и в том, что ИНК истратил слишком много средств на путешествия его лидеров по миру и поддержание высокого уровня жизни для его членов. Комментатор‑ветеран Арно де Борчгрейв, которого уж никак не упрекнешь в радикализме, написал о том, как Чалаби обжулил свой собственный Иорданский банк:

«Мысль о том, что Чалаби становится “человеком Вашингтона” в Багдаде, никого так не поражает, как иорданских лидеров – и прошлых, и современных. 9 апреля 1992 года Чалаби был приговорен иорданским судом государственной безопасности к 22 годам каторжных работ по тридцати одному обвинению в растрате, воровстве, нецелевом использовании вкладов и спекуляциях с иорданскими динарами. Суд также вынес суровые приговоры и приговорил к штрафам 16 других людей, в том числе нескольких братьев и близких родственников Чалаби, которые были членами совета директоров его «Петра‑банка» или владельцами компаний‑филиалов.

Чалаби, осужденный судом короля Хуссейна, был переправлен через границу в Сирию в багажнике принадлежащего королевскому дворцу автомобиля. Чалаби утверждает, что через границу его перевез бывший кронпринц Хассан. Но и водитель, и подруга Чалаби, организовавшие побег, отрицают это…

А вот чего никто не отрицает, так это того, что третий по величине иорданский «Петра‑банк», принадлежавший Чалаби, лопнул, а около 300 миллионов долларов, лежавших на депозитных счетах, внезапно исчезли…

За 12 лет, прошедших со дня основания Чалаби банка до банковского краха, этот отпрыск богатой и облеченной властью иракской шиитской семьи завоевал себе репутацию контактами на самом высоком уровне. Когда в 1988 году стоимость динара на черном рынке резко упала, в Аммане каждый знал, что один из самых активных покупателей долларов – «Петра‑банк». А когда управляющий Центральным банком Мохаммед Саид Набулши пытался добиться выполнения требования, чтобы банки депозитировали 30 % своих иностранных финансовых активов в Центральном банке в рамках мер по поддержке валюты, «Петра‑банк» оказался не в состоянии выполнить это требование[3].

 

Следует ли из всего этого то, что Чалаби не способен управлять оккупированным Ираком? Напротив. На самом деле этот растратчик, фаворит Хитченса и иже с ним, как нельзя более подходит на роль самого выдающегося политического лидера нового иракского государства. Чалаби уже пообещал провести после «освобождения Ирака», когда он станет (как считает сам) его лидером, две «реформы»: иракская нефть будет приватизирована и передана американским компаниям, кроме того, в течение трех месяцев он признает Израиль. По крайней мере, у этого старого плута нет никаких иллюзий по поводу того, каковы истинные цели войны, которую ведут его хозяева.

Что объединяет всех лояльных к Империи, так это непоколебимая вера в то, что, несмотря на определенные недостатки, военная и экономическая мощь Соединенных Штатов направлена исключительно на реализацию идеи освобождения от тирании, и по этой причине необходимо поддерживать США в борьбе против всех, кто бросает вызов их мощи. Немногие предпочитают Бушу Клинтона, однако они признают, что это тривиальное самооправдание. В глубине души они понимают, что Империя всегда превыше своих лидеров.

А вот о чем они забывают, так это о том, что империи всегда действуют в своих собственных эгоистических интересах. Британская империя умно эксплуатировала антирабовладельческое движение, чтобы колонизировать Африку, точно так же как Вашингтон гуманно выкручивает руки неправительственным организациям (НПО), чтобы распространить сегодня свои новые войны. Однако чрезмерно ретивые сторонники США в континентальной Европе начинают раздражать Чейни и Рамсфилда. В Вашингтоне смеются, когда слышат, как европейские политики рассуждают о реанимации Организации Объединенных Наций.

Империя укрепляет свою мощь, создавая сатрапов, которые принимают ее экономические приоритеты и стратегический контроль. Неолиберальная экономика, навязанная жрецами Международного валютного фонда, довела страны на всех континентах до нужды, а их население – до грани отчаяния. Социальной демократии, которая казалась такой привлекательной во время «холодной войны», больше не существует. Бессилие демократических парламентов и политиков, которые обитают в них с тем, чтобы что‑то изменить, дискредитировали демократию. Дружище капитализм может выжить и без нее.

В то время когда большая часть мира – самыми яркими примерами являются Латинская Америка и Южная Корея – начинает уставать от американского «освобождения», множество либералов словно онемели. Историю не столько переписывают, сколько игнорируют ее существование. Как раз то самое, чего я делать никогда не мог. Даже будучи подростком, я жадно интересовался историей и обнаруживал ее воздействие во всех сферах жизни.

Интересное явление нарушало порядок моих первых визитов в Соединенные Штаты: меня преследовали видения. В отличие от тех, которые являлись Жанне д’Арк, мои видения были призрачного, а не божественного происхождения. Один образ преследовал меня особенно настойчиво. Я смотрел вниз из иллюминатора самолета на обширные пространства и представлял себе тысячи коренных американцев, занятых повседневными делами. Чаще всего они сидели на лошадях, они охотились, или белые захватчики охотились за ними.

Иногда я представлял себе их, спорящих друг с другом в своих селениях о том, как лучше всего дать отпор белым пришельцам.

В первый раз это случилось в конце зимы 1969 года. Я летел из Нью‑Йорка в Миннеаполис. Подо мной лежал толстый ковер слоистого снега, перечеркнутый неправильными линиями деревьев, которые напоминали виселицы. Внезапно я увидел беспорядочную толпу темнокожих мужчин, женщин и детей, их тела были одетые в меха и буйволовые шкуры; солдаты в форме гнали их, как пастухи стадо. Я отвернулся от окна и углубился в недочитанный роман, лежавший у меня на коленях. Когда я ближе познакомился с Соединенными Штатами, эти видения начали блекнуть и вскоре исчезли навсегда. От них остались живые воспоминания, но я больше не вижу их во время путешествий.

Почему эти видения посещали меня? Боюсь, по самой банальной причине. Это был кумулятивный эффект всех вестернов, которые я смотрел во время моей напрасно растраченной в Лахоре юности. Это было в пятидесятые годы. Происходила смена «имперской гвардии». Юнион Джек[4] убрался домой. Постколониальный Пакистан стал реципиентом предметов потребления со звездно‑полосатой маркировкой. Эти предметы являлись символами жесткой или мягкой власти: Голливуд, Элвис Пресли, кока‑кола и военное оборудование.

Мы отчаянно хотели быть современными (а в моем случае еще и антиимпериалистами) и поэтому т. н. мягкая власть жадно потреблялась. Другое дело – как она переваривалась. Я был потрясен, увидев, как много «красных индейцев» регулярно и хладнокровно убивают на экранах кинотеатров «Регал» и «Плаза» в центре Лахора. Они не были для нас «бандитами», и я всегда хотел, чтобы они победили, хотя это и не соответствовало бы исторической правде. Эти видения часто посещали меня. Они вызвали у меня всепоглощающий интерес к истории американских индейцев. Я постоянно выискивал названия их племен в разных энциклопедиях; бродил по букинистическим магазинам и библиотекам, отыскивая все, что было там в наличии. Я очень много думал о них. Позже я прочел, что на языке индейцев сиу «черная гора» звучит как «паха сапа». На моем родном пенджабском языке слово «гора» звучит как «пахар», а «черная» – «сиах». Довольно похоже. Как же эти слова пересекли Сибирский ледяной мост бог знает сколько лет назад? Являются ли они вообще индейскими? Вестерны вызвали множество вопросов, на которые Голливуд никогда не смог бы ответить.

Эти давние мысли о первых обитателях обеих Америк хранились в одной из ячеек моей памяти и вновь впервые изверглись оттуда, когда я посетил США. Чему они научили, эти бесконечные дни, проведенные внутри кинематографической реконструкции жестокого прошлого, истории о когда‑то расширявшейся границе? Какую бы сторону вы ни поддерживали, один факт неопровержим. Власть, установленная поселенцами над коренными обитателями Америки, стала результатом чистого принуждения. Согласия не искали и не желали.

Протестантский фундаментализм подогревал стремление первых поселенцев к перемене мест, и эта идеология, вкупе с более совершенной технологией и ремеслами, стала краеугольным камнем в фундаменте колоний в Новом Свете: «Так Господь повелел своему народу изгонять язычников». В 1637 году фанатики предали огню поселение индейского племени пектоов в Коннектикуте. Четыреста человек из этого племени были сожжены заживо, хотя и пытались спастись. Один из колонистов писал: «Это было страшное зрелище – видеть, как они горят в огне… и ужасны были смрад и вонь; но эта победа стоила такой жертвы, и они вознесли за нее хвалу Господу».

Протестанты не ставили себе целью «цивилизовать» язычников. Этой слабости были подвержены католики – испанцы и португальцы, – которые захватили Южный континент. Оба континента были названы «Америка» в честь флорентийского путешественника Америго Веспуччи, который приплыл с испанской экспедицией в Венесуэлу в 1499 году, а впоследствии с португальцами спустился к побережью будущей Бразилии. Они тоже в больших количествах убивали коренных жителей, но тех было около 57 миллионов, а рабочей силы не хватало. Некоторых пришлось обратить в «истинную веру». После этой очистительной процедуры многократно возросло число смешанных браков. Протестанты, которые остались на Северном континенте, были пуританами и придерживались буквальной интерпретации Ветхого Завета. Они искренне верили, что истребление является самым простым и милосердным решением в отношении инакомыслящих. Такова была Божья воля. Уверенность в своей правоте, которой были отмечены имперские авантюры Америки, присутствовала с самого начала.

Через двести лет после массового убийства в поселении племени пекотов некоторые из самых утонченных поэтов, писателей и интеллектуалов Америки создали произведения в таком же ветхозаветном духе. Послушайте, как великий здравомыслящий ум, Оливер Венделл Холмс с важным видом разглагольствует о ценностях цивилизации! Он называл коренных американцев «наброском, сделанным красным карандашом на холсте перед тем, как изобразить на нем в красках настоящее человечество… Негодные, сэр, негодные! Временная раса, сэр, и ничего более… уходящая со сцены в соответствии с программой».

Пишущий в патриотическом духе Уолт Уитмен, как и многие другие граждане «демократии с крепкими мускулами», восхищался расширением границ новой республики.

Что делать Мексике, бесполезной Мексике, с ее предрассудками, ее пародией на свободу, ее тиранией немногих, что ей делать с великой миссией заселения этого нового мира благородной расой? Это нам выполнять эту миссию… Мы со своей стороны взялись увеличить нашу территорию и мощь не с сомнением, а с верой христианина в божественное таинство.

 

Даже Мелвилла – самого великого из американских романистов – соблазнила эта программа. Однако он, так же как и его друг Хауторн, не мог переварить зверства переселенцев в отношении коренного населения. Подобно Уитмену, он воспевал американо‑мексиканскую войну, но нездоровый патриотизм все же соседствовал в нем с более приличными инстинктами, которые требовали защитить права «туземцев». Это неразрешимое противоречие прослеживается на протяжении всего романа «Моби Дик», впервые опубликованного в 1815 году. Корабль, который рыщет в океане в поисках белого кита, называется «Пикуад». Это племя было почти полностью истреблено, а Мелвилл в определенном смысле обессмертил его название. На заключительных страницах его великого романа мы читаем об американском орле, «эта птица небес с пронзительными апокалиптическими воплями» погружается в воду вместе с проклятым кораблем. И «Пикуад», и орел лежат на дне океана. Кит взял Ахаба.

По сути мир не был установлен даже после кровопускания в период Гражданской войны между Севером и Югом: эпической вагнеровской поэме суждено было стать отчасти мифом, отчасти трагедией. Состарившегося Уитмена переполняло мрачное отчаяние. Чем все это кончится? Однако северное и южное государства всегда были спаяны общей судьбой. На их единстве стоит печать из крови индейцев и филиппинцев. Не все раны Гражданской войны будут залечены, но глобальное пиратство стало целительным эликсиром, хотя и не на любой вкус.

Стало легче, когда внутренняя Империя консолидировалась посредством доктрины президента Монро, в которой заявлялось о намерении контролировать латиноамериканские «задворки Империи» в качестве «жизненного пространства» и конечно же доминировать там. Этот процесс установления гегемонии вдохновлял и германских теоретиков Третьего рейха. Доктриной Монро особенно восхищался Карл Шмидт, который черпал воду из того же колодца, чтобы оправдать нацистский порядок в Европе, – «"Grossraum", или «расширение жизненного пространства».

Модель того, что надлежит делать диссидентам, была создана в последнем году девятнадцатого столетия. Более ста лет назад Марк Твен, шокированный шовинистской реакцией на «боксерское восстание» в Китае и оккупацией Соединенными Штатами Филиппин, ударил в набат. Империализм стал проблемой. Ему нужно было противостоять. В результате в 1899 году в Чикаго была учреждена Американская антиимпериалистическая лига, число членов которой в течение двух лет достигло полумиллиона человек. Ее члены‑основатели, среди которых были Марк Твен и Т.У. Хиггинсон, подвергались яростным нападкам в борьбе против Л.Э. Райта, второго генерал‑губернатора Филиппин. Тот когда‑то сражался за Конфедерацию и не нуждался в том, чтобы его учили, как обращаться с филиппинцами.

Журнальные статьи и памфлеты для Лиги писали самые талантливые писатели и мыслители Америки, в том числе Генри и Уильям Джеймс, У.Э.Б. Дюбуа, Чарльз Эллиот Нортон, Уильям Дин Хоулз и Фредерик Дуглас‑младший. Они писали эссе, короткие рассказы и стихи и стояли с Твеном плечом к плечу, протестуя против империалистических войн. В ноябре 1916 года, накануне вступления США в Первую мировую войну, «Харпер Мансли», который был тогда, как и сейчас, рупором здравого смысла среди безумия, опубликовал едкое эссе Марка Твена. «Горластая горстка», о которой писал Твен, до сих пор с нами:

«Горластая горстка», как обычно, будет ратовать за войну. Проповедники будут возражать сначала осторожно и осмотрительно; великая и могучая тупая масса нации протрет свои заспанные глаза и попытается увидеть, почему должна быть война, и скажет честно и негодующе: “Это несправедливо и бесчестно, и в этом нет никакой необходимости”.

Тогда Горстка загорланит еще пуще. Какая‑то часть честных людей с другой стороны будет спорить, письменно и устно приводить причины, по которым она против войны, и сначала их будут слушать, и им будут аплодировать, но долго это не продлится. Их перекричит Горстка, и антивоенная аудитория начнет таять и терять популярность.

Вскоре вы увидите интересные вещи: ораторов, которых камнями сгоняют с трибуны, орды разъяренных людей, подавляющих свободу слова, и в глубине души действующие всегда заодно с теми, кто побивает камнями ораторов. И вот уже вся нация – и проповедники, и все остальные – испустит боевой клич; сама нация хрипло загорланит и затопчет любого честного человека, который рискнет открыть рот; и вскоре такие рты перестанут открываться.

Вслед за этим государственный муж выдумает дешевую ложь, возложив вину на страну, которая подвергается нападению, и каждый обрадуется этим успокаивающим совесть лживым утверждениям, и будет усердно повторять их, откажется слушать любые опровержения, и, таким образом, скоро убедит самого себя, что война справедлива, и будет благодарить Бога за то, что стал намного лучше спать после этого абсурдного самообмана»[5].

 

Пролог

 

«Благородство великих людей должно оцениваться милосердием и той помощью, которую они оказывают людям низкого ранга, или не оцениваться совсем. А насилие, тирания и вред, который они причиняют, их величием не ослабляется, а усугубляется, потому что они меньше всего нуждаются в том, чтобы совершать такие поступки. Последствия пристрастности по отношению к великим проистекают следующим путем: безнаказанность рождает высокомерие; высокомерие – ненависть, а ненависть – страстное желание низвергнуть все это угнетающее державное величие».

"Томас Гоббс «Левиафан», 1651 год

 

 

О трагедиях всегда говорят так, как будто они происходят в вакууме, но на самом деле каждая трагедия обусловлена окружающей обстановкой на местном или глобальном уровне. События 11 сентября не являются исключением. Не существует ни одного точного и однозначного доказательства в отношении того, кто приказал нанести удары по Нью‑Йорку и Вашингтону и когда такой план был впервые поставлен на обсуждение. Эта книга не имеет непосредственного отношения к тому, что случилось в тот день. Ливень изображений и описаний в средствах массовой информации сделал эти события самыми реальными, самыми глобальными и самыми освещаемыми актами насилия за последние пятьдесят лет.

Я хочу написать об истории, которая предшествовала этим событиям, о мире, к которому относятся как к чему‑то враждебному и запретному в культуре, провозглашающей добродетелью невежество, создающей культ глупости и преподносящей настоящее как безальтернативный процесс, внедряя в наше сознание мысль о том, что мы живем в раю, где защищают интересы потребителей.

Мир, в котором разочарование порождает апатию и по этой причине эскапистские фантазии всех сортов, поощряется власть имущими. Углубляющийся кризис в Аргентине, символ тупика, в который зашел рыночный фундаментализм, достиг пика 5 сентября 2001 года. Его проигнорировали. Последовало восстание, в котором приняли участие представители всех классов. За две недели сменились четверо президентов.

Самодовольство этого мира было жестоко поколеблено событиями 11 сентября 2001 года. То, что произошло, – тщательно спланированное террористическое нападение на символы военной и экономической мощи США, – пробило брешь в безопасности материковой Северной Америки. Это событие, которого не боялись, даже не представляли себе те, кто разрабатывал для Пентагона сценарии военных игр. Психологический шок был беспрецедентным. Субъекты Империи нанесли ответный удар.

Я хочу спросить, почему так много людей в неисламском мире остались равнодушными, когда это случилось, и почему многие радовались леденящим кровь словам Усамы бен Ладена: «Америке волей всемогущего Аллаха нанесен удар в жизненно важные органы», В никарагуанской столице Манагуа люди молча обнимались. В Порто‑Алегре, в глубокой провинции на юге Бразилии, большой концертный зал, набитый молодыми людьми, взорвался гневом, когда чернокожий гастролер – джазовый музыкант из Нью‑Йорка – настоял на том, чтобы начать свое выступление с исполнения «Боже, благослови Америку». Зрители в ответ скандировали: «Усама! Усама!» Концерт пришлось отменить. Радовались на улицах Боливии. В Аргентине матери, которые годами выходили на демонстрации, чтобы узнать, как и когда местная военщина вернет им их детей, отказались присоединиться к срежиссированному официальными лицами трауру. В Греции правительство запретило публикацию результатов опросов общественного мнения, которые показали, что на самом деле подавляющее большинство греков одобряет нанесение ударов по США, а футбольные болельщики отказались соблюсти две минуты молчания.

До Пекина новости дошли ночью, слишком поздно, чтобы устроить что‑нибудь, кроме нескольких праздничных фейерверков. Но в последующую неделю реакция китайцев стала яснее. В то время как Политбюро в течение двадцати четырех часов отмалчивалось, официальное агентство новостей «Синьхуа» показало о событиях 11 сентября в короткой видеозаписи, сопровождавшейся легкой голливудской музыкой, этим видеороликом можно было вполне развлечься в свободное время. Во втором видеоролике изображение событий перемежалось кадрами из «Кинг‑Конга» и других голливудских фильмов ужасов. Пекинские студенты, у которых «Нью‑Йоркер» брал интервью, открыто выражали свой восторг. Некоторые из них напомнили шокированным журналистам о вялой реакции Запада, когда самолеты НАТО разбомбили китайское посольство в Белграде. Было убито всего шесть китайцев, по сравнению с тремя тысячами убитых в Нью‑Йорке, однако студенты твердили, что для них эти шестеро значат не меньше, чем те три тысячи для американцев.

Необходимость объяснить эту реакцию не означает оправдать зверства 11 сентября 2001 года. Это попытка пойти дальше примитивного аргумента США, что «они ненавидят нас, они завидуют нашим свободам и нашему богатству». Дело совсем не в этом.

Мы должны понять то отчаяние и ту фатальную экзальтацию, которые побуждают людей жертвовать собственными жизнями. Если западные политики проигнорируют причины трагедии и будут вести себя так же, как раньше, повторение 11 сентября неизбежно. Моральное поругание оказывает некоторое терапевтическое действие, но как политическая стратегия оно бесполезно. Слегка замаскированные моральными соображениями войны, начатые из мести и в самый острый момент, помогут ненамного лучше. Борьба с тиранией и принуждением посредством тирании и принуждения, сражение с требующим тотального единомыслия жестоким фанатизмом такими же фанатичными и жестокими методами не будет способствовать делу справедливости и не принесет демократии. Насилие может вызвать только новый виток насилия.

Капитализм создал единый рынок, но не стер различий между двумя мирами, которые противостоят друг другу вдоль демаркационной линии, впервые появившейся в XVIII веке и институализированной в XIX веке. Почти весь XX век предпринимались попытки выйти за пределы этого жесткого разделения двух миров посредством революций, войн за национальное освобождение или комбинации того и другого, однако в конечном итоге капитализм оказался хитрее и эластичнее. Победа одного из этих миров превратила его в мировой склад богатств и сосредоточила в его руках неконтролируемую военную мощь. Другой мир, за исключением одной лишь Кубы, управляется элитами, которые либо служат первому миру, либо стремятся ему уподобиться. Такая смычка политики и экономики приводит к фатальным последствиям. Народу, лишенному возможности что‑либо изменить, постоянно напоминают о его слабости. На Западе обычным ответом на это является погружение в рутину, которая доминирует в повседневной жизни. В восточном мире люди нервничают и негодуют, чувствуя все большую и большую безнадежность, умножается злоба, разочарование и безысходность. Люди больше не могут рассчитывать на помощь государства, закон покровительствует богатым. Поэтому все больше отчаявшихся людей в поисках чего‑то, делающего их существование более значимым, или просто желая разорвать рутинную монотонность, начинают жить по своим собственным законам. Таким образом, в неофитах, готовых на все, не будет недостатка. Пропаганда подвига, а это именно то, за что слабые почитают сильных, будет иметь успех. Это ответ отдельных личностей миру, который их больше не слушает, политикам, которые стали статистами, корпорациям, которых интересует только прибыль, и глобальным сетям средств массовой информации, которыми владеют все те же корпорации и которые находятся от них в такой же зависимости, как и политики. Это то экзистенциальное убожество, которое создает опасность и воспитывает смертельную ненависть. Если эти повреждения не ремонтировать, то спорадические вспышки насилия будут продолжаться и станут только интенсивнее.

Акты насилия зависят не от желания отдельного лидера, как бы харизматичен он ни был, не от структуры отдельной организации, не от существования отдельно взятой страны или фанатизма целого региона, где верующих греют видения о славной жизни после смерти. Насилие, к несчастью, следствие системного кризиса. В разных частях земного шара оно принимает разные формы. И не нужно думать, что основная масса насилия направлена против Соединенных Штатов. Религиозные фанатики всех видов также жестоко обращаются со своими братьями по вере, например к тем, чья религиозная чистота внушает им подозрения, или к тем, кто недостаточно энергичен в поисках Бога и в результате более критичен к предрассудкам или бессмысленным ритуалам.

Существует универсальная истина, которую необходимо осознать и ученым мужам, и политикам: рабы и крепостные не все время покоряются своим хозяевам. Снова и снова в переворотах и восстаниях, которые переживает мир со времен Римской империи, определенная комбинация событий приводит к неожиданному всплеску насилия. Почему в XXI веке должно быть иначе?

Я хочу написать об исламе, его мифологии, происхождении, истории, культуре, его разнообразии и течениях. Почему он не подвергся Реформации? Как стал таким косным? Должна ли интерпретация Корана являться прерогативой исключительно ученых‑теологов? Что представляет собой исламская политика сегодня? Какие процессы приводят к господству того или иного течения в мире ислама? Можно ли изменить или расширить границы исламского фундаментализма? Некоторые из этих вопросов изучены, и есть надежда на дальнейшее обсуждение и дискуссии как внутри исламского мира, так и за его пределами.

Во избежание возможного непонимания необходимо сделать короткое признание. Религиозные верования не сыграли в моей собственной жизни никакой роли. С пяти‑шести лет я стал агностиком. В двенадцать лет я сделался убежденным атеистом и, как многие мои друзья, вместе с которыми я вырос, остаюсь им и поныне. Однако я вырос в исламской культуре, и это обогатило мою жизнь. Вполне можно быть частью какой‑либо культуры, не будучи при этом верующим.

Историк Исаак Дойтчер имел обыкновение именовать себя неиудейским иудеем, идентифицируя себя с вековой традицией интеллектуального скептицизма, символами которого являлись такие мыслители, как Спиноза, Фрейд и Маркс. Я много думал об этом и в соответствующих случаях называю себя немусульманским мусульманином, но этот термин не слишком подходит. Звучит неуклюже. Не следует думать, что исламу не хватает светских интеллектуалов и художников. Только в прошлом веке появились такие поэты, романисты и режиссеры, воспитанные в исламской культуре, как Назым Хикмет, Фаиз Ахмед Фаиз, Абдар‑Рахман Муниф, Махмуд Дарвиш, Фазиль Искандер, Наджиб Махфуз, Низар Каббани, Прамудья Ананта Тур, Джабрил Диоп‑Мамбети и многие другие. В социальных науках нет никого, равного им. Критика религии всегда безусловна, поэтому интеллектуальная жизнь зачахла, сделав сам ислам статичной религией, обращенной в прошлое.

Я родился мусульманином. Мой дядя по матери, которой всегда считал (впрочем, совершенно безосновательно), что ислам является основным источником моральной силы для нищих крестьян в нашем фамильном владении, бормотал священное откровение мне в правое ухо. Это был 1943 год. Место действия – Лахор, находившийся тогда под властью Британской империи. Лахор был космополитичным городом: мусульмане составляли большинство населения, второе место занимали сикхи, третье – индусы. Силуэт старого города определяли мечети, храмы и гурдварасы. Трагедия была близка, но никто этого не осознавал, через четыре года она предстала в виде кровавого муссона.

В том августе, когда старая Британская империя ушла окончательно, а Индия была разделена на части, мне не исполнилось еще и четырех лет. Государство Пакистан было отдано мусульманам Индии, несмотря на то что большинство из них или не интересовались этим, или вообще ничего не понимали. Слово «Пакистан» буквально означает «земля чистых», что стало причиной большой радости для всей страны, особенно для добровольных беженцев. Лично у меня нет никаких детских воспоминаний о разделении. Совершенно никаких. Конфессиональная чистка, которая ознаменовала этот год для всего северо‑востока Индии, на моем детстве отрицательно не сказалась. Лахор изменился полностью, поскольку великий субконтинент был разделен по религиозному признаку. Многие сикхи и индусы были вырезаны соседями. Те, кто выжил, бежали в Индию. Мусульман в городах Северной Индии постигла та же судьба. Такие разделения, как это часто бывает, обусловлены не религией, хотя ее присутствие дополнительно разжигает страсти.

Много позже старая кормилица моего отца, необыкновенно добрая и славная, но глубоко религиозная женщина, которая присматривала в детстве и за мной, часто вспоминала, как взяла меня с собой на улицы Лахора, чтобы приветствовать основателя Пакистана Мухаммада Али Джинну. Она купила мне маленькую бело‑зеленую копию эмблемы нового государства с исламским полумесяцем и заставляла меня с энтузиазмом махать ею и скандировать «Пакистан зиндабад!» («Да здравствует Пакистан!»). Впоследствии я никогда не имел желания повторить подобный эксперимент. У меня всегда была аллергия на религиозный национализм или его постмодернистское воплощение – религиозный космополитизм.

В 1947 году мы жили на улице Рейс Корс Роуд в «защищенной» части города, которую британцы обычно называли «цивилизованной». Она была изолирована от густо заселенного старого города. Этот город был построен вокруг старого форта задолго до того, как последний из Великих Моголов, Аурангзеб, построил мечеть Бадшахи (Королевскую мечеть). Некоторые самые древние индуистские храмы также располагались в Старом городе, и там же был погребен пепел великого сикхского правителя – махараджи Ранджита Сингха. Медленно, как это всегда бывает с большими городами, Лахор расширялся, и к Старому городу присоединялись новые кварталы, разрослось кольцо пригородов. Вблизи новых вокзалов специально были построены кварталы для железнодорожников. Вокруг них выросли промышленные предприятия, а за ними – торговые ряды, потом здания Верховного суда и правительства, за которыми располагались «цивилизованные кварталы» с их чистенькими бунгало и большими лужайками. Этот Лахор был административным центром старой провинции Пенджаб, которую британцы имели обыкновение называть «наша военная сила» или «наша Пруссия».

Старый город, со своими узкими улочками, переулками и базарами, которые специализировались на разных потребительских товарах и изделиях, включая еду, всегда волновал гораздо больше. Он, казалось, совсем не изменился со времен Средневековья, и мы, дети, бывало, часто воображали процессию слонов, которые несут могольского императора в его дворец‑крепость, а местные торговцы соперничают друг с другом за то, чтобы именно их товарам было отдано предпочтение в тот вечер, когда император отбирает деликатесы для трапезы.

Чувствовалось, что это – настоящий Лахор. Именно здесь в 1947 году произошло больше всего убийств. Мы находились очень далеко от обезумевших толп, но те, кто жил на краю «цивилизации», иногда слышали вопли жертв. Ходили разговоры о том, что добрые мусульмане укрывают у себя окровавленных сикхов – и мужчин, и женщин. Однако я никогда не слышал криков и не видел крови, а что до этих историй, то их рассказывали гораздо позже.

В моей семье никого не убили. Мы никуда не собирались бежать. Нас не постигла судьба множества беженцев, которые устремились в обоих направлениях. Нам посчастливилось. Мы всегда принадлежали к идеальной, незамутненной «земле чистоты». Нас миновали травмы, трагедии и безграничный страх, который поразил миллионы сикхов, мусульман и индусов в те страшные времена.

Немногие политики с обеих сторон предвидели такое развитие событий. Джавахарлал Неру, со своим националистическим романтизмом, представлял себе независимость исключительно как «назначенную встречу с судьбой», которую долго откладывали, но даже он никогда не предполагал, что эта встреча захлебнется в крови. Основатель Пакистана Али Джинна искренне верил, что новое государство будет маленькой копией светской Индии, с одним‑единственным отличием. Здесь мусульмане будут составлять большинство, а сикхи и индусы – лояльное и в целом довольное меньшинство. Он действительно считал, что сможет по‑прежнему каждый год наведываться в свое любимое поместье в Бомбее.

Джинна был потрясен разгулом варварства, хотя сполна заплатил за все только Ганди. Ганди был одним из самых религиозных националистических лидеров, настаивавший на использовании индуистских верований с целью привлечь на свою сторону индийских крестьян. Ганди был убит фанатиком‑индуистом Натурамом Годзе за то, что после разделения защищал права ни в чем не повинных мусульман. Это прошлое разъедает настоящее и омрачает будущее. Политические наследники повешенного Годзе уничтожили детей Неру и Ганди, сегодня они развернулись в Нью‑Дели. Простые политические события окутаны ядовитым религиозным туманом. История, в отличие от культуры Индостана, обычно не склонна к сантиментам.

Я любил Лахор. К тому времени как я пошел в среднюю школу, мы переехали с Рейс Корс Роуд в собственные апартаменты в большом доме, который мой дед со стороны отца построил для его пятерых детей. Хотя этот дом находился на Николсон‑Роуд, от него было очень близко до крошечных улочек и магазинчиков Кила Гуджар Сингх, района, построенного вокруг маленькой сикхской крепости; здесь преобладали сикхи. Названия улиц не изменились, я никогда не спрашивал себя, что случилось со всеми этими сикхами. В раннем детстве я увлекался запусками змея и игрой в крикет с уличными мальчишками. Еще не поздно было узнать, что праздник Базант, когда в небе Лахора реют змеи разных цветов и форм, а участники праздника стараются запутать веревки и сбить чужого змея, является продуктом индуистской мифологии, которой уже тысяча лет. Но для детей главным было не происхождение баталий воздушных змеев, а качество купленной веревки. В Старом городе были мастера по изготовлению специальных веревок для змеев. Веревка покрывалась смесью мелко истолченного стекла и клея, а потом оставлялась на ночь высыхать. Я был слишком занят, выясняя, достаточно ли у меня денег для покупки на рынке веревки самого лучшего качества, для того, чтобы беспокоиться об истории.

Моя семья – выходцы из Северного Пенджаба, к югу от Пешавара и Хайбер‑Пасс, поблизости от древнего города Таксила. Мои предки принадлежали к семье, издавна владевшей землей и принадлежавшей к племени хаттаров. Как и другие люди их положения, они вынуждены были принимать ту или иную сторону в борьбе за власть в Северной Индии. В своих мемуарах император Джахангир жаловался на их грубость, невоспитанность, заносчивость и, что важнее всего, на их упорный отказ платить ему дань. Это описание похоже на правду. Часто семья разделялась по вопросу о том, кто должен править Пенджабом, причем та или иная часть семьи поддерживала разные стороны. В определенном смысле это было гарантией того, что, кто бы ни был у власти, недвижимость семьи останется в безопасности. Была ли это давняя феодальная хитрость или результат кровной вражды собственников, я так никогда и не узнаю. Может быть, это было одновременно и то, и другое. Мне точно известно, что в 1840 году соперничество между двумя братьями – Сардаром Карам‑ханом и Сардаром Фатех‑ханом – привело к тому, что первый (мой прапрадед) был убит своим младшим родственником.

Они вдвоем отправились на охоту и попали в тщательно подготовленную засаду. В результате лошадь Карам‑хана вернулась домой с окровавленным седлом. Тело было найдено через несколько часов. Как только весть об убийстве распространилась, соседний землевладелец, опасаясь, что следующими по списку будут потомки Карам‑хана, приютил у себя вдову с пятью сыновьями и организовал убийство Фатех‑хана. Через неделю сыновей Карам‑хана взял под свое покровительство генерал Эбботт и обеспечил им защиту Британии. Старший сын, Сардар Мохаммед Хайят‑хан (мой прадед с материнской стороны) остался верен новым правителям. Он собрат своих соплеменников и вместе с кавалерией сражался плечом к плечу с британцами во Второй афганской войне. В этой книге я не буду много писать о нем.

Другая ветвь семьи, «потомки Каина», которые в семейном фольклоре презрительно именовались «меньшими ханами», выступили против британцев на стороне сикхов и были разбиты. Ставший главой семьи Сардар Мохаммед Хайят‑хан постарался, чтобы это поражение было надлежащим образом увековечено. Благодарные колониальные власти зафиксировали его отделение от «порченых» родственников. Успех ударил ему в голову. До этих пор семейный обычай требовал, чтобы землевладельцы не выставляли напоказ свое богатство, а жили скромно. Брат Мохаммеда Хайята, Гуляб‑хан, хотел продолжить эту традицию, но не устоял. В самом центре старой деревни Вах был построен роскошный особняк, который крестьяне могли видеть за много миль. Мой отец как‑то рассказал мне о встрече со старой крестьянской женщиной, которая описывала Мохаммеда Хайята как обыкновенного позёра с «большой головой и большим половым членом». Это описание всегда задевало моего отца, который считал его серьезным преуменьшением.

Индией можно было управлять только с согласия туземных вождей и правителей. Могольские императоры быстро усвоили этот урок. Акбар хотел создать новую религию, которая объединила бы индуизм с исламом. Еще более религиозный Аурангзеб даже не пытался осуществить повальную исламизацию своей армии, более того, некоторые самые способные его военачальники были индусскими вождями.

Когда британцы столкнулись с индийскими реалиями, то поняли, что долго здесь не продержатся без заключения серьезных союзов, несмотря на все свое превосходство, поскольку раджам практически не требовалось британское присутствие.

Мой дед Сикандар Хайят‑хан, лидер Объединенной партии (объединенного фронта мусульманских, индийских и сикхских землевладельцев), был в 1937 году избран премьер‑министром Пенджаба, одного из двух регионов, где партия Индийского национального конгресса Ганди и Неру почти не имела поддержки. Он непоколебимо верил в федеральную Индию, где все меньшинства надлежащим образом защищены. Мой дед умер от сердечного приступа в декабре 1942 года в возрасте сорока девяти лет, но в последний год пребывания на своем посту он успел подписать пакт с Джинной, цель которого состояла в том, чтобы не допустить всплеска жестоких религиозных эмоций со стороны Мусульманской лиги. Если бы он прожил дольше, то, вероятно, попытался бы предотвратить разделение Пенджаба. Но преуспел ли бы он в этом?

Фактически даже Джинна уже в июне 1946 года был готов согласиться на создание федерации, послав в Индию миссию лейбористского правительства. Именно Индийский национальный конгресс сделал принятие этого решения невозможным. Эта неудача привела к тому, что как раз за год до разделения в Восточной Индии начались стычки между индусами и мусульманами. В течение четырех дней августа 1946 года в Бенгалии было убито около 5000 человек, а почти втрое большее количество людей получили ранения. Обстановка в Пенджабе тоже накалилась, поскольку страх победил разум.

В апреле 1947 года моя мать, активный член Коммунистической партии, беременная моей сестрой на последних месяцах, оказалась дома одна. Внезапно в парадную дверь громко постучали. Она поспешила открыть ее и испугалась. Перед ней стоял огромный сикх. Он увидел тревогу на ее лице и все понял. Он хотел только спросить, где находится дом, расположенный на нашей улице. Моя мать показала ему где, сикх тепло поблагодарил ее и ушел. Она сгорала от стыда. Как могла она, радеющая за благо всех людей, отреагировать таким образом? Лахор на протяжении многих столетий был истинно многонациональным и космополитичным городом. Теперь и его граждан поразило безумие.

Джинна представлял себе Пакистан как слияние неразделенного Пенджаба и неразделенной Бенгалии, к которым должны быть присоединены Зинд, Белуджистан и Северо‑Западная пограничная провинция. По этому рецепту в Пенджабе было бы 40 % индусов и сикхов, а в Бенгалии – 49 % индусов. Это было утопическое решение. Как только разгорелись конфессиональные страсти и соседи стали резать друг друга (как и в Боснии пятьдесят лет спустя), сохранить эти провинции едиными стало очень трудно.

«Мне нет дела до того, что вы мне мало даете, – заявил, как сообщается, Джинна в марте 1947 года последнему вице‑королю, лорду Маунтбаттену, – до тех пор, пока вы даете мне это полностью».

Цена разделения оказалась очень высокой: два миллиона убитых, одиннадцать миллионов беженцев. Один из самых талантливых писателей субконтинента Саадат Хасан Манто на языке урду написал шедевр, озаглавленный «Тоба Тек Сингх», рассказ о психиатрической больнице в Лахоре во времена разделения. Когда целые города подверглись этническим чисткам, как чувствовали себя сумасшедшие? Душевнобольным индусам и сикхам сказали, что их перевезут в Индию. Пациенты – индусы, сикхи и мусульмане – разволновались, не желая расставаться, они обнимали друг друга и плакали. Индусов и сикхов заставили сесть в грузовики для перевозки в Индию. Один из них, сикх, был до того переполнен яростью, что, когда транспорт добрался до границы, он отказался перейти ее и умер на демаркационной линии, которая отделяет новый Пакистан от старой Индии. Когда реальный мир поражает безумие, только сумасшедшие остаются нормальными. Душевнобольные понимали, что совершается преступление, и понимали это куда лучше, чем политики, которые на него согласились.

Годом позже, в 1948 году, другой, но сравнимый с этим процесс должен был преобразовать арабский мир. Право на существование получило еще одно конфессиональное государство – Израиль. Вновь сторонники разделения разгромили сторонников объединения. И в Пакистане, и в Израиле отцы‑основатели государства были далеки от конфессиональной политики. Мохаммед Али Джинна был известный агностик, который нарушил большинство запретов своей религии. Бен‑Гурион и Моше Даян заявили, что являются атеистами. Но все же религия использовалась как главный мотив при создании этих двух государств, что шло в разрез с желаниями фундаменталистов. Партия «Джаммат‑э‑Ислами» и ее аналог у иудеев противились образованию этих государств. Впрочем первая быстро отрегулировала свои позиции по данному вопросу, а вторая осталась враждебной к созданию государства Израиль и зачастую выказывала гораздо большую симпатию к обездоленным палестинцам, чем к своим светским противникам.

Масштабы резни в Палестине были не те, что в Южной Азии, однако агрессивность и безжалостность, с которой палестинцев сгоняли с их земель, нанесли такую рану, которая никогда не заживет. Несмотря на все ужасы разделения, ни один из беженцев не остался без государства или без дома. Всех беженцев приняли либо в Индии, либо в Пакистане, а многие из них даже получили от государства компенсацию за утраченную собственность.

Палестинцы, изгнанные сионистскими поселенцами из своих деревень, стали людьми без государства, до конца дней своих обреченными на изгнание или на жизнь в невыносимых условиях в лагерях для беженцев. Ничто не имело такого воздействия на общественное мнение в Пакистане до триумфа Гамаля Абделя Насера в Египте. Это было в 1956 году, когда Израиль присоединился к Великобритании и Франции, чтобы захватить Египет. Тогда я впервые отметил, какое значение имеет это новое государство на Ближнем Востоке для всего региона. До того момента история геноцида евреев затмевала проблемы и беды палестинцев, которые недооценивали или игнорировали.

Я начал осознавать масштаб этой катастрофы, когда в 1967 году в первый раз посетил палестинские лагеря в Иордании и Сирии. Это было через несколько недель после Шестидневной войны. Я был глубоко потрясен ранами, нанесенными палестинским детям, условиями, в которых беженцы принуждены были жить, и историями, которые рассказывали матери, сестры и жены. Ни одна из женщин, с которыми я разговаривал, в этих лагерях, не закрывала лицо, и только немногие покрывали головы платками. Именно тогда я впервые серьезно подумал о двойной трагедии, которая свершилась. Страдания европейских евреев – от погромов в царской России до тотального уничтожения в Освенциме и Треблинке – лежат на совести буржуазной цивилизации. Палестинских арабов заставляют расплачиваться за эти преступления, в то время как Запад вооружал и материально поддерживал Израиль, очищая свою совесть.

Несколько десятилетий спустя я записал беседу с Эдвардом Сайдом в Нью‑Йорке. Мы согласились с тем, что для двадцатого столетия определяющим стал 1917 год. Для меня эпохальным событием была Русская революция[6], для него Декларация Бальфура. Коллапс первой и триумф второй тоже как‑то связаны с тем, что произошло в Нью‑Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 года.

 

Часть I

Муллы и еретики

 

«Великие и могучие империи держатся на религии. Это происходит потому, что суверенную власть может обеспечить только победа, а победа приходит туда, где велика солидарность или имеется единство цели. Сейчас сердца людей объединяет и направляет с Божьей помощью общая религия…»

Ибн‑Хальдун (1332–1406), «Мукаддима»

 

«Если вам снится, что вы занимаетесь гомосексуализмом с молодым человеком, которого вы не знаете, то это знак победы над врагами… однако, если вам снится, что вы занимаетесь любовью с женщиной, когда на самом деле имеете сексуальные отношения с мужчиной, ваши требования к этому мужчине будут удовлетворены, даже если в прошлом он вас унижал… Видеть во сне занятия сексом с каким‑нибудь животным есть знак процветания и долгой жизни…»

Ибн‑Сирин (634–704)[7], «Большой тасфир снов»

 

1

Одно атеистическое детство

 

Я никогда по‑настоящему не верил в Бога. Даже самое короткое время и даже в возрасте от шести до десяти лет, когда я был агностиком. Это неверие было инстинктивным. Я был уверен, что вне нас нет ничего, кроме Космоса. Возможно, это происходило оттого, что мне не хватает воображения. В нежные благоухающие жасмином летние ночи, задолго до того, как в мечетях разрешили использовать громкоговорители, достаточно было наслаждаться тишиной, смотреть в мерцающее небо, считать падающие звезды и внезапно проваливаться в сон. Призыв муэдзина ранним утром был похож на будильник с приятным звонком.

Если ты неверующий, у тебя много преимуществ. Когда работавшие в доме слуги, родственники или двоюродные братья грозили мне Божьими карами – «Если ты будешь так делать, Аллах разгневается» или «Если ты не сделаешь этого или того, Аллах накажет тебя», – я никак не реагировал. Ну и пусть гневается и наказывает, бывало, говорил я себе, но Аллах никогда этого не делал, и я думаю, что именно эта пассивность с его стороны и укрепила мою веру в то, что его не существует. Вот вам пример развития в раннем возрасте скептицизма в качестве побочного продукта вульгарного эмпиризма.

Мои родители тоже были неверующими, также неверующим было и большинство их близких друзей. В нашем доме в Лахоре религия не играла почти никакой роли. Конечно, были и те, кто исповедовал ислам, но даже они делали это как‑то скромно и без всякой суматохи. Во второй половине прошлого века большая часть образованных мусульман приняла современный способ жизни, они осознали, что организованная религия является анахронизмом. Тем не менее отделаться от старых привычек было трудно: поборники добродетели скромно совершали омовения и возносили пятничные молитвы. Они также ежегодно постились в течение нескольких дней, обычно как раз перед появлением молодого месяца, отмечающего конец священного месяца Рамадана. Я сомневаюсь в том, что в больших городах весь месяц постилось больше четверти населения. Жизнь в кофейнях шла своим чередом. Многие говорили, что постились для того, чтобы получить преимущество при раздаче бесплатной еды, которая скупо выдавалась в конце каждого дня поста в мечетях или на кухнях у богачей. В пригородах цифры были несколько ниже, поскольку работать на открытом воздухе без пищи, а особенно без воды, когда Рамадан совпадает с летними месяцами, очень тяжело. Однако окончание Рамадана праздновали все.

Однажды, думаю, осенью 1956 года, когда мне было двенадцать лет, я подслушивал одну послеобеденную беседу у нас дома. Детей, как и слуг, считали глухими и не замечали, что было нам на руку, и мы накопили уйму информации, не предназначенной для невинных детских ушей. В данном случае мою сестру, двоюродных братьев и сестер и меня хорошенько попросили заняться чем‑нибудь где‑нибудь в другом месте. Мы в смежной комнате начали хихикать, когда услышали, как одна тупоголовая тетя с хриплым голосом и костлявый дядя громким шепотом ругают моих родителей: «Мы знаем, что вы неверующие, но этим детям нужно дать шанс… Их надо научить нашей религии».

Рано я расхихикался. Несколько месяцев спустя, был нанят наставник, чтобы учить меня Корану и исламской истории. «Ты здесь живешь, – заявил отец. – Тебе следует изучить эти тексты. Тебе следует знать нашу историю. Впоследствии ты будешь поступать так, как захочешь. Даже если ты отвергаешь все, лучше точно знать, что именно ты отвергаешь».

Совет достаточно разумный, но в то время я расценил его как лицемерие и предательство. Как часто в нашем доме слышал я разговоры об идиотах, чаще всего, родственниках, с их предрассудками, которые ненавидят Сатану, толком не зная, что это такое, и почитают Бога, а у самих просто нет мозгов, чтобы в чем‑то сомневаться. И вот теперь меня заставляли изучать религию. Я вознегодовал и решил саботировать этот процесс.

До меня в то время не доходило, что решение моего отца, должно быть, связано с каким‑то эпизодом из его собственной жизни. Быть может, он вспомнил религиозный эксперимент, которому был вынужден подвергнуться в том же возрасте. В 1928 году, двенадцатилетним мальчиком, он сопровождал свою мать и ее старую кормилицу (самую старшую и самую доверенную горничную моей бабушки) в паломничестве с целью выполнить хадж. Тогда, так же как и теперь, женщины могли посетить Мекку только в том случае, если их сопровождало лицо мужского пола старше двенадцати лет. Мужчины из семьи, но постарше, категорически отказались. Моему отцу, младшему мужчине в семье, не оставили выбора. Старший его брат, самый религиозный член семьи, никогда не позволял отцу забыть это паломничество. Его письма, адресованные моему отцу, всегда приходили с приставкой аль‑хадж (ходжа, паломник) перед именем адресата, что всегда вызывало взрыв веселья за чайным столом.

Десятилетия спустя, когда все поры саудовской элиты начали сочиться нефтедолларами, мой отец часто вспоминал нищету, свидетелем которой стал во время хаджа, и страшные истории, которые рассказывали многочисленные паломники, они не были арабами, и их ограбили по дороге в Мекку. В «донефтяные» времена ежегодное паломничество было одним из основных источников дохода для местных жителей. Часто они пополняли свои скудные средства за счет хорошо организованных нападений на временные жилища паломников. Сама церемония свершения хаджа требует, чтобы паломник пришел в Мекку, завернутый в кусок простой белой ткани, без всякой другой одежды: все ценности нужно было оставлять снаружи. Местные банды особенно умело воровали часы и золото. Вскоре более опытные паломники сообразили, что собой представляют эти «чистые души» Мекки, и начали принимать меры предосторожности, и разразилась война умов.

Путешествие в Святую землю не оказало особого влияния на моего отца. А возможно, как раз оказало, поскольку через несколько лет он стал ортодоксальным коммунистом и оставался таковым всю оставшуюся жизнь. Его Меккой стала Москва. Возможно, он думал, что, занимая мои мысли религией в столь юном возрасте, вызовет и во мне подобную трансформацию. Мне нравится думать, что его истинным мотивом было именно это, а не потворство недалеким членам нашей семьи, компании которых он искал очень редко, поскольку их присутствие всегда очень его утомляло. Ему всегда казалось странным, что молодые и здоровые мужчины и женщины могут тратить так много энергии на ерунду и без всяких угрызений совести проводят так всю жизнь.

Позднее я стал восхищаться своим отцом потому, что он отошел от того, что всегда называл «бессодержательностью феодального мира»[8].

У отца появился интерес к политической теории и практике деятельности политической партии, который заставил его почувствовать и осознать лежащие в основе того и другого реалии, то есть сделать выбор, которого сегодня в исламском мире не существует.

Поскольку я не читал по‑арабски, Коран можно было изучать только посредством зубрежки. Это поразило моего отца как нечто до предела безвкусное, однако предложенное им решение усугубило пытку. Он предложил, чтобы, перед тем как начинать курс обучения Корану, я выучил его священный язык. Я отказался наотрез, оправдывая свое филистерство тем, что это давно был священный язык. О своем отказе я теперь жалею, но свою ошибку так и не исправил.

В назначенный день прибыл мой наставник, Низам Дин, и началась учеба. Благодаря его героическим усилиям я до сих пор могу процитировать первые строки Корана на священном языке – «Алиф лам мим», – а затем священную фразу, означающую: «Эта книга не подлежит сомнению». Низам Дин, к моему величайшему восторгу, сам не был глубоко религиозен. С девятнадцати до двадцати девяти лет он отращивал бороду. В 1949 году он принялся за работу, сбрил бороду и бросил религию ради дела борьбы с империализмом, став поборником левой политики. Как многие другие, он сидел в колониальной тюрьме, и стал сторонником еще более радикальных идей. Однако он никогда не забывал Коран. Еще в декабре 2000 года он часто говорил, что концепция правды в этой книге действительно очень сильна, но ее так и не реализовали на практике, потому что ислам разрушили муллы.

На начальной стадии обучения Низам Дин обнаружил, что, заучивая стихи из Корана, я скучаю, поэтому он даже не пытался обучать меня исламской истории. А жаль! Он мог бы дать им какое‑нибудь необычное толкование; хотя, может быть, и даже скорее всего, он сам мало знал о реальной истории ислама.

Отведенные на обучение часы обычно тратились на обсуждение новейшей истории: националистическая борьба против британского империализма, происхождение терроризма в Бенгалии и Пенджабе, героизм сикхского террориста Бхагата Сингха, который бросил бомбу в здание Законодательной ассамблеи Пенджаба в знак протеста против репрессивного законодательства и массовых убийств в Джалианвала Багх в Амритсаре в 1919 году. Попав в тюрьму, он отказался просить о помиловании.

В тюрьме он отрекся от терроризма как тактики борьбы и стал ближе к традиционному марксизму. Британцы тайно мучили его и казнили в Центральной тюрьме Лахора, в пятнадцати минутах ходьбы от того места, где Низам Дин рассказывал мне его историю. «Если бы он остался жив, – говорил, бывало, Низам Дин, – он стал бы национальным лидером, которого британцы по‑настоящему боялись бы. А теперь посмотри на нас. Только потому, что он был сикхом, мы даже не отметили его мученичество памятником».

Он рассказывал о тех добрых старых временах, когда во всех деревнях, которые теперь находились в Пакистане, жили индусы и сикхи, и об их жизни. Многие его друзья‑немусульмане уехали в Индию. Мы часто обсуждали политиков и никогда не прекращающийся политический кризис в Пакистане.

«Они пигмеи, – говорил мне Низам Дин, еще более повышая свой и без того высокий голос. – Ты понимаешь, что я говорю, Тарик‑джи? Пигмеи! Посмотри на Индию. Видишь разницу? Ганди был гигант. Джавахарлал Неру – тоже!» За эти годы я узнал от Низама Дина об истории, политике и повседневной жизни гораздо больше, чем за все время обучения в школе. Многое из этого легло в основу моего мировоззрения, кое‑что – полезно и ныне. Но наставнику явно не удалось увлечь меня религией.

Эту задачу добровольно взял на себя мой молодой дядя с материнской стороны, который еще в юности отрастил бороду и искал убежища в религии. Его еженедельные визиты в наш дом, о которых он не предупреждал, когда я как раз возвращался из школы, ужасно меня раздражали. Мы шагали по саду, и он елейным голосом рассказывал мне версию исламской истории, которая была так же неубедительна и тупа, как он сам. В нее входили рассказы о бесконечном героизме, о том, как пророк восходил к святости и о карающем Аллахе. Когда он заводил свою волынку, я, бывало, смотрел, на бумажных змеев, которые, паря в полуденном небе, захлестывали веревки друг друга, и мысленно переигрывал проигранную игру в шарики или предвкушал первый крикетный матч, которой Пакистан должен был сыграть против Вест‑Индии, думая о чем угодно, кроме религии. Через несколько недель дядя сдался, объявив, что гены неверующих во мне слишком сильны, чтобы их можно было победить. В глубине души этот хитрый змей лелеял надежду, что хоть что‑то из того, чему он меня учил, все‑таки останется. Он был не прав. Не осталось ничего.

Летом, когда жара на равнинах становилась невыносимой, а школы на два месяца закрывались, мы уезжали к подножию Гималаев, в Натиагали, а потом на крошечный изолированный горный курорт, располагавшийся прямо на хребте в густом сосновом лесу, на который смотрели со всех сторон гималайские пики. Сама природа здесь подчеркивала малые размеры всего прочего. Я подружился с пуштунскими мальчиками и девочками из пограничных городков Пешавар и Мардан. Даже дети из Лахора, которых я редко видел в зимние месяцы, летом становились моими друзьями.

Дружба крепла, поскольку атмосфера гор расслабляла, социальных барьеров не существовало. Я приобретал вкус к полной свободе. У нас всех были любимые места, в том числе и таинственные кладбища с английскими именами на могилах. Меня всегда волновало то, что смерть уносит таких молодых. Была заброшенная деревянная готическая церковь, которую обожгла молния. Из нее открывался один из самых замечательных видов на долину внизу, и мы, дети, время от времени назначали там встречу.

А потом мы увидели сожженные дома. Почему они были сожжены? Я расспрашивал местных жителей, те отвечали небрежно:

 

– Они принадлежали индусам и сикхам. Наши отцы и дядья сожгли их.

– Для чего?

– Конечно, для того, чтобы они больше не вернулись.

– Но почему?

– Потому что мы теперь Пакистан. Их дом был в Индии.

 

Но почему же все‑таки, настаивал я, когда они жили здесь веками, точно так же как ваши семьи, говорили на том же языке, несмотря на различных богов? Обычно местные в ответ глупо ухмылялись и пожимали плечами. Странно было думать, что индусы и сикхи жили здесь, в нижних деревнях, и были убиты. В этом идиллическом мире убийства и поджоги казались нашим юным умам абсолютно абстрактными. Мы знали об этом, но не могли до конца понять, и поэтому не сосредоточивались на этих ужасных событиях, о которых вспомнили гораздо позже. Друзья из Пешавара часто говорили об индийских и сикхских пуштунах, которые эмигрировали в Индию. В тех местах, где жили пуштуны, на ничейной земле между Пакистаном и Афганистаном, осталось немного индусов, и законы племени их защищали. Так же было и в Афганистане (до прихода моджахедов и «Талибана»).

Одним из самых любимых моих уголков в Натиагали было пространство между двумя огромными дубами. Отсюда можно было видеть, как солнце заходит за Нанга Парбат (эта гора занимает третье место после Эвереста и К2), и снег, покрывающий этот пик, становился оранжевым, а затем алым. Холодные ночи были, наверное, еще прекраснее: небо и облака здесь казались гораздо ближе, чем на равнинах. Когда над пиком Нанга Парбат восходила полная луна, она заливала своим светом всю долину. Здесь мы вдыхали ветер, приходящий из Китая, смотрели в направлении Кашмира и любовались луной. Глядя на все это великолепие, было непонятно, зачем кому‑то понадобились многослойные небеса за небосводом, и один самый главный, седьмой слой, которой принадлежит нам одним – исламский рай? В пустыне, наверное, весь мир видится совсем по‑другому.

Эти виды наполняли голову романтическими фантазиями, а не религией. Целыми днями вся наша компания, и мальчики, и девочки, лазала по горам, побуждая диких обезьян к войне за сосновые шишки, которыми мы в них кидали. Местные жители всегда предупреждали нас, чтобы мы не бросали в них камнями. Существовала легенда о том, что в XIX веке офицер британских колониальных войск застрелил обезьяну. Однажды, когда он прогуливался по окрестностям, обезьяны заманили его в засаду и насмерть забили камнями. История о смерти была достаточно реальной, но трудно было поверить в легенду об обезьянах‑убийцах. Женщины этого региона были очень привлекательны, но при этом они не закрывали лицо, так что гораздо более вероятно, что этот англичанин приставал к одной из них и был так жестоко наказан ее родственниками мужского пола. Однако пахари («люди гор») всегда это яростно отрицали: «Ты думаешь, мы могли бы убить белого человека и остаться в живых?» Это осталось для меня неразгаданной тайной, которую можно будет раскрыть будущим летом.

Мы возвращались домой уставшие и довольные, мечтая о ланче. Днем был теннис, прогулки, бридж и конечно же первая юношеская влюбленность. Ночью по лесам в поисках добычи рыскали гепарды и леопарды. Где же во всей этой круговерти найти место для религии?

Однажды, к моему ужасу, моя мать сообщила мне, что, для того чтобы завершить мое обучение Корану, нанят местный мулла из соседней горной деревушки. Она заранее отмела все мои возможные возражения: он будет объяснять, что означает каждый стих. Это была пытка. Мое лето было на грани катастрофы! Я стонал. Я охал. Я протестовал, молил и кипел. Это было совершенно бесполезно. Мои друзья жалели меня, но поделать ничего не могли. Большинство из них подвергались тому же ритуалу.

Муллы, особенно в сельской местности, были объектами едких шуток; в подавляющем большинстве, их считали нечестными, лицемерными и ленивыми. Многие считали, что муллы растят бороды и выбирают духовные занятия не потому, что стремятся к праведной жизни, а просто для того, чтобы зарабатывать на кусок хлеба. Если муллы не были прикреплены к какой‑либо мечети, они жили на добровольные пожертвования, гонорары за обучение Корану и получали бесплатно еду. Однако, анекдоты, которые рассказывали о муллах, касались в большей мере их сексуальных аппетитов, в частности, склонности к маленьким мальчикам определенного возраста. Мулла являлся обычным персонажем рассказчиков и кукольников, которые странствуют по деревням, – это жадный и похотливый злодей, который использует религию, чтобы удовлетворить свои желания и амбиции, унижает бедных крестьян и обманывает их, в то время как перед местным господином пресмыкается. А все их разглагольствования о добродетели и чистоте служат прикрытием собственных пороков.

В тот ужасный день мулла пришел к нам и плотно позавтракал. Его представил мне старый слуга нашей семьи Худа Бакш («Благословение божье»), который служил еще в доме моего деда и часто сопровождал нас во время поездок в горы. Благодаря своему положению и возрасту он позволял себе такую фамильярность, которая не дозволялась другим слугам. «Благословение божье» был бородат и свято верил в святость и величие ислама, он регулярно молился и постился, но к муллам относился с глубокой враждебностью, считая их жуликами, извращенцами и паразитами. Тем не менее «Благословение божье» не смог сдержать улыбки, когда мулла, человек среднего роста лет под шестьдесят, обменялся со мной приветствиями. Небо было безоблачным, покрытые снегом вершины Гималаев были отчетливо видны. Мы сели за садовый столик, чтобы погреться в теплых лучах солнца. Я вдыхал роскошный аромат поджаренных на солнце сосновых игл и земляники.

Когда этот бородатый человек начал говорить, я заметил, что он почти беззубый. Рифмованные стихи тотчас же потеряли для меня свою магию. Те немногие искусственные зубы, которые у него были, шатались. Я начал размышлять, случится ли это, и это случилось: его так взволновало какое‑то фальшивое чувство, что искусственные зубы шлепнулись на стол. Он улыбнулся, подобрал их и вставил обратно в рот. Сначала мне удалось сдержаться, но потом я услышал сдавленное хихиканье со стороны веранды и сделал ошибку, обернувшись. «Благословение божье» спрятался за большим рододендроном, чтобы послушать, как идет урок, и теперь давился беззвучным смехом.

Тут я извинил сам себя и ринулся в комнаты. Так кончился первый урок.

На следующей неделе «Благословение божье», по случаю того, что приближался его шестидесятый день рождения, разрешил мне задать мулле вопрос до того, как начнется урок. Я так и сделал. «Вы купили свои искусственные зубы у местного мясника?» – спросил я с невинным выражением лица и невероятно вежливым голосом. Мулла попросил меня уйти: он пожелал повидаться с моей матерью наедине. Через несколько минут он тоже ушел и больше не возвращался. В тот же день попозже ему послали набитый деньгами конверт в качестве платы за мою наглость. «Благословение божье» и я отпраздновали отбытие муллы в кофейне на базаре великолепным горным чаем и домашним печеньем.

Подобные попытки приучить меня к религии никогда больше не повторялись. Впредь единственной моей религиозной обязанностью было раз в год замещать моего отца и сопровождать слуг мужского пола, живущих в нашем доме, в мечеть на молитву по случаю окончания месяца Рамадан, это происходило вполне безболезненно.

Через несколько лет, когда я приехал учиться в Великобританию, первыми людьми, которых я встретил, оказались ярые рационалисты. Скорее всего, я прошел бы мимо киоска «Гуманистической группы» на ярмарке Фрешера, не будь там прыщавого молодого ирландца, одетого в выцветший вельветовый жакет темно‑бордового цвета, с копной нечистых темно‑коричневых волос, стоявшего за столом и мелодичным голосом с легким придыханием распевавшего: «Разделайтесь с Богом!» Когда он увидел, что я на него глазею, то добавил к своему рефрену слова «и Аллахом». Я подошел к этому «прыщу» и был немедленно завербован, став представителем «гуманистов» в моем колледже. Через некоторое время, когда я спросил, как он узнал, что по вере я мусульманин, а не индус или зороастриец, он ответил, что его песня относится только к мусульманам и католикам. Индусов, сикхов, евреев и протестантов он изначально полностью игнорировал.

То, что мои знания истории ислама остались скудными (хотя те, кто прилежно ее изучал и получил университетские дипломы, знают не намного больше, чем я), было не единственным следствием моих новых обязанностей в рядах «гуманистов». Время шло вперед, а Пакистан – назад. В конце 1970‑х годов исламиат (изучение ислама), стал обязательным, и дети до сих пор получают только самые ограниченные знания: крупицы истории среди огромного собрания сказок и мифов.

Мой интерес к исламу дремал вплоть до третьей нефтяной войны (которая более известна как Война в Заливе), начавшейся в 1990 году. В 1967 году во время второй нефтяной войны Израиль, за которым стояли западные страны, потерпел жестокое поражение от объединенных сил арабских государств, от которого так никогда и не оправился. В 1990 году война сопровождалась волной грубой антиарабской пропаганды. Степень пренебрежения, продемонстрированная большинством ученых мужей и политиков противной стороны к исламскому миру, не давала мне покоя. Я начал задавать самому себе вопросы, которые в ту пору казались прямо относящимися к делу.

Почему ислам не подвергся Реформации? Почему Просвещение не коснулось Османской империи? Чтобы найти ответы, приходилось часами просиживать в библиотеках. Я начал с известной долей одержимости изучать историю ислама, а впоследствии путешествовал по тем странам, где ислам проходил становление как религия, уделяя особое внимание его схваткам с западным христианством. Мои штудии и путешествия, которые очень сильно помогли мне в написании первых трех произведений из задуманного «Исламского квинтета», еще не закончены[9].

 

2

Происхождение ислама

 

И иудаизм, и христианство, и ислам начались с того, что мы сегодня называем политическим движением. Политике и культуре того периода нужна была надежная система верований, чтобы сопротивляться власти крупных империй, чтобы консолидировать народ или чтобы сделать и то, и другое. Если мы в этом свете взглянем на ранний ислам, то в его истории мало таинственного. Пророк появился как политический лидер, его успехи в качестве духовидца стали подтверждением заявленной программы действий. Философ Бертран Рассел однажды сравнил ислам с большевизмом, утверждая, что оба этих движения были «практичными, социально ориентированными и недуховными, поскольку главной их заботой было сохранение независимости от империи». Христианство же он живописал как, напротив, «персонализированное» и «умозрительное» явление. Применим ли его взгляд к примитивному периоду развития христианской религии – вопрос спорный, но он совершенно неприемлем для описания религии императора Константина. Как только христианство стало имперской религией и империя начала свои обширные завоевания, развитие этой религии пошло по уже знакомой схеме: к XVI веку язык, на котором говорили жертвы испанской Инквизиции и их палачи, был пугающе похож на тот, который звучал на инсценированных Сталиным процессах в 1930‑е годы.

Тем не менее Рассел интуитивно угадал: исламу в первые два десятилетия его существования были явно присущи революционные настроения. Я думаю, что это действительно так. Коран своей решительностью напоминает основополагающий манифест какой‑нибудь современной радикальной политической организации. Временами его тон по отношению к иудаизму и христианству приобретает характер конфронтации. Именно этот аспект делает историю быстрого развития ислама невероятно интересной[10].

С чего начать? Возможностей не так уж много, но я решительно отказываюсь от традиции и начну с 629 года после рождества Христова. По новому мусульманскому календарю это 8‑й год, хотя этот мусульманский календарь только еще должен войти в обращение. Двадцать вооруженных всадников держат путь к святилищу популярной в Мекке языческой богини Манат. Эти люди и их лидер были посланы пророком, чтобы уничтожить статую богини. В течение восьми лет Мухаммед с трудом терпел существование у Аллаха трех дочерей, языческих богинь ал‑Лат, ал‑Уззы и Манат. Богине ал‑Узза (Утренняя звезда, богиня планеты Венера) поклонялись в основном курейшиты, племя, к которому принадлежал Мухаммед. Манат (богиня судьбы и возмездия) была популярна во всем регионе и была особо почитаемым идолом тех трех сильнейших в Мекке племен, которые Мухаммед страстно желал победить при помощи новой религии. Восьмилетнего перемирия требовала местная политика.

К 8 – му году были одержаны три важные военные победы над силами язычников и евреев. Сражение при Бадре окончилось победой Мухаммеда в борьбе против племен Мекки, несмотря на малые размеры его собственной армии. Эти племена поразила военная сила приверженцев новой религии. Вероятно, в дальнейшем идеологическом компромиссе уже не было необходимости, поэтому однажды на склоне дня, когда спускались сумерки и пустыню начинали обнимать тени, эмиссар пророка со своими двадцатью всадниками прибыл в святилище Манат, чтобы утвердить монотеизм.

Это святилище в Кудаиде располагалось на пути из Мекки в Медину. Хранитель увидел приближающихся всадников, но, пока они спешивались, хранил молчание. Никакого обмена приветствиями не последовало. По поведению прибывших было не похоже, что они явились чествовать Манат и оставить ей священные подношения. Не хранитель встал у них на пути. По легенде, когда командир группы направился к прекрасно изваянной статуе Манат, из ничего возникла обнаженная чернокожая женщина. Хранитель обратился к ней: «Приди, о, Манат, покажи гнев, на который ты способна!» Манат начала рвать на себе волосы и в отчаянии бить себя в грудь, проклиная при этом своих мучителей. Командир забил ее до смерти. Потом и только потом присоединились к нему двадцать его компаньонов. Все вместе они приблизились к статуе и начали рубить ее, пока не уничтожили целиком. С культами ал‑Лат и ал‑Уззой поступили таким же образом и в тот же день. Аллах заплакал? Аллах возразил? Это же были его дочери! Легенды не смогли отметить никаких возражений в его стороны.

За несколько месяцев до этого события Мухаммед получил откровение, которое он декламировал как часть Корана:

 

 

Видели ли вы ал‑Лат, ал‑Уззу,

и еще эту третью – Манат?

Они – благородные лебеди;

Жди их заступничества;

Не пренебрегай их симпатией.

 

 

 

После того как святилища всех трех богинь были разрушены, последние три строки исчезли, и новая версия стала звучать так:

Видели ли вы ал‑Лат, ал‑Уззу, и еще эту третью – Манат?

Неужели у вас [дети] – мужского пола, а у Него – женского?

Ведь подобное деление [детей] было бы несправедливым.

Они [божества] – всего лишь имена, которыми нарекли их вы и ваши отцы, и Аллах не ниспослал насчет них никакого доказательства.

Они следуют только догадкам и тому, чего жаждут их души.

А ведь к ним пришло наставление на прямой путь от их Господа.

Разве человеку [самому] доступно то, чего он возжелает?

Ведь Аллах властен над будущей жизнью и здешней. (53.19–25)

 

 

Объяснение для широкой публики причин такой перемены в Коране: в первый вариант стиха вселился Сатана, и Аллах впоследствии его отменил. Вероятно, и в то время такое объяснения было неубедительным. Этот эпизод с «сатанинскими стихами» привел к тому, что как теологами, так и историками ислама было придумано множество витиеватых оправданий. Реальность же была гораздо проще. Для того чтобы в VII веке стать истинным духовным лидером племенного сообщества, Мухаммед должен был захватить политическую власть, а на Аравийском полуострове необходимо было еще владеть основами верховой езды, фехтования на саблях и военного дела. Как политик Мухаммед понял, что схватку с политеизмом следует отложить до тех пор, пока он и его единомышленники получат максимально возможную общественную поддержку. Из тактических соображений имело смысл до поры не отрицать популярные культы трех языческих богинь. Отсюда все те сомнения и двусмысленности, которыми отмечено первое десятилетие новой веры.

Как только решение установить строгий монотеизм было принято, никаких уступок политеизму больше не дозволялось. Шестьюстами годами раньше Христианская церковь была вынуждена постоянно идти на компромисс с язычеством и в соответствии с этим снова и снова корректировать собственную мифологию. Ее последователям была дана для поклонения женщина, и не просто женщина, а та, что зачала от Бога. Хотя непорочному зачатию Девы Марии далеко до сексуальных приключений Зевса, этот факт говорит о неспособности христианской религии полностью порвать с язычеством.

Мухаммед также мог бы создать пантеон богов и оставить в нем всех дочерей Аллаха или хотя бы одну из них. Это помогло бы привлечь неофитов, однако для Мухаммеда аргументом против такого решения послужили следующие соображения: новая религия должна была решительно отмежеваться от своего главного монотеистического соперника – христианства. Единственность патриархального божества – Аллаха – казалась самым привлекательным выбором; это имело значение не только для демонстрации слабости христианства, но также и для того, чтобы решительно покончить с практикой, которая превалировала в арабской культуре Аравийского полуострова – полиандрией[11] и наследованием по женской линии. Сам Мухаммед был третьим и самым молодым мужем своей первой жены Хадиджи. Поскольку развод был широко распространен и женщины имели право отвергать мужей, предположительно Хадиджа развелась с одним мужем, второй муж погиб, однако доказательства этого слишком поверхностны. После того как Мухаммед стал пророком, полиандрия в его семье стала табу. Хадиджа умерла за три года до того, как появился исламский календарь.

Однако не следует недооценивать влияние древних традиций. То, что позднее историки, следуя за Мухаммедом, называли джахилийя («время невежества», доисламский период, язычество), было во многих отношениях гораздо лучше, чем любой монотеизм оптом и в розницу. Для доисламских племен прошлое воспевали поэты, которые по совместительству были также историками. В одах, разжигающих племенной эгоизм, они искусно смешивали мифы с фактами, будущее не считалось важным и достойным внимания, важнее всего было настоящее. Арабы эпохи джахилийи, как видно из их поэзии, сильно напоминали античных эпикурейцев и жили полной жизнью:

 

 

Жареное мясо, яркость красок огненного вина;

Поторопи верблюжий караван и прислушайся,

Твоей душе хочется объять всю длину и ширину пустыни;

Белые женщины как статуи, идущие толпой в богатых платьях с золотой каймой.

Богатство, легкий жребий, нет страха голода и болезни,

Плачут только струны лютни.

Это и есть радости жизни.

Человек – добыча времени, а время течет[12].

 

 

Коран противоречит такому взгляду на жизнь:

 

24. Они утверждают: «Ничего нет, кроме нашей жизни в этом мире. Мы умираем и рождаемся, и губит нас только время». Но они ничего не ведают об этом, а только строят догадки.

25. Когда им возвещают Наши ясные аяты, они приводят лишь один‑единственный довод: «Поднимите [из могил] наших отцов, если правда то, что вы утверждаете».

26. Отвечай, [Мухаммад]; «Аллах дарует вам жизнь, затем умерщвляет, потом всех вас соберет в День воскресения, в коем нет сомнения. Однако большая часть людей не ведает [об этом]».

(45.24–26)

 

 

Взгляд на жизнь у арабских племен в доисламский период был очень привлекателен, но создать из него религиозный культ, использовать для объединения племен и поднять до уровня универсальной философии бытия не представлялось возможным. Одной из причин был политеизм – обилие богов и богинь. Конечно, это были всего лишь наивные представления человека о сверхъестественном, однако вера в них тесно сплеталась с племенными раздорами и спорами, часто вызванными экономическим соперничеством. В те дни бал правили торговцы, следовавшие с караванами в разные страны, принципы равнялись условиям торговли, а гражданские конфликты были обычным делом.

Мухаммед прекрасно понимал этот мир. Он принадлежал к курейшитам, арабскому племени, которое гордилось своим древним происхождением и считало себя потомками Исмаила. До женитьбы Мухаммед был наемным работником Хадиджи в одном из купеческих караванов и ее доверенным лицом. Он путешествовал по всему региону, вступая в контакты с христианами и евреями, с магами и язычниками всех народов. Мы можем только гадать, эти ли путешествия привели его к божественному озарению и значительно расширили его представления. Академики сейчас ведут горячие споры о том, была ли в ту пору Мекка точкой пересечения торговых путей или нет. Даже если нет, в Мекке в любом случае были собственные торговцы, и они должны были иметь дело с купцами из двух соседних империй‑гигантов: христианской Византийской империи и зороастрийской Персии. Успешной торговле с любой из двух империй способствовал «религиозный нейтралитет» купцов из Мекки, то есть не принадлежность ни к одной из двух религий. Правда, в регионе было несколько еврейских кланов, но само определение иудаизма как религии для «избранных» исключало его как вариант консолидирующей религии; иудаизм так и не стал верой, вербующей прозелитов[13]. Именно его замкнутость и привела к развитию реформистского движения, вылившегося в христианство, а это вряд ли было привлекательно для арабов‑язычников, даже если бы у них была возможность примкнуть к этой вере.

Духовная сила Мухаммеда отчасти зиждилась на социально‑экономическом фундаменте, поскольку он, прежде всего, стремился укрепить экономическое положение арабов, создав свод общих правил[14]. Мухаммед хотел создать племенную конфедерацию, объединенную общей целью и связанную единой верой, которая в силу необходимости должна быть новой и универсальной. Ислам стал тем цементом, который Мухаммед использовал, чтобы объединить арабские племена, с самого начала торговля провозглашалась единственным благородным занятием.

Новая религия символизировала умонастроения одновременно и кочевников, и горожан. Крестьяне, которые работали на земле, считались зависимыми и низшими существами. Это явно видно из хадиса (часть Сунны; буквально – «предание», «традиция»), который цитирует слова пророка, увидевшего лемех плуга: «Этому никогда не войти в дом правоверного, одновременно не унизив входящего». Даже если эту традицию выдумали, она отражает реальность определенного исторического периода.

Конечно, новые правила было практически невозможно соблюдать в деревне. Но обязательная пятиразовая ежедневная молитва сыграла важную роль при введении строгой военной дисциплины и способствовала обузданию анархических инстинктов новообращенных кочевников. Она была также предназначена для создания в городах сообщества верующих, которые после молитвы встречались и обменивались информацией к обоюдной выгоде. Такого нет ни в одном современном политическом движении, даже якобинцы и большевики не могли себе позволить встречаться в клубе или партийной ячейке пять раз в день.

Неудивительно, что крестьянам невозможно было сочетать условия своей работы с жесткими требованиями, которые накладывала новая вера. Они стали последним социальным слоем, принявшим ислам, и некоторые отклонения от ортодоксального канона вызрели именно в мусульманской деревне.

 

3

Мировая империя

 

Военные успехи первых мусульманских армий были отмечены на каждом фронте, скорость их продвижения напугала все Средиземноморье. Тут не было ничего даже отдаленно похожего на раннее христианство. В течение двадцати лет после смерти Мухаммеда в 632 году его последователи заложили фундамент первой исламской империи на землях Плодородного полумесяца. С этого момента началось распространение ислама по всему региону. Воодушевленные успехами новой религии, ее принимали целые племена. В пустыне выросли мечети, соответственно выросла мусульманская армия. Триумфальные победы этой армии воспринимались как знак того, что Аллах всемогущ и стоит на стороне правоверных.

Такой впечатляющий успех был обусловлен целой комбинацией факторов. К 628 году нашей эры Персия и Византийская империя уже почти век находились в состоянии воины: этот конфликт титанов ослабил обе стороны, привел к отчуждению провинций в обеих империях и открыл дорогу различным завоевателям. Сирия и Египет были частью Византийской империи. Ираком правила персидская династия Сасанидов. Но вот все три страны попали теперь под власть объединенных сил арабских племен.

Успехи арабов в войнах против искусных и опытных военных машин двух огромных империй нельзя объяснить исключительно их численным превосходством или изощренной военной стратегией. Способность мусульманских военачальников искусно маневрировать кавалерией в сочетании с пехотой, которая очень эффективно действовала в стиле партизанской войны, без сомнения, сбивала с толку врага, который до сих пор встречался только с молниеносными набегами кочевников и не привык противостоять подвижной армии такого масштаба. Однако одно это все равно не привело бы арабов к победе. Решающим фактором оказалась активная симпатия к завоевателям со стороны значительной части местного населения. Большинство, конечно, оставалось пассивным, ожидая, какая сторона возьмет верх, однако это большинство также не собиралось сражаться за старую империю или способствовать ее победе.

Благоволение объединившихся арабских племен к новой религии нельзя объяснить только ее призывами или обещаниями райских наслаждений. Именно удобства этого мира стали мотивом для десятков тысяч людей, которые стекались отовсюду, чтобы сражаться под командованием Халида ибн аль‑Валида и участвовать в завоевании Дамаска. Поэт IX века, Абу Таммам, описал в стихах:

 

 

Нет, не ради Рая бросаешь ты кочевую жизнь:

Я считаю, ты томишься по хлебу и финикам.

 

 

Этот взгляд полностью разделяет Ахмад аль‑Баладури, выдающийся арабский историк того же времени, чьи сообщения относительно арабских завоеваний обычно считают самыми авторитетными. Он цитирует слова Рустума, побежденного персидского военачальника, защищавшего свою страну от нападений арабов, адресованные арабскому посланнику:

 

«Я понял, что ничто не побуждает вас к тому, что вы делаете, кроме вашей скудости и нищеты».

 

В 638 году, вскоре после того, как мусульманские армии взяли Иерусалим, халиф Омар посетил этот город, чтобы продиктовать побежденным условия мира. Патриарх Иерусалимский Софроний, которой приветствовал его, был поражен простотой этого мусульманина и полным отсутствием помпезности. Омар, как и другие мусульмане того времени, был одет скромно. Дорожная пыль покрывала его одежду, борода была неухожена. Простота его внешнего облика поразила патриарха. В хрониках записано, что он обернулся к слуге и сказал по‑гречески: «Воистину вот та мерзость запустения, о которой говорил пророк Даниил, стоя на сем священном месте».

«Мерзость запустения» недолго царила в Иерусалиме. Стратегические победы над Византией и персами были достигнуты так легко, что правоверные стали донельзя доверчивыми и преисполнились чувством гордости за собственное предназначение. В конце концов, именно они стали тем народом, лидер которого получил самое последнее и самое ясное сообщение от Бога. Арабское завоевание Персии лишило власти правящую там династию, а завоеватели унаследовали богатство и культуру Персидской империи. Только теперь арабы впервые увидели желтый металл, известный под названием золота. Баладури пишет об арабском солдате, который продал молодую женщину высокого происхождения, доставшуюся ему в качестве военного трофея за сущий пустяк: 1000 динаров. Когда его попросили объяснить, почему он так глупо поступил, он ответил, что «никогда не думал, что существует число больше, чем десять сотен».

Германские племена, которые взяли Рим, сохранили свою власть и социальные привилегии, однако их культура полностью растворились в более высокой римской культуре, а позднее они приняли христианство. Арабы, которые захватили Персию, также обнаружили, что контролируют иную социальную структуру и чуждую культурную среду. Они тоже сохранили свою монополию на власть и военную службу, а кроме того, временно запретили смешанные браки. Чудеса Персии наверняка околдовали их, но все же не настолько, чтобы отказаться от своих обычаев, своего языка и новой веры. Именно то, что Мухаммед видел в универсальной религии предтечу универсального государства, соответствовало материальным интересам арабских племен. Их также не соблазнила и перспектива стать правящей элитой христианской или персидской империи и ради этого отказаться от арабского языка, перейдя на греческий или персидский.

Это вовсе не означало, что они отказывались изучать цивилизацию, которую покорили, и приспосабливаться к ней. Результатом арабского завоевания Сирии и Персии стал культурный синтез, посеявший семена новой исламской цивилизации, быстро впитавшей утонченное искусство, литературу и философию эллинистической культуры. Именно многонациональный состав и широкая пропаганда, популистская и эгалитарная пропаганда династии Абассидов внутри ислама, дали ей возможность одержать верх над узким национализмом Омейядов, хотя последний принц, этой династии бежал в Аль‑Андалуз[15] и основал в Кордове халифат, который соперничал с Багдадским халифатом за статус мирового центра ремесла, науки и культуры.

Развитие медицины – науки, в которой мусульмане впоследствии добились замечательных успехов, – является интересным примером того, как распространялись, переплетались и вызревали знания в первом тысячелетии. Еще за два века до зарождения ислама город Гондешапур (ныне Худжистан) в Юго‑Западной Персии приобрел репутацию безопасного убежища для интеллектуалов, которые подвергаются репрессиям в родных городах и бежали оттуда в поисках свободы. Несториане из Эдессы бежали сюда в 489 году, когда была уничтожена их школа. Сорок лет спустя, император Юстиниан издал декрет о закрытии школы философов‑неоплатоников в Афинах. Ее студенты и преподаватели долго добирались до Гондешапура с целью обосноваться в этом «оазисе свободы». Весть об этом городе ученых дошла и до соседей, из Индии, а по некоторым данным и из Китая, сюда прибывали ученые и философы, чтобы поучаствовать в диспутах с учеными греками, евреями, арабами, христианами и сирийцами. Хотя круг обсуждаемых предметов был широк, большинство прибывших привлекали именно философия и медицина.

Теоретические инструкции по медицине дополнялись практикой в бимаристане (больнице), таким образом, граждане Гондешапура получали лучшую в мире медицинскую помощь. Первый араб, заслуживший титул врача, Харис бин‑Калада, впоследствии был принят при дворе персидского правителя Хосрова Ануширвана, и писцы зафиксировали их беседу. В соответствии с этой хроникой, врач советовал правителю воздерживаться от переедания и неразбавленного вина, пить каждый день больше воды, не заниматься сексом в нетрезвом виде и принимать после еды ванну. Считается, что именно Харис бин‑Калада первым начал ставить клизмы при хронических запорах.

К 638 году, когда арабы захватили Персию, уже сложились медицинские династии, соответственно началось обучение арабов в медицинских школах, а затем во все концы разрастающейся империи разъехались врачи‑арабы. Договоры и документы также потекли потоком. Ибн‑Сина и ар‑Рази, самые великие мусульманские врачи и философы, очень хорошо знали, что истоки их медицинских знаний находятся в маленьком персидском городке.

В то время как из семян, привезенных из Эдессы и Афин, в Гондешапуре вырастало «древо знаний», прежде всего медицинских, преемники Омара развивали военные успехи. Из Египта арабские войны двинулись в разных направлениях по всей Северной Африке, заложив основу африканской империи в городе ал‑Кайраван в Южном Тунисе, Карфаген стал мусульманским городом. Арабский правитель Ифрикии Муса ибн‑Нусаир завязал первые контакты с континентальной Европой. Посматривая на земли за морем, он получил обещания военного союза от графа Хулиана, губернатора Сеуты, который поддерживал его действия. Второй человек после Мусы, молодой берберский неофит Тарик бин‑Зияд, собрал армию из 7000 человек и на судах графа Хулиана привел ее к берегам Европы, с тех пор скалы, к которым причалила армия, получили название Джабал ат‑Тарик[16]. Это было в апреле 711 года. Меньше ста лет прошло со дня смерти Мухаммеда. Еще раз мусульманским армиям помогла непопулярность местной элиты. В июле того же года вестготский король Родерик был разбит армией Тарика.

Местное население стекалось под знамена завоевателей, которые могли избавить его от жестокого вестготского правителя. К осени пали Кордова и Толедо. Когда стало очевидно, что Тарик скоро захватит весь полуостров, его завистливый господин Муса бин‑Нусаир, взяв с собой 10000 воинов, покинул Марокко, чтобы присоединиться к своему победоносному подчиненному в Толедо.

Две мусульманские армии вместе двинулись маршем на северо‑восток и взяли Сарагосу. Теперь почти вся Испания находилась под их властью, в основном благодаря тому, что население упрямо отказывалось защищать старый режим. Оба мусульманских лидера планировали перейти Пиренеи, а оттуда совершить марш‑бросок через всю Францию и взять Париж. Таковы были их планы. Кроме того, оба завоевателя не пожелали получать позволение халифа в Дамаске на правление на завоеванных территориях.

Вместо того чтобы испросить позволения у халифа в Дамаске, они просто проинформировали его о своих успехах. Разгневанный такой бесцеремонностью по отношению к властям, глава всех правоверных послал гонцов с известием, что завоеватели Испании должны незамедлительно явиться в Дамаск. Вместо того чтобы чествовать героев, халиф позаботился о том, чтобы остаток жизни они провели в опале. Они больше не увидели Европы. Другие люди пошли вперед, чтобы вести борьбу, но стимул уже был утрачен.

Стремительной исламизации Европы скоро был положен конец. В сражении при Пуатье в октябре 732 года войска Карла Мартелла отметили окончание первой волны мусульманского наступления на запад, нанеся солдатам пророка сокрушительное поражение. На юге Франции остались исламские морские базы, в частности в Марселе и Ницце, но с того времени присутствие ислама было ограничено Иберийским полуостровом. Веком позже арабы взяли Сицилию, угрожая захватить и материковые области, но это им не удалось. Палермо стал городом «сотен мечетей», но римляне пережили этот мусульманский рейд, не утратив «чистоты и неприкосновенности». Ксенофобы Северной Италии и по сей день называют сицилийцев «арабами», и это прозвище нельзя считать комплиментом.

В 938 году Санчо Толстый, отчаявшись найти средство от ожирения, покинул свой холодный, продуваемый ветрами замок в северном королевстве Наварра и отправился на юг в Кордову, столицу Кордовского халифата. Тогда это был не грязный провинциальный город, который цыгане в произведениях Лорки называли «далеким и одиноким». Халиф Абдар‑Рахман III сделал этот город центром науки и культуры в Европе. Его главный соперник находился не в континентальной Европе, а в отдаленной Месопотамии, где другой халиф из династии Аббасидов правил Багдадом. Оба города славились своими школами и библиотеками, музыкантами и поэтами, врачами и астрономами, муллами и еретиками, а также, конечно, тавернами и танцовщицами.

В Кордове царила настоящая свобода. То, что власть исламских правителей не была навязана силой, привело к честному соперничеству в Андалузии трех религий, своеобразному синтезу, от которого ислам также получил очень большую выгоду. Благодаря своим философам, ученым и еретикам город постепенно приобрел специфическую славу. В Багдаде об «андалузской ереси» говорили со смесью ужаса и восхищения. Страсть к экспериментам, характерную для Андалузии, можно наблюдать также в памятниках архитектуры.

Интерьер Великой мечети в Кордове поистине впечатляет. Настолько впечатляющий лес колонн и ощущение бесконечности пространства могли создать только архитекторы, которые понимали этот город и принимали участие в духовной и интеллектуальной жизни, кипевшей внутри городских стен. Невозможно не думать о том, каким было это пространство до того, как его изуродовали добавлением христианского алтаря, органа и элементов барокко – пухлых херувимов, тяжелой резьбы по дереву и кованого железа. У меня внутри все перевернулось в знак протеста против этого насилия, которое в буквальном смысле затемняло интерьер и препятствовало потоку света. Что чувствовали жители Кордовы, когда это было сделано, чтобы ознаменовать победу одной веры над другой? Возможно, у них не было времени, чтобы выразить ужас и отвращение, ведь их собственная жизнь тоже резко изменилась. Многие жители Кордовы для того, чтобы получить возможность остаться в городе, приняли христианство. Другие предпочли изгнание и на кораблях переправились в Марокко. Судьба Великой мечети, должно быть, не входила в список приоритетов жителей, оставшихся в городе, многие мусульмане, обратившиеся в христианство, за которыми шпионила Инквизиция, имели основание избегать посещения своих старых святилищ. А после того как был построен этот кафедральный собор, они должны были молиться там, чтобы показать свою лояльность новой религии. Перевернулось ли все у них внутри при первом взгляде на это уродство?

Когда Карлос I Испанский в 1526 году посетил Кордову, он упрекнул своих священников: «Вы построили то, что можно видеть повсюду, и разрушили нечто уникальное». Замечание достаточно благородное, однако Карлос не осознал того, что мечеть сохранилась единственно потому, что внутри нее находится христианская церковь.

Строительство церкви погубило ощущение бесконечности пространства, разорвало оазисы каменных пальм, выпаленных в краснобелом цвете. Появилась своеобразная плотина, которая мешает потоку посетителей переходить с одной стороны мечети на другую. С годами я повидал почти все великие мечети мусульманского мира, посетил множество церквей и восхищался синагогами самой необычной отделки, однако ничто так не подействовало на меня, как мечеть в Кордове. Не является ли это ощущение актом протеста мечети против ее изнасилования вызывающим отвращение христианским собором? В этой мечети есть что‑то магическое: ее географическое положение, ее активное нежелание закрываться, ее связь с реальным миром и, конечно, ее история. Возможно, это та самая история, которая движет и мною, но я сопротивляюсь этому объяснению. Конечно же ответ кроется в гениальности архитекторов.

Архитекторы, которые построили эту мечеть, сделали это с величайшим тщанием, чтобы создать такое чудо, они должны были пропитаться атмосферой этого города. Их произведение представляло культуру, которая стремится в метафизическом смысле слова к пустоте. Эта мечеть – символ абсолютного вакуума. В Кордове пышные детали возвышают пустоту, все дороги ведут в пустоту. Наличие реальности подтверждается ее отрицанием. С другой стороны, мечеть в Кордове строилась как политическое и общественное пространство, а не только как вместилище слова Божьего.

В воздухе Кордовы до сих пор раздается эхо тех острых и длительных дебатов, во время которых снова и снова обсуждали и анализировали Коран. Поэт и философ ибн‑Хазм часто сидел среди этих священных колонн и безжалостно критиковал тех верующих, которые отказывались подкреплять свою правоту аргументами. Они часто кричали ему, что диалектика запрещена. «Кто ее запретил?» – спрашивал ибн‑Хазм в ответ, подразумевая, что тот, кто наложил этот запрет, и есть враг истинной веры. Попытка примирить разум и священную веру стала отличительной особенностью «андалузской ереси», к которой в Багдаде и Каире относились с большим подозрением.

Прошли сотни лет, прежде чем Реконкиста уничтожила эту культуру и создала «чистое» европейское самосознание. Падение Гранады в 1492 году ознаменовало завершение этого процесса. Первой попыткой европейцев решить «арабскую проблему» стало этническое вытеснение мусульман и евреев с Иберийского полуострова[17]. Не следует думать, что был разрушен совершенный мир, никаких совершенных миров никогда не существовало. До этого религиозное и политическое единство в Андалузии было ослаблено гражданскими войнами.

Те, кто следовал в исламе твердой линии берберского фундаментализма, реминисценцией которого в более поздние века стало ваххабитское движение, в разные времена в соответствии со своим особым видением ислама разрушали дворцы и уничтожали священные реликвии, убивали и христиан, и евреев, и мусульман. Все это говорит о том, что такой вещи, как однозначно единая вера, вообще не существует. Оппозиционные течения существуют внутри всех трех крупнейших религий. Однако в истории ислама были периоды, которые можно назвать «золотым веком», и это тот «золотой век» живет в каждом из тех, кто воспитан исламской цивилизацией.

Ислам всегда процветал за счет контакта с другими культурными традициями. Его происхождение тесно связано с иудаизмом и христианством. Его защитники в древние времена использовали методы толкования слова Божьего, которые создали и разработали философы‑космополиты в школах Александрии. Отношения между неоплатониками и суфистами были как прямыми, так и подсознательными. Далеко не все знают, что после гибели античной цивилизации именно «исламский ренессанс» в эпоху раннего Средневековья сохранил и отшлифовал мысль древних греков. Исламская цивилизация добилась впечатляющих высот в практических искусствах и науках, которые через несколько веков во многом послужили основой европейского Ренессанса и дали начало идеям, которые лежат в основе современной западной культуры. Эта своеобразная смесь цивилизаций, образовавшаяся при взаимопроникновении культур во времена Кордовского халифата и арабской оккупации Сицилии, оставила вехи в истории и географии, как исламской, так и европейской цивилизации. Путь из Древней Греции в Западную Европу так или иначе проходил через исламский мир. «И действительно, – пишет М.И. Финли, выдающийся историк Древнего мира, – если бы не разобщенность и военные столкновения, которые появились внутри ислама, возможно, что ни Восточная Римская, ни Западная Римская империи вообще бы не выжили».

 

4

Иерусалим, Иерусалим

 

Как же отозвалось христианство на феноменальные успехи своего новоявленного соперника? Наступающие арабские армии стали самой динамичной силой в борьбе за Средиземноморье и лежащие за ним земли. К концу первого тысячелетия исламский мир протянулся от Средней Азии до Атлантического побережья. Его политическое единство было нарушено вскоре после победы Аббасидов. Возникло три крупных военно‑политических центра: Багдад, Кордова и Каир; каждый из них имел собственного халифа. Вскоре после смерти своего основателя религии, пророка Мухаммеда, ислам разделился на два основных течения: суннитское и шиитское. Сунниты правили в Аль‑Андалузе, на территории Магриба[18], современных Ирана и Ирака и в регионах за Оксусом[19]. Каирский халиф из династии Фатимидов принадлежал к шиитам и заявил без всяких на то оснований, что происходит от четвертого халифа Али и его жены Фатимы, дочери пророка Мухаммеда; отсюда и название династии. Первые четыре халифа правили частью Северной Африки и территорией Магриба до тех пор, пока войска Фатимидов под командованием легендарного берберского военачальника Джавара в 969 году нашей эры не захватили Египет.

Традиции в каждом из этих исламских центров были различны, более того, каждый имел собственные материальные интересы и нужды, которые определяли его политику альянсов и сосуществования с неисламским миром. Религия сыграла главную роль в построении новой империи, но ее быстрый рост создал условия для раскола среди правоверных. Багдаду не хватало военной силы при том, что бюрократии нужно было управлять поистине громадной империей. Сектантские течения тоже сыграли разрушительную роль. Цель создать монолитную и всесильную исламскую цивилизацию прекратила свое существование, и уже в начале десятого столетия, а может быть, и раньше (это следовало бы проверить), эта идея уже не имела почти никакого значения.

Западное христианство готовилось отправиться в Первый крестовый поход на самодовольный мусульманский мир, раздираемый внутренними конфликтами, с целью «освободить» Святую землю, а заодно награбить столько богатств, сколько возможно, и привезти их в Европу. Тридцатилетняя война между суннитами и шиитами истощила обе стороны. Многие правители, политики и военачальники в обоих лагерях погибли или сошли со сцены как раз в те годы, которые непосредственно предшествовали крестовому походу. «Этот год, – писал историк Ибн‑Тагхрибирди в 1094 году, – называют годом смерти халифа и его военачальников». Смерть халифа вызвала вооруженную борьбу за власть в обоих лагерях. Этот новый раунд интенсивных военных столкновений еще более ослабил арабский мир. Через два года напали франки. Их жестокость, твердость и решимость потрясла раздробленный исламский мир. И он быстро распался на части.

В 1099 году после сорокадневной осады крестоносцы взяли Иерусалим. Масштабы резни, которую устроили там христиане, потрясли весь регион. Убийства продолжались два дня подряд, за это время была уничтожена большая часть мусульманского населения – и мужчины, и женщины, и дети. Евреи сражались бок о бок с мусульманами, чтобы защитить свой город, но жестокость крестоносцев вызвала панику. Чтобы провести последний ритуал, старейшины велели всем, исповедовавшим иудаизм, собраться в синагоге и вознести коллективную молитву о спасении и мире. Это была фатальная ошибка. Крестоносцы окружили синагогу по всему периметру, подожгли здание и следили, чтобы все иудеи сгорели заживо. Тяжелое жирное облако жестокости победителей бросило густую тень на весь регион, и так продолжалось в течение целого столетия. Ровно через девятьсот лет после этого зверства – одного из самых мерзких преступлений, совершенных религиозным фундаментализмом, – Римский папа извинился за крестоносцев.

Новость о страшной резне в Иерусалиме распространялась по исламскому миру медленно. Халиф аль‑Мустазир предавался отдыху в своем дворце, когда почтенный кади[20] Абу Саид аль‑Харави, с чисто выбритой в знак траура головой, прибыл в Багдад и, отстранив охрану, стремительно вошел в покои халифа. Он оставил Дамаск три недели назад, и путешествие в изнуряющую жару под палящим солнцем пустыни не способствовало хорошему настроению кади. Сцена, которую он увидел во дворце, не была ему приятна. Его слова были записаны арабскими хронистами:

 

«Как смеешь ты дремать в тени самодовольной безопасности, ведя такую же легкомысленную жизнь, как садовые цветы, в то время как твои братья в Сирии не имеют никакого прибежища, кроме седла верблюда и брюха стервятника? Кровь пролилась! Прекрасные юные девушки опозорены… Доблестные арабы смирятся с оскорблением, а храбрые персы примут бесчестье… Никогда мусульмане не были так унижены. Никогда их земли не опустошались так безжалостно…»

 

 

Хронисты описывают, как взрослые мужчины начали причитать и плакать, особенно когда кади описывал судьбу Палестины и падение Иерусалима. Эта речь поразила всех присутствующих, однако сам аль‑Харави остался равнодушен к этому всплеску эмоций: «Самое никчемное занятие для мужчины – проливать слезы, когда сабли ворошат угли войны».

В течение последующих ста лет крестоносцы селились в этом регионе. Многие мусульманские властители, считая, что франки собираются здесь остаться, начали сотрудничать с ними как в военной, так и в торговой сфере. Мягкость цивилизации, на которую напали крестоносцы, возымела на них некоторое влияние. Некоторые из их лидеров порвали с христианским фундаментализмом и помирились со своими соседями. Однако большинство продолжало терроризировать мусульман и евреев так, что о жестокости завоевателей ходили ужасные слухи.

В 1171 году некий курдский военачальник Салах ад‑Дин (Саладин) сверг династию Фатимидов в Каире и был провозглашен султаном Египта. Через несколько месяцев, после смерти самого чтимого им господина и союзника Нур ад‑Дина, этот молодой курд отправился со своей армией в Дамаск. Ему дали полную власть над городом, и он стал его султаном. Город за городом присягали ему на верность, багдадский халиф дрожал от страха. Он был уверен, что Багдад тоже падет под натиском молодого завоевателя, и вряд ли победитель примет халифа под свое покровительство. Саладин знал, что дворянство относится к нему неоднозначно, что сирийская аристократия возмущена тем, что он «низкорожденный» курд. Лучше всего было не провоцировать их, поскольку в тот период молодому завоевателю было необходимо единство в рядах своих подданных. По этой же причине Саладин никогда не приближался к Багдаду и всегда относился к халифу с почтением.

Объединение Египта и Сирии, которое символизировали молитвы, вознесенные во имя того же самого халифа в мечетях Каира и Дамаска, стало основой объединения необходимого для нападения на крестоносцев. Курдский лидер терпеливо начал военное предприятие, которое до сих пор казалось невозможным, и от которого уклонились его предшественники: он создал объединенную мусульманскую армию для освобождения Иерусалима. Вопреки общепринятому мнению, значение джихада как «священной войны» было не слишком большим. После первых побед джихад постепенно превратился в военный клич, мобилизующий и призывающий к битве. Именно варварский фанатизм Первого крестового похода укрепил Саладина в намерении укрепить собственные тылы при помощи ислама.

«Посмотрите на франков, – призывал он своих воинов. – Смотрите, с каким упорством и смелостью они сражаются за свою религию, тогда как мы, мусульмане, не выказываем никакого энтузиазма в ведении священной войны». Престиж франков был так высок, что мусульмане называли франками всех западных европейцев.

Долгий марш Саладина, в конце концов, закончился победой. Иерусалим был отвоеван в 1187 году и вновь стал открытым городом. Евреям были предоставлены государственные субсидии, чтобы они вновь отстроили свои синагоги. Христианские церкви никто не трогал, более того, убийства из мести категорически не допускались. Как пятьсот лет назад халиф Омар, Саладин провозгласил свободу вероисповедания в Иерусалиме. Однако его неудачная попытка взять Тир оказалась тактической ошибкой, которая дорого обошлась мусульманам. Римский папа Урбан[21] снарядил Третий крестовый поход, чтобы отобрать у «неверных» Святой город, и Тир стал важной военной базой крестоносцев. Их лидер, Ричард Плантагенет, вновь оккупировал Акру, казнив пленников, утопив город в крови, однако Иерусалим выстоял. Его не смогли взять. В течение последующих семисот лет этот город, за исключением одного короткого и не имевшего особых последствий периода, оставался под властью мусульман. За все это время на его тротуары больше не пролилось ни капли крови.

В XX веке произошло серьезное изменение в истории города: успешная борьба сионистов при поддержке Великобритании за создание национального еврейского государства вновь дестабилизировала Иерусалим. Результатом этого стало насильственное удаление мусульманского населения с ряда территорий и новое кровопролитие. Сейчас, когда пишется эта книга, статус Иерусалима остается спорным, его население разделено на два лагеря, и доводы разума опять оттеснены грубой военной силой.

Крестовые походы оставили глубокий след в самосознании и европейцев, и арабов. В июле 1920 года французский генерал Анри Гуро стал правителем Дамаска. Сирия досталась Франции при дележе военной добычи после Первой мировой войны, которая привела к распаду Османской империи. Одним из первых деяний генерала после того, как он вошел в город, был визит на могилу Саладина возле Великой мечети. Здесь он потряс весь арабский мир своей грубостью, попросив внимания и заявив: «Саладин, мы вернулись! Я здесь, и это навсегда поставит Крест выше Полумесяца».

Во французском посольстве во время гражданской войны в Ливане, в 1980‑е годы, произошел более комичный случай, связанный с Крестовыми походами. Однажды группа видных местных христианских деятелей явилась во французское посольство без предупреждения и потребовала встречи с послом. Когда им любезно предоставили такую возможность, самый старший из посетителей на превосходном французском языке объяснил, что все они – прямые потомки франкских рыцарей, которые первыми явились в этот отсталый регион в двенадцатом столетии. По мере того как посетители рассказывали семейные предания, посол, казалось, проникался сочувствием. Снисходительная улыбка освещала его лицо, поскольку уже не в первый раз эхо прошлого звучало в его кабинете. Но тут посетители «бросили бомбу»: они заявили, что поскольку их предки были французами, они пришли потребовать, чтобы им и членам их семей были выданы французские паспорта для возвращения на историческую родину. Вот тут Его превосходительство повел себя совсем иначе. «Господа, – заявил он, – в те времена, о которых вы говорите, Французской республики не существовало. По этой причине я должен отказать вам и на этом закончить нашу встречу».

 

5

Османская империя

 

Крестовые походы разрушили мир, который и без того уже был ослаблен. Победы Саладина временно приостановили процесс распада, однако поврежденные внутренние структуры халифата не подлежали восстановлению, а на границах исламской цивилизации появились новые захватчики. Армия монголов под предводительством Хулагу‑хана в 1258 году осадила Багдад. Военный вождь монголов предложил халифу сдаться, обещая в этом случае пощадить город. Глупый и тщеславный халиф, остававшийся таковым до конца, отказался. Монгольские армии взяли город, разорили его до тли и казнили последнего халифа из династии Аббасидов. Халифату пришел бесславный конец. Погибла целая культура, так как багдадские библиотеки были преданы огню. Монголы часто вымещали свою злобу на более развитые цивилизации, разрушая сокровищницы их знаний. Багдад так и не вернул себе былую славу столицы исламского мира.

В других местах этого региона ситуация была различной, поскольку местные правители сохранили свои вотчины, однако центр исламского мира постепенно сместился в направлении Босфора. К середине XV века ислам распространился по трем континентам при помощи военной силы и торговых отношений; это произошло не в силу какого‑то мастерски составленного плана, однако результат был именно такой.

Мусульманские армии проникли в Индию еще в VIII–IX веках через Афганистан и по Инду, в то время как население южного побережья Индостана выращивало пшеницу; под влиянием арабских торговцев переход в новую религию становился массовым. В этом процессе, вероятно, сыграли одинаковую роль как неудовлетворенность местными религиями, так и простота ислама. Комбинация монотеистического универсализма и равенства всех верующих перед лицом Бога, придуманная Мухаммедом, привлекала тех, кто изнывал под бременем жесткой кастовой системы и религиозной иерархии.

В последующие века та же самая модель была применена в Синдзян на северо‑западе Китая, на скрещении трех главных сухопутных торговых путей. В этот период флоты мусульманских купцов достигли Индонезийского архипелага и Южного Китая, а также западного и восточного берегов Африки. К XIV веку «центр тяжести» исламского мира сдвинулся в направлении Босфора. Рим устоял, но Константинополь пал. До этого армии Дамасского и Багдадского халифатов осаждали столицу Восточной Римской империи уже четыре раза. Однако всякий раз город выдерживал осаду. С 1300 года эмират Анатолия медленно, но верно вгрызался в византийскую территорию. А в 1433 году давняя мечта стала реальностью, и древний город Бизантиум, впоследствии Константинополь, приобрел новое имя: Стамбул. А новый правитель Мехмет II основал династию, позаимствовав для ее названия имя своего предка Османа, жившего за сотню лет до того.

Накануне полного краха исламской цивилизации на Иберийском полуострову османская династия отметила свое воцарение началом нового завоевательного похода в Юго‑Восточную Европу. В течение следующего столетия османы захватили Венгрию, поглотили Балканы, основательно разорили Украину и Польшу и угрожали Вене. Испанские католики дрожали от страха, а андалузские мусульмане надеялись, что, одержав победы, османы смогут привести свой флот в андалузские порты и помочь братьям по вере. Однако джихад на Европейском континенте, как во времена Саладина, больше не входил в планы империи. Однажды в разгар Крестовых походов Саладин посетил Средиземноморское побережье и конфиденциально поделился с одним из советников мыслью, что единственный способ решительно избавиться от «франкской чумы» – это захватить и цивилизовать их родную страну. Саладину хватило Иерусалима. Мехмет II удовлетворился Константинополем.

В течение всего XV–XVI веков большинство мусульман жили под властью трех империй – Османской, Сефевидской (Персия) и Могольской (Индия). Большинство мусульман признало султана Стамбула халифом, и он начал заботиться о святых городах – Мекке и Медине. Стамбул сделался новым центром исламского мира. Подданными султана стало подавляющее большинство арабов. Хотя священным языком оставался арабский, придворным языком стал турецкий. На турецком языке говорила правящая фамилия, а также администрация и военная элита всей империи, хотя основная часть религиозной, научной, литературной и юридической терминологии была целиком заимствована из персидского и арабского языков. Турецкий язык стал языком поэзии и государственного управления.

Османское государство, просуществовавшее пятьсот лет, было во многих отношениях замечательным образцом государственного устройства. Здесь имели право на существование многие религии, признавали и защищали права христиан и иудеев. Множеству евреев, высланных из Испании и Португалии, на землях Османской империи дали убежище, и, по странной иронии судьбы, большинство евреев с удовольствием возвращались в арабский мир. Они селились не только в Стамбуле, но также в Багдаде, Каире и Дамаске. И исправно служили империи.

Такие привилегии предоставлялись не только еврейским беженцам. Во время Реформации османские султаны предоставляли убежище и защиту протестантам из Германии, Франции и Чехии, гонимым мстителями‑католиками. В данном случае у султанов существовал дополнительный политический мотив. Османская империя следила за развитием событий в Европе и упорно преследовала свои интересы, заключая множество дипломатических и торговых союзов, а также соглашений в сфере культуры, с крупным европейскими странами. Однако Римского папу Порта рассматривала вовсе не как нейтральную сторону и к антикатолическим бунтам относилась весьма благосклонно.

Османский султан, в свою очередь, сделался главной фигурой европейского фольклора – его часто демонизировали или вульгаризировали, – однако он сам всегда осознавал свое место в истории, о чем свидетельствует следующее «скромное» обращение Сулеймана Великолепного, которой правил с 1520 по 1566 год, к французскому королю:

«Я, который есть султан султанов, суверен суверенов, раздающий на лике земном короны монархам, тень Бога на земле, султан и суверенный господин Белого моря и Черного моря, Румелии и Анатолии, Карамании, земли Рум, Зулькадрии, Диярбекира, Курдистана, Азербайджана, Персии, Дамаска, Алеппо, Каира, Мекки, Медины, Иерусалима, всей Аравии, Йемена и многих других земель, которые мои благородные праотцы и мои славные предки (да воссияет Аллах над их могилами!) захватили силой своих армий и которые мое августейшее величество заставило подчиниться своему пылающему мечу и его победоносному лезвию, Я, султан Сулейман‑хан, сын султана Селима, сына султана Баязида: тебе, который есть Франциск, король земли Франции».

 

Терпимость, проявляемая по отношению к иудеям и протестантам, почти никогда не распространялась на еретиков внутри самого ислама. Муллы исламской империи заботились о том, чтобы расправа в таких случаях была скорой и жестокой. «Помни Мартина Лютера», – предостерегал кади султана. Реформацию можно было поддерживать, потому что она вела к раздорам внутри христианства, однако сама мысль о «мусульманском Лютере» была неприемлема. Однако, по мнению большинства мусульман, османы сохранили религиозное наследие предков, расширили границы этой религии и создали на арабском Востоке новый универсум – османское арабское государство, объединившее весь регион при помощи власти государственной бюрократии, осуществлявшей контроль над всей административной и финансовой системой страны. Даже в тех провинциях, где османские бюрократы узурпировали власть, как албанец Мухаммед Али в Египте, основные структуры государства оставались неизменными.

Что же это было за государство? И как ему, принимая во внимание все его недостатки, удалось так долго не поддаваться распаду? Три основные черты были характерны в той или иной степени, как для Османской империи, так и для других мусульманских империй того периода. Во‑первых, это отсутствие частной собственности в деревне, где тот, кто обрабатывал землю, не владел ею, а тот, кто владел землей – то есть государство, – не обрабатывал ее. Во‑вторых, существование сильной и не наследственной бюрократической элиты во всех административных центрах. В‑третьих, профессиональная армия с элементами рабства.

Первые академии гражданской службы в Европе были созданы османами. Они уничтожили традиционную племенную аристократию, запретив собственность на земельную недвижимость, превратив правителей империи в единственную династию, обладающую полубожественной властью. Так было в теории, и хотя на практике многие ловкие бюрократы находили способы обойти эти правила, основной структуре государства никогда ничего не угрожало. Обеспечивая этот порядок, османы создали гражданскую и военную академии, слушателей для которой выбирали во всех провинциях империи. Эта система – девширме – вынуждала христианскую семью на Балканах или где‑то в другой части империи расставаться с сыном, который становился собственностью османского государства. Ему давали кров, его кормили и учили до тех пор, пока он не достигал соответствующего возраста, чтобы поступить в эту академию для обучения в качестве воина или чиновника. Таким образом, самые высокие посты в империи нередко занимали черкесы, албанцы, славяне, греки, армяне и даже итальянцы[22].

Традиционная нелюбовь кочевников к сельскохозяйственным работам однозначно определила «городской уклон» династий, которые правили обширным пространством, однако можно ли считать эту нелюбовь единственной причиной отсутствия земельной собственности у мусульманского дворянства? Было ли это просто результатом местных условий? История позволяет предположить иное.

Несмотря на то что сейчас имеется тенденция изучения разных мелких деталей и национальных особенностей различных регионов исламского мира, факт остается фактом: в очень разных местных условиях, в халифатах Кордовы, Багдада, Каира и Стамбула, а позднее в империи Великих Моголов в Индии, никак не поощрялось создание мелкопоместного земельного дворянства, а также развитие крестьянской или общинной формы собственности не землю. Халифы не способствовали также и формированию капитала, что позднее, возможно, привело бы к индустриализации.

Те исследователи, кто ищет мелкие детали, могли бы указать на разнообразие сельскохозяйственных технологий, которые арабы применяли в Испании; это можно было бы посчитать доказательством того, что сельскохозяйственные работы вовсе не являлись табу для мусульман. Однако общеизвестно, что в Испании обрабатывались участки земли вокруг небольших городов, где землю культивировали жители этих же городов. Землю в деревне арендовали у государства посредники, которые затем нанимали крестьян для ее обработки. Некоторые из этих посредников богатели, но они жили в городах, где эти денежные излишки быстро таяли. Недостаточно динамичная политическая структура, сильно зависящая от военной касты и дополненная жесткой социальной субординацией в деревне, не могла достойно отреагировать на политический и экономический вызов Западной Европы.

Основная причина того, что Османская империя развивалась, несмотря на трудности, вплоть до Первой мировой войны, заключается в том, что ни один из трех хищников, высматривающих жертву, – Британская империя, императорская Россия и империя Габсбургов – не соглашался делиться военной добычей. Единственное решение, как оказалось, заключалось в том, чтобы поставить Османскую империю на колени. Затянувшаяся смертельная агония укрепила слабый турецкий национализм, ставший эпилогом того, что когда‑то было моделью многонациональной империи. Самые ужасные зверства имели место во время Первой мировой войны, когда были безжалостно вырезаны сотни тысяч армян, а их собственность была конфискована, однако этот процесс начался гораздо раньше[23].

Конец империи можно было предвидеть уже с середины XIX века. Нарастание радикального национализма начало ощущаться и в центре и на периферии османских земель еще в XVIII веке. Молодые турецкие офицеры, на которых оказала огромное влияние Французская революция и философия Конта, начали устраивать заговоры против режима в Стамбуле. Параллельно с этим на территории империи распространялось и более жесткое учение пуританского толка, которое проповедовал Мухаммед ибн Абд аль‑Ваххаб, который постепенно получил большое влияние.

 

6

Радости ереси

 

Ислам однозначно запрещает существование духовенства. Все верующие перед лицом Аллаха равны. В мечетях не допускается никакой иерархии, и в принципе любого мусульманина можно попросить обратиться к верующим после пятничных молитв. Можно отвлеченно порассуждать, как развивался бы ислам, если бы первое столетие его истории прошло в более суровых условиях, но перед таким выбором он никогда не стоял. Напротив, исламские лидеры очень скоро оказались главами больших империй, вследствие чего должно было победить великое дело импровизации. Разрешенная версия Корана была опубликована через много лет после смерти Мухаммеда, ее точность гарантировалась третьим халифом Османом. Эта версия считалась подлинником, хотя такие современные ученые из числа «неверных», как Патриция Кроун, не обнаружили «никаких надежных доказательств существования Корана в какой бы то ни было форме до последнего десятилетия VII века…».

Но даже если оставить в стороне вопрос о датах, все равно необходимо учесть, что предписания Корана, достаточно подробно регламентирующие некоторые ситуации, явно не учитывают все правила социального и политического поведения, необходимые для гегемонии ислама на завоеванных землях. Поэтому и появились хадисы, основанные на том, что именно пророк, его соратники и жена говорили когда‑то некому Иксу, который предал все это некому Игреку, который, в свою очередь, записал эту традицию. В христианстве тоже был подобный опыт, однако он ограничился четырьмя Евангелиями, которые были отредактированы и в них были сведены к минимуму противоречия в описании сотворенных чудес или других эпизодов.

Ту удивительную игру в «испорченный телефон по‑арабски», которая началась на Аравийском полуострове, а затем переместилась в Дамаск, нельзя было ограничить ни четырьмя, ни даже пятью тощими томиками. К счастью, пророк в своем достойном восхищения самоуничижительном ордонансе отказался от возможности творить чудеса. Он выступал в роли вестника, доносящего открывшееся ему Слово до широких масс. Это освободило новую религию от обязанности вести счет чудесам, однако некоторые хронисты не смогли удержаться от желания посоревноваться с христианами, хотя их продукция была еще менее убедительна, чем христианская. А жаль! Арабы с их богатым и безудержным воображением могли бы создать замечательную литературу в этой области, оставив Моисея, Иисуса и всех прочих чудотворцев далеко позади. Ранние биографы Мухаммеда прочно связывали с его именем чудеса, правда, эти чудеса не могли составить конкуренцию чудесам Моисея и Иисуса.

Потребность создавать традиции привела к появлению нового ремесла, которое обеспечило работой сотни ученых и книжников в течение VII–VIII веков, несмотря на то что большинство из них не годились для этой цели из‑за отсутствия необходимой интеллектуальной базы. Этот факт вызвал горячие споры о подлинности определенных традиций, что в свою очередь привело к появлению разных течений внутри ислама. Приверженцы разных течений нанимали ученых и богословов, способных помочь доказать их правоту. Позднее мистики суфии[24] обнародовали собственные традиции, в которых подчеркивали то, что сами хотели услышать. «Никакого монашества внутри ислама», – это звучало достаточно достоверно. Но вот действительно ли пророк говорил: «Молись пять раз в день, но сначала привяжи своего верблюда»? Если да, то что под этим подразумевалось? Намекал ли пророк на то, что некоторые правоверные могут воспользоваться временем молитвы, чтобы украсть верблюда у собрата по вере? Или на то, что следует беречь верблюда от похищения его неверными? Или это просто предупреждение владельцу, который должен побеспокоиться о том, чтобы верблюд не отправился вслед за хозяином в мечеть с тем, чтобы там нагадить? Или это изречение имеет какой‑то иной смысл? «Война хадисов» продолжается до сих пор, и в связи с этим возникает главный вопрос: являются ли подлинными все они вместе взятые и каждый в отдельности? Специалисты спорят об этом уже больше тысячи лет, однако никакого соглашения до сих пор не достигнуто, да его и не может быть, несмотря на то что за прошедшие века исламские ученые и богословы уменьшили количество приемлемых традиций и назвали самых надежных авторов.

Важна, однако, не подлинность традиций, а та идеологическая роль, которую они играли в исламском мире. Суннитские традиции изначально бросают вызов шиитской «ереси», шиитское течение возникло из‑за разногласий о преемственности после смерти пророка. Мухаммед умер в 632 году, и его сподвижники решили избрать преемника. Они выбрали предводителем Абу Бакра, а после его смерти Омара. Али, зять Мухаммеда, возможно, и обиделся, но не протестовал. Гнев Али вызвало избрание третьего халифа, Османа. Осман из клана Омейя был представителем племенной аристократии Мекки. Его победа вызвала раздражение у старых приверженцев и сподвижников пророка, они предпочли бы видеть халифом Али. Если бы новый халиф был моложе и энергичнее, противоборствующим сторонам, возможно, удалось бы как‑то примириться, но Осману было за семьдесят, поэтому старик поспешил назначить на ключевые посты во вновь завоеванных провинциях своих близких родственников и членов своего клана. В 656 году сторонники Али убили его, после чего Али был назначен новым халифом.

Все это вылилось в первую исламскую гражданскую войну. Два старых соратника Мухаммеда, Талха и аз‑Зубайр, призвали войска, верные Осману, к восстанию. К ним примкнула юная вдова пророка Айша. Сражение разыгралась близ Басры, и Айша, взобравшись на верблюда, призывала своих воинов разбить «узурпатора». В этом сражении, которое известно под названием «Битва верблюда», победила армия Али. Талха и аз‑Зубайр погибли в этом сражении. Айшу взяли в плен и вернули в Медину, где она была помещена под домашний арест.

Впоследствии противники Али, Омейяды, разбили его в другом сражении, применив более искусную военную тактику. Решение Али прибегнуть к третейскому суду и признать свое поражение разозлило часть его же сторонников, желавших придерживаться бескомпромиссной конфронтации с противником. Один из них в 660 году убил Али возле мечети в Куфе. Халифом был признан противник Али, блестящий военачальник из клана Омейядов – Муавия, однако сыновья Али отказались подчиниться его власти. Они потерпели поражение и были убиты в сражении при Кербеле сыном Муавии Язидом. Это поражение привело к перманентному расколу внутри ислама. С этого времени шия'т (партия) Али стала создавать собственные династии и государства, наиболее яркими примерами которых являются средневековая Персия и современный Иран.

Шииты разработали собственные традиции, часть из которых является откровенно оскорбительной по отношению к Айше и Омейядам. Целью этих обычаев была дискредитация Айши, поскольку она фактически возглавила вооруженный мятеж против законно избранного халифа Али. Сторонники Али распустили слухи, что малодушный халиф Осман, который обнародовал первую разрешенную версию Корана, выбросил из нее целый ряд стихов, потому что их можно было трактовать в пользу сподвижников Али. Один из хадисов, приписываемый Айше, утверждает, что в устной форме Корана, из уважения к Ветхому Завету, рекомендовалось «забивать камнями до смерти» в наказание за супружескую неверность, тогда как в обнародованной Османом версии предполагалось, что достаточным наказанием за это является хорошая порка.

Было бы удивительно, если бы в этой наэлектризованной до предела атмосфере интеллектуальной войны и конкретных военных действий – войны одних хадисов против других, войны между различными школами интерпретации Корана, споров о подлинности самого Корана – не появились в изобилии ереси и скептицизм. Достойно удивления то, что на протяжении первых двенадцати веков существования ислама и еретиков, и скептиков терпели в больших количествах. Только тех, кто бросал прямой вызов Корану, обычно хватали и казнили, как еретика IX века из Йемена, изобретшего собственный набор хадисов, признанный в то время богохульными и подрывающими моральную репутацию пророка. И произведение, и его автор были без жалости уничтожены.

Однако многие поэты и философы спорили, расходились во мнениях и в поисках знаний переходили границы и «вдавались в ересь», обогащая тем самым исламскую цивилизацию. Муллы с их возмущенными протестами часто оставались не услышанными правителями, что являлось показателем того, что в то время ислам был уверенно развивающейся религией. Андалузские философы в своих спорах обычно не выходили из установленных исламом рамок, хотя в XII веке Ибн‑Рушд (1126–1198), философ из Кордовы, время от времени переходил дозволенные границы. Известный латинскому миру под именем Аверроэс, Ибн‑Рушд был сыном и внуком кади, другой его дед был имамом[25] Великой мечети в Кордове.

Сам Ибн‑Рушд тоже был кади в Севилье и Кордове, хотя ему пришлось покинуть Кордову на волне возмущения ортодоксального духовенства, его книги сжигали, а ему самому было запрещено входить в Великую мечеть. Схватки с ортодоксальным духовенством не только обостряли интеллект Ибн‑Рушда, но и заставляли его соблюдать осторожность. Когда этот философ просвещал султана Абу Юсуфа, задавшего ему вопрос о том, что есть Небеса, Ибн‑Рушд ответил не сразу.

Абу Юсуф настаивал: «Это субстанция, которая существует в вечности, или она имела начало?» И только когда выяснилось, что правитель знаком с древней философией, Ибн‑Рушд ответил ему, объяснив, почему рационалистические методы главенствуют над религиозными догмами. Философ слишком хорошо знал, что приверженность материализму может привести его на плаху, однако решился довериться своему правителю, который поощрял его интеллектуальные изыскания. Когда султан сознался, что нашел работы Аристотеля непонятными, и пожелал, чтобы их объяснили коротко и ясно, Ибн‑Рушду пришлось написать целую серию книг, комментирующих труды Аристотеля. Эти «Комментарии» привлекли внимание христианских и иудейских теологов. Основная масса работ Ибн‑Рушда, написанных на арабском языке, была потеряна или уничтожена, сохранились только отрывки. То, что осталось, сохранилось в основном в латинских переводах, которые внимательно изучали в эпоху Возрождения, однако это только крошечная часть всех сочинений Ибн‑Рушда. «Комментарии» выполняли двойную функцию: автор не только попытался систематизировать громадную часть работ Аристотеля и познакомить исламский мир с рационализмом и антимистицизмом, но и пойти дальше и придать рационалистической мысли самостоятельную ценность.

Двумя столетиями раньше персидский ученый Ибн‑Сина (980–1037), родившийся близ Бухары, заложил основы изучения логики, естествознания, философии, политики и медицины. Он критиковал «Логику» Аристотеля за то, что она слишком далека от реальной жизни и вследствие этого не имеет реального применения. Ибн‑Сина был настолько искусным врачевателем, что его работодатели, исконные правители Хорасана и Исфагана, спрашивали его совета в решении политических вопросов. И он, как впоследствии Макиавелли, давал советы, которые заставляли некоторых из его покровителей гневаться. Это значило, что ему частенько приходилось спешно покидать рабочее место, в такие периоды он исчезал из общественной жизни, зарабатывая на хлеб исключительно врачеванием. Его книга «Канун аттибб» («Канон врачебной науки») представляет собой сборник существовавших в то время медицинских знаний, дополненных собственными теориями Ибн‑Сины и описанием лекарств, приготовленных им за многие часы постоянной клинической практики. Эта книга стала основным учебником по медицине во всех медицинских школах исламского мира, а отдельные ее главы до сих пор используются в современном Иране. «Китаб альинсаф» («Книга указаний и наставлений»), в которой давались ответы на 28000 различных философских вопросов, была утеряна при разграблении Исфагана еще при жизни Ибн‑Сины. Автор отдал единственную копию своей книги в местную библиотеку.

Именно философские идеи Ибн‑Сины, содержащиеся в других работах и распространявшиеся в основном в отрывках, привлекали внимание к метафизическим вопросам о субстанции и бытие, о существовании и сущности. В последующие века труды Авиценны добрались до Западной Европы, где вокруг его идей разгорались горячие споры. Философ подвергал сомнению воскресение тела, но не души (возможно, уступая ортодоксальному исламу), что стало одной из причин, по которым двумя указами от 1210 и от 1215 годов запрещалось изучать его работы в Сорбонне. Через пятнадцать лет милостивый Римский папа, Григорий IX, отменил это запрещение.

Ибн‑Хазм, Ибн‑Сина и Ибн‑Рушд были типичными выразителями определенных направлений полуофициального мышления первых пяти столетий исламской истории. Ограниченность религиозном ортодоксии особенно раздражала последних двух философов, однако, как впоследствии Галилей, они предпочли мученической смерти жизнь и осторожное продолжение своих исследований. Были и другие, гораздо более смелые и радикальные философы, которые бросали вызов величественному зданию ислама.

Багдадский еретик IX века ибн ар‑Раванди написал несколько книг, в которых подверг сомнению основные принципы «большой тройки»[26]: основных религий, в которых присутствует единое Божество. В этом он пошел гораздо дальше, чем секта мутазилитов[27], к которой одно время он принадлежал. Мутазилиты считали, что можно соединить рационализм с верой в единого Бога. Некоторые из них не признавали божественное откровение и утверждали, что Коран был создан людьми и не является священной книгой. Другие резко критиковали Коран за то, что он плохо сочинен, что ему недостает последовательности, и что язык его «нечист». Они утверждали, что только разум диктует необходимость подчинения Богу. Самые радикальные члены этой секты осуждали пророка за недостаток благочестия и то, что он имел слишком много жен.

Объясняя, как устроен мир, мутазилитские мыслители приводили рационалистические аргументы, соединяя идеи греческой философии с гипотезами, основанными на собственных исследованиях и наблюдениях. Необходимости в Коране они при этом не испытывали. Чтобы объяснить существование физического мира, они создавали рационалистические теории: все тела они считали состоящими из скоплений атомов; разграничивали понятия материи и случайности; считали, что все явления можно объяснить неотъемлемыми свойствами атомов, из которых состоят все тела. Они без конца рассуждали, стараясь понять строение Вселенной и ее движение. Неподвижна ли Земля? Если да, то почему? Какова природа Бога? Находится ли в центре Вселенной священная пустота?

Замечательно то, что в первой половине IX века эта секта на тридцать лет завладела государственной властью. Три халифа, сменявших друг друга после аль‑Мамуна, заставляли государственных чиновников, теологов и кади соглашаться с тем, что Коран был создан человеческими существами и не является божественным откровением. Эти халифы приказывали подвергать публичной порке тех теологов, которые отказывались порвать с взглядом на Коран с точки зрения ортодоксального ислама. Такая демонстрация власти разума не внушала любви к государственной власти, и этот период скоро подошел к концу. Мутазилиты рассеялись по мусульманскому миру, однако, осознав опасность, таящуюся в их философии, стали осторожнее.

Трудно удержаться от рассуждений о том, что могло бы случиться, если бы они остались у власти. Если бы их идеи развивались дальше, кажется очевидным, что они смогли бы положить конец сомнениям в самом существовании Бога. При сравнении исламских мыслителей XX века, творения которых серьезно изучают в крупных религиозных школах и семинариях в Каире и Куме, с философами IX века оказывается, что последние были гораздо более продвинутыми. Бедность современной исламской мысли резко контрастирует с духовным богатством религиозной философии IX–X веков в исламском мире. А имамам, которые учат детей методом зубрежки в жалких школах‑мечетях в городах Западной Европы и Северной Америки, возможно, слишком трудно признать даже существование мутазилитов. Это является одной из трагедий современного ислама.

Не вызывает удивления то, что в богатой интеллектуальной атмосфере середины IX века раздавались критические голоса, подобные голосу Ибн ар‑Раванди. Его размышления о природе пророков, пророчеств и чудес, в том числе Мухаммеда, были разгромными для религии. Он утверждал, что религиозные догмы всегда стоят ниже разума, потому что только через разум человек может добиться чистоты и морального достоинства. Жесткость его нападения на ортодоксальное духовенство сначала поразила, а потом объединила исламских и иудейских теологов, которые безжалостно осудили его идеи. Ибн ар‑Раванди ответил им, продемонстрировав, что чудеса являются просто результатом ловкости рук умелых фокусников. Откровения, которые составляют Коран, он считал явной подделкой. Для него Коран был не то, что не откровением, но даже и не оригинальным сочинением: далекий от того, чтобы считаться литературным шедевром, Коран изобилует повторами и совершенно неубедителен. Ибн ар‑Раванди начал свою жизнь верующим мусульманином, а закончил ее атеистом. Его жизненный путь был, должно быть, очень труден. Он был одинок, ни одна из его оригинальных работ не уцелела, и почти все, что известно о нем и о его работах, дошло до нас исключительно благодаря его критикам среди мусульманских и иудейских богословов, посвятивших опровержению его ереси целые тома.

Абуль‑Ала ал‑Маари (973–1058), поэт‑философ из Алеппо, ослепший в результате оспы в четырехлетием возрасте, возместил свою ущербность, развив потрясающую память. Знание жизни и осознание того, как изобретательны могут быть человеческие существа, принося ближним невероятные страдания, превратило его в скептика и пессимиста и, что для мусульманина обычно не характерно, заставило его предпочесть общество животных обществу человеческих особей. Мир состоит «либо из просвещенных подлецов, либо из религиозных дураков». Два года, проведенные в академии в Багдаде, не смогли избавить его от сомнений. Он начал сочинять катрены – рифмованные стансы из четырех строчек, – которые впоследствии были адаптированы его персидским почитателем Омаром Хайямом. В то время как стихи Хайяма ласкали слух, а скептицизм его выражался косвенно, ал‑Маари имел обыкновение выражать свой скептицизм, критикуя религию, что называется, в лоб:

 

 

Что есть религия? Девица, которую стерегут так строго,

Что никто не может ее увидеть.

Цена ее приданого сбивает с толку жениха.

Я слышал много догм, но ни одно слово из них

Так и не приняло мое сердце.

 

 

Во взглядах ал‑Маари на пророчество отчетливо заметно влияние Ибн ар‑Раванди:

 

 

Пророки тоже приходят проповедовать среди нас,

А есть те, кто учит с кафедры.

Они молятся, они поражают, они уходят,

А наши невзгоды остаются, как галька на пляже.

 

 

То, что ал‑Маари знал тексты Ибн ар‑Раванди, стало очевидно из его эпической поэмы «Послание в царстве прощения», написанной белыми стихами и описывающей рай и ад. По мнению испанского ученого Мигеля Асина Паласиоса, именно она вдохновила Данте на создание «Божественной комедии». В «Послании о царстве прощения» ал‑Маари ведет диалог с Ибн ар‑Раванди, именно ар‑Раванди обращается к Богу с такими словами: «Ты раздал своим созданиям средства к существованию, как пьяница, не скрывающий своей скаредности. Сделай так человек, мы бы сказали ему: “Ты мошенник! Тебя надо проучить!”»

Ответ потрясенного ал‑Маари является явным притворством: «Если бы эти два куплета встали во весь рост, они бы превзошли своей порочностью высоту египетских пирамид». Он сам выражает подобные чувства, хотя остерегается обвинять непосредственно Бога:

 

 

И где властвовал Принц, теперь пронзительно воет

Ветер, пролетая через придворные покои:

Здесь, провозглашает он, обитал властелин,

Который не слышал рыдания слабых.

 

 

Самая неоднозначная книга ал‑Маари «Параграфы и периоды» сильно беспокоила его почитателей, которые боялись за жизнь поэта, поскольку эта книга являлась пародией на Коран. Однако поэт, который из любви к животным сделался вегетарианцем, умер естественной смертью в восемьдесят пять лет. Поскольку он был принципиальным противником размножения, то единственным наследством, оставленным им миру, стали его труды. Однако испытывал ли он отвращение к сексу? В его поэзии совершенно отсутствует тема плотской любви, что для того времени редкость.

Поэты Багдада, в особенности Абу Нуваз, славились своими эротическими стихами и внушали современникам истинное восхищение, декламируя свои стихи и при дворе, и в тавернах. Многие истории из «Тысячи и одной ночи» были написаны именно в этот период, кстати, в некоторых из них появляется в качестве персонажа Абу Нуваз.

Современница ал‑Маари из Кордовы, Баллада бинтал‑Мустакфи, написала целый цикл смелых стихотворных обращений к своему любовнику, которые вышила на рукавах своего платья, щеголяя в нем на публике:

 

 

Означает ли разлука то, что мы не сможем встретиться?

Ах! Все любовники имеют такие же трудности.

Для меня это – зима, время недоверия,

Что только подогревает мое желание и страсть…

 

 

Литературный салон аль‑Валлады стал одним из самых любимых мест встречи литераторов того времени: поэты и философы, мужчины и женщины приходили сюда, чтобы послушать эротические стихи и любовные оды, большинство которых так никогда и не были опубликованы. В этом салоне часто вели споры не только на литературные споры, в том числе о толковании сновидений.

Сны играли важную роль в доисламской арабской культуре, а их толкователи были очень уважаемыми, и их услуги высоко ценились. Впоследствии ислам не запретил этот обычай. В конце концов, первое откровение, которое было дано Мухаммеду, снизошло на него во сне «с прозрачным светом зари». Ибн‑Сирин, первый и главный мусульманский толкователь сновидений, родился через несколько лет после смерти пророка. «Большой тасфир снов» Ибн‑Сирина был опубликован через несколько лет после его смерти в 704 году; также в нем собраны короткие истории из жизни автора и рассказы о его деятельности. Эта книга не удостаивается Фрейдом упоминания в ссылках, что свидетельствует о том, что венский мастер, вероятно, не знал о ее существовании.

Толкование снов, которое предлагает Ибн‑Сирин, поражает оригинальностью и предельной откровенностью. Читателю выпадает редкая возможность полюбоваться картиной социальной и сексуальной практики ислама I века. В толкованиях снов на удивление часто появляются такие понятия, как гомосексуализм, инцест, скотоложство, трансвестизм. У хорошего толкователя должно быть объяснение всему, всякий сон чем‑то полезен, за исключением «мокрых» эротических снов, которые являются «делом Сатаны». Временами Ибн‑Сирин слишком близко подходил к границам дозволенного моралью, как видно из следующей истории:

Один мужчина пришел к Ибн‑Сирину и сказал: «Я видел странный сон, и мне стыдно его рассказывать». Ибн‑Сирин попросил его записать свой сон. Человек написал следующее: «Я три месяца не был дома и во сне увидел, что вернулся домой. Я увидел, что моя жена спит, а два барана сцепились рогами над ее интимными местами, и один из них уже забодал своего противника до крови. После этого сна, вернувшись, я стал избегать жену и не знаю, что думать, несмотря на ту любовь, которую я к ней испытываю». Ибн‑Сирин ответил: «Не избегай ее больше. Этот сон говорит о свободной и чистой женщине. Когда она узнала, что ты скоро вернешься, то хотела побрить свои интимные места и в спешке порезалась… ты должен пойти к жене и убедиться в этом». Мужчина возвращается к жене и пытается дотронуться до нее, но она резко отталкивает его со словами: «Не подходи ко мне, пока не расскажешь, почему ты избегаешь меня». Мужчина рассказал ей всю правду о своем сне и словах толкователя. «Он сказал правду», – заявила жена и положила руку мужа на вату поверх раны, нанесенной во время бритья.

 

Через семьсот лет после смерти Ибн‑Сирина тунисский шейх ибн Мухаммед ан‑Нафзави написал «Благоуханный сад», сборник эротических рассказов, стихов, медицинских советов и комментариев о значении снов. Духовные лица осудили эту книгу как «бессмысленное сочинение одержимого сексом маньяка», соответственно это произведение подрывает устои религии гораздо сильнее, чем это может показаться при первом его прочтении. А критика Эдварда Сайда в адрес тех, кто «неправильно» читает эту книгу – Сайд назвал это «соблазнительной деградацией знания», – полностью оправдана.

«Благоуханный сад» – многогранное произведение. Это, помимо всего прочего, еще и жалящая критика религиозного лицемерия, которая так же уместна сегодня, как и в XV веке, во время написания сборника. Например, в открывающем книгу коротком рассказе содержится оценка жуликоватого лжепророка Мусейлимы и сцена его совращения женщиной по имени Саджах из племени тамим, которая объявила себя пророчицей. Оба персонажа являются реальными историческими фигурами. Мусейлима, вождь влиятельного в Восточной Аравии племени ханифа, заявил, что Аллах говорит и его устами, и, вследствие этого, предложил Мухаммеду разделить власть на Аравийском полуострове. Мухаммед отверг это наглое предложение, а его последователи осудили Мусейлиму как лжепророка. Саджах, являвшаяся вождем племени тамим, находилась под влиянием христианских идей, которые в своих проповедях смешала с язычеством. Саджах и Мусейлима объединились, чтобы бороться с преемниками Мухаммеда. Оба они были побеждены. Мусейлиму убили в одном из сражений, а Саджах вернулась в свое племя и приняла ислам. Древние мусульманские историки, в том числе и обычно сдержанный ал‑Табари, предпочли представлять их политический альянс как обычный сексуальный союз. По версии ан‑Нафзави, эти двое встречаются, испытывают сексуальное влечение друг к другу, и Мусейлима, не в силах сдержаться, делает ей непристойное предложение:

 

 

Спальня готова, прошу тебя, пойдем туда,

Ляг на спину, я тебе что‑то покажу,

Возьми это, наклонившись или сидя, опираясь на ладони и колени,

Возьми две трети этого или все это целиком, как захочешь!

 

 

Книга была адресована некому визирю, но ее тон и стиль предполагают, что она была написана в основном для того, чтобы ее читали на площадях и городских рынках, а также брали с собой за границу читатели‑путешественники. Даже у арабской аудитории, которая знала суть этой истории, от смелости третьей строки отвисла бы челюсть. Ведь Мусейлима предлагает Саджах заниматься любовью в таком положении, которое в точности соответствует положению при исламской молитве. Тот факт, что Мусейлима и Саджах были неверными, нисколько не уменьшал подрывной силы этих строчек.

Хотя «Благоуханный сад» был написан в XV веке, в нем недвусмысленно упоминается о женской сексуальности: лесбиянство считается приемлемым, а мужчинам дается совет не быть эгоистичными, стремясь к наслаждению. А вот при описании средств, усиливающих половое чувство, ан‑Нафзави разочаровывает:

«Тщательно приготовь лущеный горох и лук вместе и посыпь растертым в порошок пеллетером (горьковато‑сладкий корень, который растет в Магрибе) и имбирем. Съешь надлежащее количество этого, и ты обнаружишь, что сексуальное удовольствие становится удивительно интенсивным».

 

Это неправда.

 

7

Женщины против вечного мужского начала

 

Положение женщин в исламе было создано искусственно. Здесь Коран высказывается недвусмысленно. В главе под названием «Женщины» признается женская сексуальность, и именно по этой причине считается необходимым введение целого набора суровых социальных и политических ограничений, которые определяют поведение женщин в частной и общественной жизни. Хотя некоторые разделы этого текста можно трактовать довольно свободно, основополагающий стих не оставляет места никаким сомнениям:

 

«Мужья – попечители [своих] жен, поскольку Аллах дал одним людям преимущество перед другими и поскольку мужья расходуют [на содержание жен] средства из своего имущества. Добродетельные женщины преданы [своим мужьям] и хранят честь, которую Аллах велел беречь. А тех жен, в верности которых вы не уверены, [сначала] увещевайте, [потом] избегайте их на супружеском ложе и, [наконец], побивайте. Если же они повинуются вам, то не обижайте их. Воистину, Аллах возвышен, велик. (4.34)

 

Через несколько глав Аллах в своей безграничной щедрости признает исключительные потребности пророка в этой области жизни и мудро предоставляет ему карт‑бланш:

 

«О Пророк! Воистину, Мы дозволили тебе [брать в] жены тех [женщин], которым ты уплатил их вознаграждение, твоих невольниц, дарованных тебе Аллахом, дочерей твоих дядей со стороны отца, дочерей твоих теток со стороны отца, дочерей твоих дядей со стороны матери, дочерей твоих теток со стороны матери, которые выселились [в Медину] вместе с тобой, а также верующую женщину, если она по доброй воле выходит за Пророка [и] если Пророк хочет жениться на ней. [Последнее] дозволено только тебе, но не другим верующим. Мы знаем, что Мы предписали им (т. е. остальным верующим) относительно их жен и невольниц, [исключение сделано для тебя], чтобы ты не чувствовал неудобства. А ведь Аллах прощающий, милосердный». (33.50)

 

 

Мухаммед сообщил об этом откровении своей жене Айше. Она была женщиной великого ума и всегда испытывала страстный интерес к политике и государственным делам. Она попросила мужа объяснить, почему Аллах считает, что все правоверные непременно мужского пола. Этот неожиданный вопрос вызвал немедленный сдвиг в «половых вопросах», все последующие откровения адресуются уже как мужчинам, так и женщинам. Айша, хорошо информированная о последнем «официальном заявлении с Небес», дает, как обнаруживается в одном из хадисов, саркастический ответ: «Воистину, ты, господин, торопишься получить свое удовольствие».

В другом хадисе, записанном Бохари[28] (том IV, стр. 91), процитированы слова Мухаммеда, произнесенные после его очередного общения с Всевышним. Пророк «заметил, что ад населен в большинстве женщинами», и, в соответствии с другим хадисом, признался в том, что «если бы мне было дано право приказать кому‑то подчиняться иному господину, кроме Аллаха, я бы, конечно, приказал женщинам подчиняться своим мужьям, поэтому велики права мужа над своей женой». Поскольку большинство этих традиций придуманы, то дело здесь не в том, говорил ли пророк в действительности эти слова или нет, а в том, что люди верят в то, что они были сказаны, и поэтому они являются частью исламской культуры.

Традиции, подобные этой, свидетельствуют о том, что ранний ислам, которым бесконечно восхищаются исламские фундаменталисты сегодня, оказался не в состоянии до конца покорить женщин. Этому процессу сопротивлялись все слои общества, как высшие, так и низшие. В решающих схватках, как интеллектуальных, так и военных, женщины играли важную роль. В 625 году во время сражения при Ухуде, в котором мусульмане потерпели сокрушительное поражение, жена влиятельного языческого вождя из Мекки, Хинд бинт‑Утба, напутствовала своих воинов так:

 

 

Мы отвергаем этого распутника!

От его Аллаха мы отрекаемся!

Его религия нам отвратительна, и мы ее ненавидим!

 

 

Первый сподвижник пророка и будущий халиф Омар отвечал с разоблачительной находчивостью:

 

 

Да проклянет Аллах Хинд,

Выделяющуюся среди Хиндов

Своим большим похотником,

И пусть он проклянет вместе с ней и ее мужа!

 

 

При жизни Мухаммеда и в течение многих десятилетий после его смерти женщины сражались бок о бок с мужчинами, несмотря на их предполагаемую неполноценность. Они также боролись за сохранение своей независимости. Сукайну, внучку четвертого халифа Али и вдохновительницу шиитского ислама, как‑то попросили объяснить, почему она такая раскованная и веселая, в то время как ее сестра, напротив, суровая и серьезная. Говорят, она ответила в том смысле, что ее назвали в честь прабабушки, жившей в ту пору, когда ислама еще не было, а ее сестре досталось имя бабушки‑мусульманки.

Ислам стремился подавить политическую и сексуальную анархию, которой отличалась джахилийя. Мухаммед обладал скорее политическим, чем религиозным гением. Религия, как позволяет предположить диалог пророка с Аишой, выполняла обычно инструментальную функцию. Прежде всего, Мухаммеду нужно было государство, чтобы продвигать свои убеждения. Отряды вооруженных мужчин и женщин были первым, самым примитивным обликом нового государства. Однако чтобы стать действенным, новый порядок должен был стать обрядовым. Перед лицом соперничающих монотеистических религий и язычества разум должно было изгнать. Верующие никогда не признавали и не признают это, но факт остается фактом: при создании любой новой системы кодекс норм поведения гораздо более важен, чем собственно вера. Последняя необходима, чтобы регламентировать поведение, но как только эта цель достигнута, новая общность становится достаточно единой и сильной для того, чтобы сопротивляться всем соблазнам. В мире, где не было наций и национальностей, исламский мир приблизился к тому, чтобы заменить современное понятие «национальности» и стать основой формирования универсальной общности. Если некоторые разделы Корана читаются как документы, целью которых является отмежевание ислама от иудаизма и христианства, то другие его разделы состоят из детальных предписаний поведения в социальной, экономической и сексуальной сферах жизни, что было крайне важно для нового государства.

За те века, на протяжении которых ислам распространялся по свету и создавал империи или сообщества, протянувшиеся от берегов Атлантики до Китая, его институты и обычаи вплетались в ту бесшовную ткань, которой становилась мусульманская общность. Расхождение во взглядах не было чем‑то необычным, однако после первого тысячелетия оно редко преступало границы существующего политико‑религиозного космоса. По мнению представителей этой исламской общности, никогда еще не существовало мира лучше.

Крах Османской империи вдребезги разбил это самодовольство, а из черепков так и не вылилась новая форма. Перед лицом современности, которую в исламский мир слишком часто приносили штык и ружье Гатлинга, традиционалисты легко уживались с колониальными властями, сотрудничая с ними. В отличие от Наполеона в Египте, в XIX–XX веках колонизаторы не были заинтересованы в распространении на покоренных территориях ценностей эпохи Просвещения.

Работы Руссо, Монтескье, Пейна, Фурье, Фейербаха или Маркса не входили в учебные планы для неселения колоний. Доступ к ним был разрешен немногим, тем, кто мог себе позволить европейское образование, но таких было мало. Обе стороны устраивало сохранение «культурной» непрерывности ислама. Жесткие статуты, стоявшие на страже неравенства женщин, ревностно оберегались; на женскую половину не было доступа ни колониализму, ни новому капитализму. Семья стала неприкасаемой – надежнейшим убежищем мусульманской общности, что с опасной чувствительностью описал в своих романах Наджиб Махфуз. Сохранение этого аспекта мусульманской общности стало боевым лозунгом фундаменталистов перед лицом империализма. И Сайид Кутб, и Рухолла Хомейни заклеймили те свободы, которыми пользуются западные женщины, как ложные. Лучше быть женщиной, защищенной исламским государством, чем случайным сексуальным объектом, который видится как таковой каждым прохожим.

Во всем этом отражался страх мужчин перед женщинами, беспокойство вследствие того, что сила женского желания виделась ими как неукротимая и опасная; ее нужно было подавлять строгим кодексом поведения, нарушение которого вело к жестоким наказаниям. Это был ярко выраженный страх раннего ислама, что подтверждается высказыванием, которое приписывают халифу Али: «Всемогущий Аллах создал сексуальное желание в десяти частях, затем он дал девять частей женщине и одну мужчине». Эта идея о гиперсексуальности женщин находилась в остром противоречии с христианским благочестием, с его проповедью сексуального воздержания и необходимости законного брака, которую павликанская традиция приняла нехотя, как необходимое условие воспроизводства. Корни такого отношения к женщине уходят в языческое арабское общество, где женщины в торговле, племенной политике и сексуальной жизни играли центральную роль.

Полиандрия, как я упоминал выше, отнюдь не была чем‑то необычным. Ислам одновременно стал духовным наследником этой традиции и вывернул ее наизнанку. Существует объяснение этого противоречия. С одной стороны, ислам сексуально озабочен почти так же, как германский рейх. Жизнь купается в сексуальности. Сексуальное есть ритуальное. Здоровая половая жизнь как мужчинам, так и женщинам необходима для реализации общественной гармонии. Мухаммед подчеркивает, как важно вести любовные игры и «пробовать мед друг друга». Однако только мужчины посредством новых законов будут определять и контролировать социальное и юридическое пространство, в котором дозволяется соединение двух особей в половом акте. Неупорядоченность в сексуальных удовольствиях больше не дозволялось. Женщина могла проявлять самую смелую инициативу в постели, но не в общественной жизни. По контрасту с аскетичным патриархатом, характерным для христианства, это был патриархат, который погряз в гедонизме. В «Тысяче и одной ночи» окончание истории всегда тщательно продумано с тем, чтобы удовлетворить самого ортодоксального верующего, однако в большинстве историй и Эрос, и Аллах наравне почитаются Шахерезадой, воспевающей оргазм влюбленных:

 

 

Слава Аллаху, который не создал

Более обворожительного зрелища, чем два счастливых любовника.

Упившись сладострастными восторгами,

Они лежат на кушетке.

Они сплели свои руки,

Они сжали свои ладони,

Их сердца бьются в унисон[29].

 

 

Исламский рай является волшебной кульминацией плотского удовольствия, однако уклон в патриархат сохранялся даже после смерти. Небеса в данном случае есть более четкое отражение той жизни, которую ведут на земле богачи. Почтенные старцы вознаграждаются следующим образом: их бороды исчезают, их обеспечивают гардеробом из семидесяти костюмов, каждый из которых меняет цвет семьдесят раз в час. С каждым прошедшим днем старцы делаются все прекраснее, пока само понятие возраста не исчезает. Каждому разрешено иметь семьдесят гурий в дополнение к тем, которых избранный имел на земле. Но как же такой блестящий мужчина собирается выдержать те требующие значительного напряжения удовольствия, которые теперь может себе позволить? Терпение, читатель! Аллах подумал обо всем. Он постановил, что любовь на небесах будет такая же, как на земле, но с одним небольшим отличием: небеса – это место бесконечного оргазма. Каждый пароксизм страсти продлевается, и его минимальная продолжительность составляет двадцать четыре часа. А как насчет старух? Распространяются ли на них те же привилегии? Боже упаси! Выкиньте это из головы.

С распространением мусульманских завоеваний патриархальный кодекс становился все более и более строгим. Новая общность должна быть надежно защищена от более старых и чуждых традиций. Экономические права женщин лишились смысла, поскольку у женщин не было возможности реализовать их в общественной жизни[30].

Женщины ограждались от присутствия всех мужчин, за исключением мужей или близких родственников. Было запрещено (харам – буквально «запрет») входить в те помещения, в которых исламские женщины одинаково заперты как в домах, так и во дворцах. Впоследствии даже в лачугах городских бедняков появились занавеси из ткани, которые не позволяли посетителям мужского пола видеть женщин, живущих в этом доме. По причинам материального характера большинству сельского населения удалось избежать такой искусственной сегрегации. На самом деле именно рождение фундаментализма в конце XX века привело к сегрегации сельского населения в исламском мире, самым известным примером этого мог бы стать Афганистан.

Как относились к этим ограничениям сами женщины? В сфере частной жизни они полностью ниспровергли их. Свидетельством этого являются многочисленные рассказы, а также литература, возникшая в культурах различных исламских стран. Мусульманские женщины в больших городах изобретали изощренные методы нарушения границ своего пространственного и социального заточения. В Сенегале они всегда неохотно носили чадру, в Бенгалии – покрывали головы, но не животы, а на Яве выставляли напоказ и то, и другое. Повсюду они вели тайную жизнь, обычно остававшуюся неизвестной их мужьям и родственникам мужского пола. И далеко не всегда оказывались невиновными, когда дело доходило до разоблачения запрещенных поступков.

Осуждение исламом гомосексуализма почти патологическое. Гомосексуализм неестествен, поскольку нарушает антитетическую гармонию, которой отличается гетеросексуальность. Женоподобные мужчины и похожие на мальчиков женщины осуждаются исламом, поскольку нарушают законы Бога. По крайней мере, в этом отношении три монотеистические религии находятся в согласии друг с другом. Как следует из хадисов, гнев Аллаха вызывают четыре случая отклонения от сексуальной нормы: «Те мужчины, которые одеваются как женщины, те женщины, которые одеваются как мужчины, те, кто спит с животными, и те мужчины, которые спят с мужчинами». Гомосексуалистов‑мужчин, как правило, подвергали жесточайшему наказанию: пытке и смертной казни. Напротив, к лесбиянству, некрофилии, мастурбациям и скотоложству относились снисходительно, наказывая строгим выговором с предупреждением.

Принимая во внимание исламский взгляд на мужеложство, как наинизшее из низкого, мать всех извращений, отца всех пороков, деяние, наказуемое смертью (что активно проводил в жизнь Хомейни в Иране после Исламской революции), можно было бы заключить, что эта особенная форма секса станет в исламской культуре маргинальной. На деле же гомосексуализм был и остается обычной практикой как среди мужчин, так и среди женщин в мусульманском мире, где этому сильно способствуют сегрегация и запрет на свободное общение между мужчинами и женщинами. Несмотря на то что в разных странах эти ограничения варьируются, сегрегация в области секса стала частью повседневной жизни. Теоретическое поощрение радостей гетеросексуализма и одновременное наложение жестких запретов на его практику толкает людей, которые в других условиях вряд ли решились бы на гомосексуальные контакты, на занятия этим видом секса. В результате официальные и духовные власти в исламских государствах погрязли в репрессиях и лицемерии.

Первым мусульманским философом, серьезно задумавшимся над дефектами ислама в отношении женщин, стал Ибн‑Рушд из Кордовы, о котором уже шла речь раньше. Часто осуждаемый как зиндик (еретик), Ибн‑Рушд живо интересовался «женским вопросом» в исламском мире. Его мировоззрение и жизненная философия стали предтечей так называемого «открытого мышления» в Европе; оно не пришло из Европы, а, наоборот, в свое время уйдет в ту Европу, которую создаст Ренессанс. Ибн‑Рушд утверждал, что пять веков социальной и сексуальной сегрегации низвели женщин до положения овощей:

 

«В этих [наших] государствах о способностях женщин не знают, потому что женщин используют исключительно для размножения. Они тем самым поставлены на службу своим мужьям, их функции низведены до воспроизводства, грудного вскармливания и воспитания детей. Все это не дает им заниматься другими делами. Из‑за такого положения женщин их считают негодными для большинства обычных дел, выполняемых мужчинами; женщины часто имеют тенденцию напоминать растения. Одна из причин бедности этих государств состоит в том, что ими управляют мужчины[31].

 

 

Прошло шесть веков, прежде чем этот вопрос был поднят вновь. Новым борцом за права женщин стал молодой египтянин Рифаа ат‑Тахтави (1801–1873). Он вырос в Египте в правление Мухаммеда Али, наместника султана Османской империи, который добился независимости и хотел модернизировать страну. В состав миссии, которую Мухаммед Али послал учиться во Францию, входил и ат‑Тахтави. Здесь он изучал французский язык, труды философов эпохи Просвещения и был крайне впечатлен той степенью свободы, которой пользовались французские женщины. По возвращении он опубликовал две книги об условиях жизни египетских женщин. Как и Ибн‑Рушд, он требовал, чтобы мусульманским женщинам было предоставлено равенство с мужчинами в социальной, экономической и политической сферах. Он объявил гарем тюрьмой, которую нужно разрушить, и заявил, что нужно запретить детские браки и дать женщинам возможность получать образование.

Более полувека спустя эстафету ат‑Тахтави подхватил египетский судья Кассим Амин, книги которого «Освобождение женщин» (1899) и «Новая женщина» (1901)[32] стали основополагающими текстами арабского феминизма. До победы национализма оставалось несколько десятилетий, еще была возможность последовать примеру Европы и пойти путем прогресса, не компрометируя ислам.

Двадцатый век ознаменовался зарождением и развитием движений за права женщин в арабском мире, а также в Юго‑Восточной Азии. Они двигались в одном направлении с развивающимся антиколониальным движением, а позднее как с националистической, так и социалистической разновидностью антиимпериализма. В отношении «женского вопроса» эти движения развивались нестабильно. В начальной фазе развития они требовали для женщин равных политических прав, но не бросали вызов сводам религиозных законов, регулирующих семейную жизнь.

Впоследствии, в постколониальной фазе движения, в большинстве исламских стран женщинам было даровано социальное равноправие, однако исламскому закону – шариату – нигде, за исключением кемалистской Турции и Туниса, вызов брошен не был. Женщины потребовали права учиться, работать и голосовать. В Египте, Ираке и Сирии возможность учиться и работать была им дарована, но поскольку это были однопартийные государства, в голосовании, как женщин, так и мужчин, смысла никакого не было. Несмотря на то что женщины бок о бок с мужчинами боролись за свободу, как только была завоевана независимость, их требования реформировать гражданские кодексы, регулирующие семейные отношения, были полностью проигнорированы. Сохранение этих реакционных мер стало в постколониальный период краеугольным камнем в исламских обществах. Пакистан и Бангладеш даже выбирали на должность премьер‑министра женщин, но и они должны были подчиняться законам, по которым женщины являются гражданами второго сорта.

К концу XX века, с угасанием в исламском мире импульсов светских, модернистских и социалистических движений в глобальном масштабе, мир захлестнула волна религиозного фундаментализма. Некоторые завоеванные женщинами права оказались под угрозой в США, Польше, России и бывшей Восточной Германии. Победа религиозной партии в Иране, поражение левых в Афганистане, сохранение ваххабитского режима в Саудовской Аравии, возвышение фундаменталистских политических группировок в Египет и Алжире, постмодернистская защита релятивизма, все это, кажется, снова привело к краху надежд женщин. В век глобализации единственным, что еще защищают, осталась только первичная общность. Но какая именно общность защищается и чьи интересы соблюдаются при этом?

Многие лидеры феминистского движения в мусульманском мире, которые когда‑то храбро противостояли и муллам, и военной диктатуре, склонились перед лицом фундаментализма. Нам иногда говорят, что браки по договоренности между родителями и чадра для женщин намного лучше западных браков и постоянного адюльтера, как будто все браки в мусульманском мире заключаются по договоренности между родственниками будущих супругов, а адюльтера там и вовсе нет. Если правители Османской империи принадлежали к одной религиозной и культурной общности с большинством арабов, то почему же арабы объединились с язычниками против османов?

Думаю, что история еще сможет нас удивить. В Иране и Саудовской Аравии, где господствует жесткая религиозная диктатура, вполне может подняться новая волна протеста, поскольку самым лучшим учителем по‑прежнему является опыт.

 

 

Часть II

Столетие рабства

 

«Ей‑богу, Ваше превосходительство, до того, как пришли эти дьяволы, мы были так счастливы, как только возможно, – сказал Митеб. – Но с первых дней, как они пришли в нашу деревню, жизнь стала верблюжьей мочой. Каждый день становится все хуже».

Эмир резко ответил ему: «Послушай, ибн‑Хатал, я говорю тебе и всем остальным, и пусть те, кто присутствует, передадут тем, кто отсутствует. У нас есть только одно лекарство для тех, кто нам досаждает, – вот это».

Он указал на меч, висящий на стене, и предупреждающе погрозил пальцем. «Что ты говоришь, ибн‑Хатал?» Митеб ал‑Хатал коротко рассмеялся, как бы желая показать, что он еще не закончил. Тяжелое молчание повисло в комнате.

«Ха… итак, что ты говоришь, ибн‑Хатал?»

«Вы – правительство, и у вас есть солдаты и ружья, и вы получите все, что хотите, может быть, даже завтра. После того как христиане пойдут и достанут вам золото из‑под земли, вы будете еще сильнее. Но вы знаете, Ваше превосходительство, что американцы делают это не во имя Бога».

Абдар‑Рахман Муниф (1933–2004), «Города соли»

 

8

Памятная весна

 

Апрель 1969 года. Лахор. Прекрасный весенний день, и не только потому, что зацвела джакаранда. Военная диктатура, которую поддерживал Вашингтон, свергнута студентами и рабочими в результате борьбы, которая продолжалась пять месяцев[33].

Народ добился этого сам, без помощи какой‑либо иностранной державы. И Вашингтон, и Пекин старались сохранить у власти в Пакистане полевого командира Айюб‑хана, но им это не удалось. Требования студентов и рабочих установить демократию и социализм завоевали поддержку миллионов. Религиозные фундаменталисты были полностью разгромлены.

После выступлений на митингах в разных концах страны я вернулся в Лахор, чтобы прочитать на «Национальном форуме мыслителей» лекцию о советском вторжении в Чехословакию, выступить против танков, которые раздавили «социализм с человеческим лицом», потому что он обещал демократию. Зал заполняли в основном студенты, хотя были там и про‑московски настроенные коммунисты, и весьма энергичные, несмотря на старость, сторонники председателя Мао. В то время я активно работал в троцкистском Четвертом интернационале, программа которого в Юго‑Восточной Азии была не особенно популярной. Были предприняты попытки настроить этот митинг на определенный тон. Маоисты наняли некоего рифмоплета, который должен был сочинить несколько строчек, прославляющих убийство Троцкого. Я проигнорировал эту провокацию, хотя аудитория была ошеломлена.

Моя критика советского вторжения в Чехословакию была воспринята хорошо. Я противопоставил чешских студентов китайским студентам – красной гвардии (хунвэйбинам) – времен «культурной революции».

Многие присутствующие на митинге студенты испытывали чувство солидарности со своими товарищами в Праге. Промосковски настроенная часть аудитории задумалась, задала несколько вопросов, но в основном хранила молчание. Маоисты как сумасшедшие ринулись в полемику. Они осудили мой анализ ситуации и заклеймили меня как агента западного империализма за предположение, что близится кончина бюрократического социализма, что военное вторжение в Прагу, возможно, стало одним из последних гвоздей, вбитых в его гроб, и что социализм можно укрепить только усилением демократии. Маоисты клеймили позором советских «социал‑империалистов», однако утверждали, что популярный чешский коммунистический лидер Александр Дубчек также является ревизионистом и «мостит дорогу капитализму». Последовала безобразная драка за микрофон, в конце которой слово взял какой‑то белобородый ветеран.

«Посмотрите на себя, – выговаривал он митингу, – наши дети одержали для нас огромную победу. Они свергли диктатора, а мы все что делаем? Деремся друг с другом». А затем более тихим тоном: «Послушайте, левые силы в Пакистане и так достаточно разобщены». Он повернулся к стойким приверженцам политики Москвы: «Вот здесь наши сунниты». Затем он сурово взглянул на маоистов: «Вот здесь наши шииты». Потом посмотрел в мою сторону и улыбнулся: «А вот этот юный смутьян хочет, чтобы мы бросились в объятия ваххабизма… Дорогой друг, пожалуйста, сжалься над нами».

Митинг разразился хохотом, поскольку подходу старика к делу трудно было не симпатизировать. В то время я имел о ваххабизме самое смутное представление, если не считать имени его основателя. Мне было известно, что это – крайне правое религиозное течение, государственная религия Саудовского королевства, при том, что саудовцы были патронами местной маленькой, но хорошо финансируемой фундаменталистской организации «Джамаат‑э‑Ислами». Вот этим и ограничивались мои познания. Впоследствии я узнал, что ваххабиты признают авторитет пророка Мухаммеда, но в принципе не одобряют чрезмерное поклонение кому бы то ни было. Они враждебно относятся к почитанию святых и священных реликвий, однако признают авторитет первых четырех халифов‑праведников. После этого, по их мнению, ислам начал вырождаться[34].

 

9

Корни ваххабизма

 

С XVI века Аравийский полуостров и земли Плодородного полумесяца находились под властью Османской империи. Каир, Багдад, Иерусалим и Дамаск стали османо‑арабскими городами под управлением назначенных Стамбулом наместников‑бюрократов. Несмотря на то что Мекка и Медина находились под прямым протекторатом халифа, примитивная племенная структура Аравийского полуострова и его географическая изоляция, ибо наземные торговые пути давно исчезли и их сменили морские коммуникации, уменьшили его экономическую и стратегическую привлекательность. Аравией пренебрегали и никогда полностью не включали в Османскую империю. С одной стороны, племена негодовали, с другой стороны, ловко использовали этот недостаток имперского контроля.

Они все еще зависели от торговли, но теперь она в основном удовлетворяла только местные нужды. Старые караванные пути все еще использовались, но, как правило, паломниками по дороге в Святые места. Необходимость кормить этих паломников и обеспечивать их жильем помогала поддерживать местную экономику, но не укрепляла ее. Некоторые племена организовали своеобразный рэкет, быстро росло межплеменное соперничество, поскольку количество денег было ограничено.

Именно в таких условиях зарождение новой секты возвестило о переменах в регионе. Вдохновителем нового движения стал Мухаммед ибн Абд аль‑Ваххаб (1703–1792)[35], сын местного теолога, родившийся в маленьком и относительно процветающем городе‑оазисе аль‑Уйайна. Отец Мухаммеда, Абдул Ваххаб, защищал крайне ортодоксальную интерпретацию мусульманских законов VIII века. Устав ухаживать за финиковыми пальмами и пасти скот, его юный сын начал проповедовать, призывая вернуться к «чистой вере» старых времен. Он выступал против поклонения пророку Мухаммеду, осуждал тех мусульман, которые молились в гробницах праведников (четырех первых халифов), критиковал обычай возведения надгробий, подчеркивал «единство Бога» и осуждал всех не суннитов и даже некоторых суннитов (в том числе халифа в Стамбуле) как еретиков и лицемеров. Все это обеспечило политико‑религиозное оправдание джихада, к которому призывала секта, против других мусульман, особенно «еретиков‑шиитов» вместе с неправедной Османской империей.

Эти взгляды не были особенно оригинальны. Жесткое пуританство в исламе всегда имело своих защитников. Сами по себе взгляды аль‑Ваххаба не могли бы причинить вреда. Именно его социальная программа – наказание поркой, забивание камнями до смерти за адюльтер, отрубание конечностей ворам и публичная казнь преступников – создала к 1740 году серьезные проблемы. Религиозные лидеры в регионе резко возражали, когда он начал на деле следовать тем предписаниям, которые проповедовал. Эмир Уйайны, которому эти глупости надоели и который опасался народного восстания, попросил проповедника покинуть город.

Следующие четыре года аль‑Ваххаб путешествовал по региону, посетил Басру и Дамаск, чтобы собственными глазами увидеть тот «разброд и шатание», которые внесло в чистый ислам «османство». Он не был разочарован. Повсюду, где он побывал, он заметил отступления от истинной веры. Аль‑Ваххаб встретил священнослужителей с такими же умонастроениями, они поощряли его веру и поддерживали убеждения. Теперь аль‑Ваххаб еще более решительно вознамерился вернуть исламу первоначальную чистоту. Это постоянное возвращение назад к «чистоте», или «золотому веку», было абсолютной фантазией, но служило распространению идей секты. Невозможно создать движение обновления без очищения той веры, на которой оно зиждется.

«У фанатиков свои мечты, – писал Джон Ките, – с помощью которых они ткут рай для секты». Английский поэт‑романтик имел в виду религиозные пуританские секты, которые возникали до, во время и после Английской революции XVII века. Однако эти слова можно отнести также и к проповеднику обновления ислама в пустыне. В 1744 году аль‑Ваххаб прибыл в Дирайю, еще один город‑государство в оазисе в провинции Неджд. Почва там была плодородна, но люди бедны. Этот город славился своими фруктовыми садами и финиковыми плантациями, а также пользовался дурной славой из‑за своего эмира с грандиозными военными амбициями, Мухаммеда ибн‑Сауда, которому очень понравилась мысль заполучить проповедника, изгнанного правителем‑соперником. Эмир тотчас же понял, что учение аль‑Ваххаба подкрепит его территориальные претензии. Воистину эти два человека были созданы друг для друга.

Аль‑Ваххаб нашел теоретическое оправдание целям, которые хотел осуществить ибн‑Сауд. Последний хотел оправдать перманентный джихад, который, прежде всего, позволит ему грабить другие мусульманские города и селения; он не хотел подчиняться халифу, желая держать свой народ в узде строгой дисциплины и в конечном итоге стать единоличным правителем, объединив под своей властью племена полуострова. После долгих споров эмир и проповедник пришли к особому соглашению – митак, – которое на вечные времена прославят их последователи. Два пункта, вставленные в соглашение ибн‑Саудом, указывали, что именно у него было на уме. Духовное учение аль‑Ваххаба должно было служить удовлетворению политических амбиций, но не наоборот.

Ибн‑Сауд быстро сообразил, как заразительно обаяние проповедника. Решив монополизировать как этого человека, так и его учение, эмир потребовал безоговорочного обещания; ни при каких обстоятельствах, никогда не должен аль‑Ваххаб присягать на верность и предлагать свои услуги какому‑либо другому эмиру в этом регионе. Каким бы невероятным бы это ни было для религиозного человека, страстно защищающего идею универсальности ислама, коим и являлся аль‑Ваххаб, он согласился на такое ограничение. Второе требование эмира было невероятно циничным. Как бы отрицательно проповедник к этому ни относился, он не должен мешать правителю собирать дань со своих подданных. В этом пункте Мухаммед аль‑Ваххаб также согласился с требованием своего правителя, заверив его, что все равно скоро отпадет необходимость собирать дань, ибо «Аллах обещает более существенные выгоды в форме гханима (трофеи от битв или поединков), взятого в битвах с неверными»[36].

Это соглашение было скреплено браком. Дочь аль‑Ваххаба стала одной из жен ибн‑Сауда. Так была заложена основа того политического и конфессионального союза, которая будет в дальнейшем формировать политику на всем Аравийском полуострове. Эта комбинация религиозного фанатизма, милитаристской безжалостности, политической подлости и циничного использования женщин для заключения брачных альянсов, подкрепляющих политические соглашения, стала основой правления той династии, которая господствует сегодня в Саудовской Аравии.

К 1792 году военные силы Саудовской Аравии подавили сопротивление соседних правителей и покорили города Эр‑Рияд, Эль‑Хардж и Эль‑Касим. Новая власть начала свое победоносное шествие по всем направлениям. Соперничающим племенам не удалось объединиться и оказать ваххабитам сопротивление, что позволило преемникам ибн‑Сауда угрожать священным для мусульман городам.

В 1801 году они совершили налет на Кербелу, самый священный для шиитов город, были убиты пять тысяч его жителей, ограблены жилые дома и святыни, после чего грабители с триумфом вернулись домой. В 1802 году они оккупировали Эт‑Таиф и вырезали его население. В следующем году они взяли Мекку и велели шарифу Мекки отдать приказ разрушить увенчанные куполами гробницы пророка и четырех первых халифов. Он так и сделал, гробницы были восстановлены только после того, как Османская империя разгромила армию ваххабитов. Ваххабитская доктрина отвергала возведение гробниц[37].

Как долго терпел Стамбул ваххабитский мятеж? Крупнейшая военная база султана располагалась в Египте, однако его власть здесь всегда была нестабильной. Крупная аристократия Нижнего Египта постоянно бросала султану вызов, поэтому ему постоянно нужно было пребывать в напряжении. Однако султан не обращал внимания на все эти угрозы, пока налоги регулярно поступали в казну империи. Его активность сдерживали также новые процессы, начавшиеся в Западной Европе – в эпоху расцвета капитализма начался век современного империализма. Новые завоеватели начали делить мир.

Одно из самых замечательных в истории купеческого капитализма предприятие начало свою экспансию на Востоке. В 1600 году была основана Ост‑Индская компания. Чуть более чем через сто лет после этого путешественник с Иберийского полуострова, дон Мануэль Гонсалес, оставил нам описание первой штаб‑квартиры глобализации:

 

«На южной стороне Лиденхолл‑стрит, немного к востоку от Лиденхолла, стоит великолепное здание Ост‑Индской компании, недавно построенное, с выходящим на улицу каменным фасадом. Однако этот фасад, будучи узким, не дает никакого представления о той пышности, которая царит внутри здания, занимающего огромный земельный участок. Планировка контор и складов превосходно продумана, и вряд ли в Сити найдется что‑либо подобное вестибюлю и залу заседаний Ост‑Индской компании».

 

 

Колоссальная валовая прибыль на товары Ост‑Индской компании заставила Адама Смита написать в «Богатстве народов» колкий пассаж о том, что монополию этой компании оплачивают те люди, которые покупают ее товары. Однако они платят также «за те экстраординарные потери, причиной которых служат мошенничество и злоупотребления, неотделимые от управления делами этой крупной компании».

Когда английское и голландское государства наделили свои торговые компании почти суверенной властью (в том числе и правом иметь собственные вооруженные силы), «мошенничество и злоупотребления» распространились в Индии, где никакие азиатские торговцы, в том числе и купцы Османской империи, никогда не имели таких привилегий. После того как купцы под охраной вооруженных отрядов разведали удобные торговые пути на новых территориях, Ост‑Индская компания, штаб‑квартира которой была расположена в Калькутте, продвинулась вглубь Индии. После сражения у Плассей в 1757 году, в котором победили британцы, Ост‑Индская компания захватила всю Бенгалию. В течение нескольких лет на полном пансионе компании в форте Дели жил император из династии Моголов, а компания быстро расширяла свое мощное влияние на запад от Бенгалии. Голландцы к тому времени уже оккупировали часть Цейлона (название государства и острова Шри‑Ланка до 1972 года. – Прим. ред.) и многие острова Индонезийского (ныне Малайского. – Прим. ред.) архипелага.

В 1798 году Наполеон задумал завоевать Египет, что было первым шагом к противодействию британской экспансии в Индии. Укрепившись на захваченных территориях, французы планировали двинуться на восток и установить связи с мусульманскими правителями Майсура, противниками Британии. Но это у них не получилось. После безрезультатной военной кампании в Сирии Наполеон вернулся во Францию, оставив на Востоке двух своих генералов. Один из них погиб в следующем году, тогда как его коллега перешел в ислам и стал Абдаллахом (буквально «раб Аллаха») Мену. В 1801 году в результате британской интервенции в Египте была восстановлена власть Османской империи, а после трехлетней оккупации Египта британскими войсками французы были окончательно вытеснены оттуда. Новые европейские империи находились еще в младенческом состоянии, однако самые дальновидные функционеры Османской империи уже могли мысленно представить себе крах всего исламского мира.

Одним из них был Мухаммед Али, молодой офицер в армии Османской империи, албанец по происхождению, женившийся на македонке. Мухаммед Али прибыл в Египет в 1801 году в качестве командира албанского подразделения армии Османской империи, готовый сражаться с французами. Он слышал о том, что в Каире французы перехитрили местную элиту, возведя местных священнослужителей в статус народных представителей, принимали их советы и пожелания, в общем, вели себя более благожелательно по отношению к местным жителям, нежели администрация империи. Что еще важнее, эмиссары Французской революции вонзили кинжал в самое сердце ненавидимой народом налоговой системы, которая разоряла деревню.

Сборщики налогов Османской империи были самыми непопулярными из государственных бюрократов. Назначенные собирать налоги с крестьян, которые работали на земле, они вели себя как настоящие деспоты, обращаясь с крестьянами, словно с крепостными, в то время как сами жили в роскоши. Эта система государственного контроля гарантировала регулярное поступление налогов в казну империи, остальное не имело значения. Вскоре Наполеон издал закон от 16 сентября 1798 года, согласно которому была установлена цена на землю, крестьянам дано право владеть землей, на которой они работают, и передавать ее по наследству, и введены регистры землевладения. Структуры Османской империи и империи Великих Моголов вполне сравнимы между собой, однако контраст земельной политики, которую британцы вели в Бенгалии, а французы – в Египте, очевиден. Если Париж покровительствовал крестьянину, то Лондон создавал лендлорда.

Мухаммед Али понял, что вытеснение французов стало возможно только благодаря альянсу с британцами, поэтому он начал строить планы заговора с целью переворота. Он установил тесные связи с двумя очень уважаемыми священниками, которые раньше сотрудничали с французами, и дожидался своего часа. После нескольких лет искусной политики в 1804 году ему удалось захватить власть. Султан неохотно назначил его египетским вали. Не порывая официальной связи с верховной властью в Стамбуле, Мухаммед Али де факто стал суверенным правителем Египта. Когда требовалось, он защищал интересы Османской империи, обуздывая племена Хиджаза, совершавшие опустошительные набеги на границы империи. В благодарность за это Стамбул, хоть и скрепя сердце, не предъявлял ему лишних претензий.

Именно воины Мухаммеда Али разгромили в 1811 году ваххабитов, отвоевали Мекку и Медину и изгнали ваххабитов из Хиджаза. В 1818 году сын Мухаммеда Али Ибрагим‑паша разгромил саудовско‑ваххабитские войска в Неджде и разрушил их столицу Дирайю. Был восстановлен контроль Османской империи над этой территорией, и, несмотря на то что ваххабиты захватили Неджд, чтобы начать джихад против «лицемерных» мусульман халифата, им пришлось искать союза с мощной Британской империей. Прошло сто лет, прежде чем ваххабизм вновь утвердил себя как доминирующую силу в регионе. Еще одна, даже более мощная империя позднее вверила им весь полуостров. Ваххабизм в чистейшей своей форме, лишенный конфессиональной ригидности[38] и политического оппортунизма[39], стал выгодным инструментом в руках неверных.

 

10

Царство коррупции

 

Европейский империализм с нетерпением ждал ослабления Османской империи. Британия, Германия и Россия готовы были свернуть друг другу шею в схватке за эту богатую добычу. В 1830 году Франция отобрала у османов Алжир, Греция воспользовалась разложением империи, чтобы добиться независимости, а желания России были сосредоточены на Балканах. Британия доминировала в Египте и активно искала других союзников на Аравийском полуострове. В Западной Европе зашатался непрочный мир, который существовал после окончания Наполеоновских войн. Причиной тому было соперничество внутри империалистического лагеря. Поводом к войне послужило политическое убийство в Сараево, за которым стояли разногласия Австрии и России по поводу Балкан. Германия поддержала своих австрийских родственников. Британия и Франция встали на сторону России.

Султан Османской империи мог бы сохранить нейтралитет, однако решился вступить в австро‑германский альянс. В ретроспективе такой выбор кажется глупым, однако в то время он расценивался султаном как ловкий ход с целью вернуть себе высокое положение на международной арене. Ни одна империя не считает, что ее ослабление окончательно. Ни султан, ни Гогенцоллеры не считали США серьезной силой. Никто не мог предвидеть внезапного крушения императорской власти в России и последующей победы Ленина и большевиков. Последнее событие сыграло важную роль в решении Соединенных Штатов вступить в Первую мировую войну. Поскольку в лице Германии США видели единственную силу в Европе, которая представляла угрозу для их интересов, поэтому американское правительство поддержало Великобританию и Францию, хотя и не сразу.

Поражение в конфликте 1914–1918 годов окончательно решило судьбу Австро‑Венгрии и халифата в Стамбуле. В течение столетий они часто соперничали, а объединившись в борьбе против нового врага, вместе пошли ко дну. Судьба их доминионов была определена конференцией стран‑победительниц в Версале в 1919 году, когда либеральный империалист, президент США Вудро Вильсон, пообещал каждой нации право самоопределения. Это обещание, вкупе с призывами социалистов и коммунистов к восстанию в колониях, имело эффект стремительного вхождения порабощенных наций в мировую историю.

Никому неизвестный индокитаец Хо Ши Мин на встрече в Версале ухитрился выпросить независимость для своей страны, однако Британия наложила вето на участие в Версальской конференции делегатов, представляющих египетское правительство. Это привело к народному восстанию в Египте, которое было подавлено. Лидер восставших Саад Заглул‑паша (1850–1927)[40] создал «Вафд» – первую в арабском мире националистическую партию.

Собравшиеся в Версале согласились с тем, что бывшим арабским государствам, входившим в состав Османской империи, нужно предоставить формальную независимость, но под опекой, или т. н. мандатом, империалистических государств. Это положение мало отличается от сегодняшнего положения Боснии, Косово или Афганистана. Эмиссары Лиги Наций присутствовали в этих странах, чтобы убедиться в том, что победители не ограбят друг друга, деля награбленное. Крах Германии, Австрии и России не коснулся двух оставшихся империалистических государств Европы. Они согласились на сделку, сделав предметом торга «национальные» границы. Британия получила мандат на управление Ираком и Палестиной и надзор за Египтом, в то время как Франции достался утешительный приз в виде Сирии и Ливана. Таким образом, Британия получила большой ломоть Машрика (арабского Востока. – Прим. ред.), тогда как Франция сохранила Магриб, к которому была добавлена Сирия.

Крах халифата и империи привел прямо к взрыву национализма. В Ираке и Сирии начались восстания, которые были подавлены империалистическими силами, но неутоленный гнев подспудно тлел во всем арабском мире. Народы в этих арабских государствах воочию убеждались в том, что по сравнению со статусом таких новых стран, как Югославия, Болгария, Румыния и Чехословакия, дарованная им независимость является поддельной. А кроме того, произошла революция в России, перевернувшая весь мир вверх тормашками, провозгласившая Коммунистический интернационал, целью которого являлась мировая революция. Радикальные антиимпериалистические призывы, адресованные «крестьянам Месопотамии, Сирии, Аравии и Персии», достигли ушей интеллектуалов в Каире, Багдаде, Дамаске, Кабуле, Дели и Джакарте. Донельзя самоуверенные Великобритания и Франция вели себя так, как если бы Европа осталась прежней. Они недооценили и стремительное усиление Соединенных Штатов, и революцию в России.

Уже в 1917 году Бальфурская декларация провозгласила необходимость создания в Палестине, подмандатной территории Британской империи, «еврейского национального дома», обязав новое государство не наносить ущерба правам других обитателей региона. Великобритания воспользовалась Бальфурской декларацией для того, чтобы начать аннексию Палестины. Из Восточной Палестины было выкроено маленькое государство Трансиордания (до 1946 года название государства Иордания. – Прим. ред.), которому была дана номинальная независимость. Остальная часть Палестины осталась под прямой властью британцев, которые намеревались основать «еврейское национальное государство». Сионистские организации в Европе одержали громадную победу. Вскоре после этого в Палестину потекла еврейская иммиграция.

Британские и французские структуры в полуколониях имели свои отличия. Империализм Французской республики не пожелал мириться с присутствием в Сирии эмира Фейсала, его попросили покинуть Дамаск. После чего британцы немедленно сделали его королем Ирака. Брат Фейсала, Абдулла, получил трон Трансиордании. Оба они являлись сыновьями Хусейна шарифа Мекки, хранителя священных городов, главы могущественного клана Хашем и прямого потомка пророка. Хусейн провозгласил себя королем Хиджаза, решив, что британцы признают это свершившимся фактом. Однако он оказался неудачным правителем, и через пару лет британцы оказали поддержку более надежному ставленнику, жестокому ибн Абд аль‑Азизу ас‑Сауду из Неджда, предок которого почти за два века до этого подписал соглашение с аль‑Ваххабом. Но сейчас ибн‑Сауду не нужен был проповедник. Времена изменились. Османская династия исчезла, а ее место заняли англичане. Ибн‑Сауд давно это понял. Поддержку ему оказывал его большой поклонник, арабист и британский агент Г. Сент‑Джон Филби, убеждавший эмира следовать путем пророка и объединить рассеянные по полуострову арабские племена.

Бальфур и Филби – эти два имени являются символами тупиковых решений британского империализма. Любят их немногие, однако многие ненавидят. Бальфур проложил путь созданию государства еврейских поселенцев в Палестине. Филби способствовал созданию племенной клептократии[41] на Аравийском полуострове. Если личность и деяния Бальфура пока не удостоились подобного внимания, талантливый романист из Саудовской Аравии, Абдар‑Рахман Муниф, нарисовал портрет Филби. Муниф является патриархом писательского сообщества, его сила состоит в способности подняться выше всех местных предрассудков. В его трилогии «Города соли» описывается процесс превращения Восточной Аравии из древней родины бедуинов в нефтяное государство. В отсутствие надлежащей и исчерпывающей истории Аравийского полуострова трилогия Мунифа вдохновляет и многое объясняет, не опускаясь до нигилизма. Именно удивительные психологические озарения объясняют невероятную популярность этого писателя в арабском мире, но за написание трилогии «Города соли» он был лишен гражданства Саудовской Аравии и изгнан из страны. Это писатель, который никогда не станет «официальным», никогда не будет писать только для того, чтобы доставить удовольствие власть имущим или в угоду ура‑патриотам какой бы то ни было страны.

В открывающем трилогию романе «Города соли» Муниф рассказывает историю бедуинов из пустыни, которые живут в оазисе Вади‑ал‑Уйюн. Веками верблюжьи караваны спешили добраться до его свежей воды и прохладного бриза. И вот в начале 1930‑х годов в оазис вторглась современность в лице трех американцев, которые появились внезапно и разбили лагерь у ручья. Они – представители нефтяной компании, однако про них говорят, что это друзья эмира, которые пришли, чтобы найти побольше воды. «Потерпите немного, и вы все будете богаты», – говорит местным жителям арабский переводчик американцев. Люди пустыни поражены поведением гостей, которые с криками расхаживают повсюду, собирают в сумки и ящики самые невообразимые предметы, пишут, как одержимые, до поздней ночи. Они не обращают никакого внимания на местных жителей и на их беспокойство. Один из них практически голый лежит возле палатки с закрытыми глазами, не обращая внимания на детей, которые наблюдают за ним. Женщины больше не соглашаются ходить к ручью.

Удивление сменяется тревогой, за которой приходят страх и дурные предчувствия. Молодежь заводит разговор об убийстве неверных, однако старейшины деревни запрещают такие разговоры. Ведь эти люди – гости эмира. Позже мнения старейшин тоже разделяются. Митеб ал‑Хатал с самого начала выступает против американцев. Ибн‑Рашид заявляет, что они придут в любом случае и сделают всех богатыми, так почему не сотрудничать с ними с самого начала? Общаясь с американцами, он становится другим человеком: забывает острую, пересыпанную поговорками речь бедуинов, складывает ладони вместе в раболепных жестах, перебарщивает с этим и хихикает, как гиена. «Только так можно заставить их понять нас», – объясняет он Митебу. Читая это описание, можно вспомнить египетских президентов Анвара ас‑Садата и Хосни Мубарака в компании американских президентов и израильских политических лидеров.

Эти американцы уходят только для того, чтобы вернуться вместе с другими людьми и машинами, и однажды утром местных жителей будят раскаты грома. Бульдозеры набрасываются на фруктовые сады «как голодные волки, вырывая деревья и сваливая их в кучи», а люди остаются «как опрокинутые ветром пугала, сделанные из ковриков и пальмовых веток». Вади‑ал‑Уйюна больше нет. Его место занял американский лагерь, окруженный колючей проволокой. Вода сквозь вырытые отверстия закачивается обратно в землю, как будто для того, чтобы утолить жажду призрачных орд пронзительно кричащих джиннов, которые горят в огне под землей.

Митеб ал‑Хатал скачет в пустыню, чтобы стать легендарным лидером сопротивления, и центр повествования перемещается в прибрежный городок Ханан, куда прибывает и его сын Фаваз, в чисто мужское сообщество. Роман внезапно разливается, словно впадающая в море река, и становится аллегорией процесса глобализации: миллионы людей должны преодолеть целые века за несколько коротких хаотичных лет, путешествуя даже не в экономическом классе, а в грузовых вагонах поезда под названием современный капитализм.

Ибн‑Рашид теперь стал нервным служащим американской нефтяной компании, он нанимает местных жителей на работу и держит их в страхе. Рабочие‑бедуины, одетые в тесные форменные комбинезоны, пугаются ревущих тракторов до слабости в коленях. Перенося деревянные доски и стальные балки, они охвачены таким страхом и дурными предчувствиями, что постоянно падают и все роняют и вообще совершают все мыслимые и немыслимые ошибки. Гнев следящих за работой американцев для них непостижим.

Муниф дает потрясающие описания: однажды ночью к берегу подходит громадный корабль, сияющий огнями и гремящий музыкой. Погода знойная. Палуба корабля переполнена мужчинами и женщинами. Эти люди практически голые, если не считать прикрывающих их лоскутков разноцветной ткани; они обнимаются и прижимаются друг к другу, смеются и громко поют. Арабские рабочие сидят на пляже, наблюдая за ними, они молчат и задыхаются оттого, что сконфужены этим зрелищем, и оттого, что им горько. Им показывают другую жизнь, которая будит их воображение, однако одновременно это подчеркивает их отверженность. Они молча смотрят, как иностранцы толпами влезают в лодки и входят в построенные арабами дома, куда самим арабам входить запрещено.

В заключительном романе трилогии, «Смена дня и ночи», описан более ранний период, когда регионом правила британская, а не американская империя. Времена изменились, англичанин научился говорить по‑арабски, и в пустыне, куда его послали, говорит именно на этом языке. Этот вымышленный отчет о войнах, которые вел Ибн‑Сауд, чтобы завоевать полуостров, намного реальнее, чем любое историческое произведение. Прототипами вымышленных героев романа, султана Хурейбита и Гамильтона, являются как раз Ибн‑Сауд и Филби.

Во время официальной встречи советников султана этот англичанин, осознающий, что большинство присутствующих не любит его и не доверяет ему, говорит односложно, однако, как пишет Муниф:

«Гамильтон становился другим человеком по ночам, когда советы затягивались допоздна.

 

«…А Вы знаете, Ваше величество, что британское правительство должно считаться с условиями в регионе и учитывать местную реакцию. Хотя правительство предлагает Вам свою неограниченную поддержку, ясно, что фактом получения этой помощи, а также в силу моего присутствия здесь среди вас, вы можете, сами того не желая, спровоцировать других, или превратить их во врагов Британии. Вследствие этого правительство приватным образом и молчаливо соглашается принять меры, чтобы устранить Ваших соперников. Все, что нам нужно сделать – это найти повод и приемлемые средства».

 

Гамильтон говорил все это с расстановкой, тщательно подбирая слова. Султан, который ждал этого, не стал терять времени.

С каждым словом султану все больше нравилось то, что говорил Гамильтон: «Если возможно мирно аннексировать этот регион при помощи обогащения племен и шейхов, это было бы предпочтительнее, чем его захват посредством силы. Если мы не сможем сделать это тайно без шума, то удобнее всего было бы сделать это открыто или руками других».

Месяц за месяцем, год за годом они были не двумя отдельными личностями, а сиамскими близнецами с одним телом и двумя головами. Поскольку они разыгрывали свою партию поздно ночью, то дневного и вечернего времени им хватало, чтобы поговорить обо всем остальном: о том, что думает Британия, что думают люди в пустыне; чего хочет Британия и чего хочет султан…»

 

Аравийский полуостров не захотел, чтобы его взяли без шума. Крупных денежных взяток наличными оказалось недостаточно, чтобы купить двух крупных соперников клана ал‑Сауд. Их убрали при помощи военной силы. Британия поставила оружие, и воины Ибн‑Сауда очень успешно им воспользовались. Захватив город Хайл и разбив сильных эмиров клана Рашиди, Ибн‑Сауд провозгласил себя султаном Неджда. Вся Центральная Аравия была теперь под его контролем. Следуя примеру своих славных предков, новый султан силой взял жен своих побежденных соперников.

Обращение с бывшим эмиром Хайла Мухаммедом ибн‑Талалом помогает представить облик будущей Саудовской Аравии. Ибн‑Талалу была обещана свобода в том случае, если он прибудет в Эр‑Рийяд. Когда же он появился там, его бросили в тюрьму на два года, а потом поместили под домашний арест. После того как домашний арест был отменен, за ним по пятам всюду следовали пятьдесят человек. Один из великих поэтов Центральной Аравии, ал‑Они, был сторонником свергнутого эмира, однако ибн‑Талалу не разрешали встречаться с ним. Ибн‑Сауд боялся, что поэт сочинит стихотворение в честь павшего величия, и это может вызвать бурю, которая понесется по всей пустыне. Поэт и свергнутый принц встретились тайно, но были схвачены. Поэта ослепили и содержали в тюрьме в столь бесчеловечных условиях, что он вскоре умер. Таким образом, ибн‑Талала убили по политическим соображениям.

Захваченные города и экономически, и духовно приходили в упадок. Боясь диктатуры ваххабитов, многие их жители бежали в Ирак, Сирию и Йемен. Однако поиски нефти должны были преобразовать в регионе всё и вся. Соединенные Штаты не собирались уступать Британии монополию на скрытые в песках богатства. В начале 1930‑х годов американцы, жаждущие получить доступ к источникам нефти, явились в Аравию и вошли в контакт с Ибн‑Саудом, который согласился отдать концессию США. Цена была низкая. В 1933 году «Стандарт Ойл» заплатила золотом 30000 фунтов стерлингов. Правительство Соединенных Штатов, боясь конкуренции со стороны Британии, объединило такие компании, как «Стандарт Ойл», «Эссо», «Мексако» и «Мобайл», чтобы создать «Арабско‑американскую нефтяную компанию» (англ. Arabian‑American Oil Company – ARAMCO). В 1938 году началась добыча нефти.

Позднее, во время Второй мировой войны, эти связи укрепились, а вновь созданная база «USAF» считалась жизненно важной для «защиты Соединенных Штатов». Саудовскому монарху платили миллионы долларов, чтобы помочь «развитию» королевства. Пришлось признать, что правящий режим в Саудовской Аравии является религиозным деспотизмом, однако это непривлекательное качество компенсировалось тем, что Саудовская Аравия должна была стать мощным оплотом империализма в борьбе с коммунизмом и светским национализмом в арабском мире. Неудивительно, что Соединенные Штаты, стоя на страже своих собственных экономических и имперских интересов, предпочитали игнорировать то, что происходило на территории королевства.

 

11

Сионизм. Первая нефтяная война. Сопротивление

 

Конец Второй мировой войны ознаменовался новым процессом деколонизации. Грандиозный конфликт ослабил старые европейские империи. Германский империализм был разгромлен, но не Францией и Британией. Хребет вермахту сломали советские войска, символами чего стали битвы под Курском и Сталинградом. Экономическая и военная помощь, оказанная Соединенными Штатами, также сыграла очень важную роль. США заявили о себе как о самой сильной экономической державе в мире, но их беспокоил тот престиж и военная мощь, которыми обладал Советский Союз. «Холодная война» началась еще во время Второй мировой войны и пришла ей на смену. Соединенные Штаты, Советский Союз и Великобритания согласились разделить Европу на сферы влияния. Начали с Германии. Сталин получил Восточную Европу и обуздал коммунистическое движение во Франции, в Италии и в Греции, то есть в тех странах, которые входили в сферу влияния англо‑американского империализма. Это входило в соглашение. Поскольку по поводу остального мира, а особенно Азии, никакого соглашения не было, США в 1945 году подвергли Японию атомной бомбардировке и оккупировали эту страну. Это вызвало панику и хаос в восточном мире.

Вот в такой ситуации напуганные революциями Соединенные Штаты настаивали на скорейшей деколонизации британских и французских колоний. В 1947 году британцы ушли из Индии. Поражение Японии во Второй мировой войне привело к новой волне революционной борьбы в Индокитае, Малайзии и Индонезии. В континентальном Китае коммунистические армии наносили националистам поражение за поражением, а в 1949 году Мао Цзэдун взял Пекин и объявил о создании Китайской Народной Республики.

В 1948 году Организация Объединенных Наций положила конец правлению Британии в Палестине и согласилась на создание там государства Израиль. Это событие почти не получило отклика в мире. Впервые обретшим независимость мусульманским странам – Пакистану и Индонезии – хватало своих забот. Ирану было все равно. Однако в арабском мире оставаться беспристрастным было невозможно. Оккупация Палестины сионистскими поселенцами оказала негативное влияние на всех. Египтянин, иракец, саудовец, сириец были задеты не так глубоко, как палестинский араб, но каждый из них испытывал чувство утраты. То, что до тех пор было общей культурой мусульман, христиан и евреев, теперь переживало глубокий кризис; это явление получило в арабском мире название аль‑Накба – «стихийное бедствие, катастрофа, опустошение». Победа сионистов бросила вызов современному арабскому миру, и некоторые писатели задавались вопросом, не пришел ли конец постоянному присутствию арабов в истории.

В Европе, где левые силы и либеральные антиимпериалисты приветствовали независимость Индии и победу коммунистов в Китае, вопрос об Израиле стал причиной серьезных разногласий. Понятно, что чувство вины за геноцид евреев, особенно в XX веке, было главной причиной той поддержки, которую оказал западный мир идее создания «еврейского дома». Однако коммунистические партии в Европе и других странах, например в Индии, также поддерживали решение Сталина оказать помощь новому государству, в том числе оружием. Было заявлено, что, принимая во внимание характер большинства режимов на Ближнем Востоке, социалистический Израиль станет там центром прогрессивных взглядов. Немногие, а может быть, и вообще никто, не задавались вопросом о том, каким было задумано это государство и какой ценой оно получает право на существование. За пределами арабского мира и даже кое‑где внутри него палестинских арабов просто списали со счетов как пасынков истории.

Новое мусульманское государство Пакистан равнялось на Запад, и, независимо от того, что Израиль оно не признало, его лидеры редко упоминали Палестину или ее народ, лишенный всех прав. Также поступало и большинство средств массовой информации. Такое игнорирование задевало нас всех, и 1956 год должен был все это изменить. Совместное англо‑франко‑израильское вторжение в Египет разбудило нас. Правительство Пакистана поддержало западные страны, однако студенты университета вышли на улицу и двинулись маршем протеста по всем школам, включая и мою. Ирландские братья согласились закрыть школу и разрешили нам присоединиться к массовой демонстрации на улицах Лахора, лозунги которой были направлены против нашего собственного марионеточного правительства. Египетский лидер Гамаль Абдель Насер стал нашим героем. Он выстоял против западных империалистов, он заявил Британии, что собирается национализировать Суэцкий канал, а если бывшим собственникам это не нравится, то пусть удавятся от злости. Вместо этого они постарались удавить Насера, но им это не удалось главным образом потому, что их прямолинейность ужаснула Вашингтон. Насер выжил, а мы вернулись в школу. Именно тогда я в первый раз подумал об Израиле. Газеты осуждали его как создание Запада, сравнивая с кинжалом, вонзенным в сердце арабского мира. Это сравнение казалось довольно точным, но дальше него мои мысли не пошли.

Только приехав в Британию в 1960‑х годах, я начал понимать масштабы бедствия, имевшего место в 1948 году. Те, кто занимался моим образованием, оказались, в большинстве своем, социалистами, марксистами или анархистами‑либералами еврейского происхождения. Игаель Глюкштейн, который был социалистом‑революционером и писал под псевдонимом Тони Клифф, называл себя палестинцем, покинувшим Израиль, потому что не смог смириться с дискриминацией арабов, которая была введена в структуры нового государства на каждом уровне. Особенно злобно он относился к сионистскому рабочему движению за его коллаборационизм и оправдание расизма по отношению к арабам. «Знаете, почему Западу нужен Израиль? – бывало, спрашивал он, и сам спешил ответить. – Нефть. Нефть. Нефть. Понимаете?» Я понимал. Определение, повторение, доступность пониманию – все это должно было привлечь внимание к политическим проблемам Ближнего Востока и внести в них ясность.

Акива Орр, родившийся в Берлине в 1931 году, участвовал в войне 1948 года и выглядел как закаленный в битвах ветеран. Я был рад, что он на нашей стороне. Он давно оставил свой патриотизм, но был хорошо осведомленным человеком и очень много знал. Он прожил в Британии много лет, а в 1990 году вернулся в Израиль. Он живет возле Иерусалима, поблизости от нескольких своих палестинских друзей. Мы иногда разговариваем по телефону и переписываемся по электронной почте. Его гнев стал гораздо сильнее. Он хорошо знает, насколько злобными могут быть националисты, которые маскируются под левых сионистов. Он борется с их идеями уже почти полвека, и они знают, что его страсть и совершенное знание истории израильтян делают его оппонентом, с которым очень трудно справиться.

Джабра Никола – палестинец, предки которого были христианами. Он жил в Хайфе, но последние годы своей жизни провел в изгнании. Он свято верил в палестинское государство, где все граждане имели бы одинаковые права и которое в один прекрасный день стало бы частью федерации арабских социалистических республик. Он не терпел никаких сомнений в том, что именно так и будет. Для него не существовало никаких промежуточных решений, за исключением приспособленческих и оппортунистских. Национализм являлся проблемой. Разве мы не видим, что еврейский национализм сделал с Палестиной? Не следует ссылаться на «особую» природу национализма угнетенных. Национализм есть национализм. Это звучало грандиозно и утопично. Меня было легко убедить.

В последний раз я встретился с Николой в конце 1970‑х годов. Позвонил его сын и сказал, что отец хочет немедленно меня видеть. Когда я добрался до больницы Хаммерсмит в Вест‑Энде, шел дождь. Старый палестинец умирал, лежа в отделении гериатрии, в окружении других пациентов, которые смотрели по телевизору мыльные оперы. Поскольку большинство из них были почти глухи, какофония звуков затрудняла разговор. Он схватил мою руку и крепко сжал ее. Сила пожатия потрясла меня. «Я хочу умереть, – сказал он с горечью. – Я больше не могу ничего сделать». Потом он отодвинулся от меня и сделал правой рукой жест, выражавший то презрение, которое чувствовал к миру. Кто бы смог винить его? Он ненавидел эту больницу за то, что ему приходилось лежать в ней. Я подумал об апельсиновых рощах, голубых небесах и Средиземном море, которые он оставил. Он, должно быть, думал о том же. Я крепко пожал его руку, сказал ему, что он еще очень нужен, новое поколение нужно воспитывать так же, как он когда‑то воспитывал нас, но он сердито затряс головой и отвернулся. Он не был сентиментальным человеком, и я думаю, что я надоел ему потому, что притворялся, будто он может выжить. Через несколько недель он умер. Мы похоронили его на одном из лондонских кладбищ. Еще один палестинец, похороненный вдали от дома.

Сионизм – светский еврейский национализм – был детищем евреев‑атеистов, которые чувствовали, что европейский антисемитизм сделал индивидуальную ассимиляцию представителей этой нации невозможной. Евреи могут ассимилироваться только как организованная группа и должны создать свое собственное национальное государство. Теодор Герцель (1860–1904), отец‑основатель этого нового движения, рассуждая о том, где быть новому государству, мыслил широко. Он был готов рассматривать Аргентину, Маврикий, Уганду или что угодно еще. Более крайние его последователи, однако, настаивали на том, что еврейское государство может существовать только на территории ветхозаветного Сиона. Отсюда собственно и название движения – сионизм. В соответствии с библейской мифологией, это означает территорию, известную под названием Палестина, которую уже более тысячи лет населяют арабы. Герцель заинтересовался этой фантазией, и сионисты, которых внутри европейского еврейства было ничтожное меньшинство, начали добывать деньги на переселение евреев в Палестину. Чтобы привлечь потенциальных мигрантов, делались всевозможные нереальные обещания и сочинялись разнообразные басни. Одна из ходивших тогда из уст в уста басен гласила, что земли Палестины необитаемы.

За несколько лет до рождения этого сионистского проекта франко‑еврейский барон Эдмунд де Ротшильд финансировал, с разрешения султана Османской империи, строительство в Палестине нескольких еврейских поселений. В 1891 году, за шесть лет до того как Герцель основал сионистскую организацию, после продолжительного визита в поселения Ротшильда, еврейский мыслитель Ашер Гинзбург (1856–1927) написал изумительно провидческий текст, эссе «Правда из Палестины». Он предсказал, что продолжение строительства поселений может привести только к конфликту с палестинцами, и предостерег против расистского взгляда на арабов, распространявшегося внутри еврейских диаспор в Европе. Основное значение этой статьи заключается в том, что она уничтожила миф сионистских фундаменталистов о том, что Палестина – это «земля без людей» и предназначена для евреев, «людей без земли». По словам Гинзбурга:

«Нас используют для того, чтобы за границей поверили, будто Палестина в наши дни полностью необитаема, что это пустыня, где ничего не растет, и что любой желающий купить там землю может прийти и купить все, что его душе угодно. В действительности все совсем не так. В тех местах очень трудно найти пахотную землю, которая не возделывается. Только песчаные области и скалистые горы, где можно сажать лишь деревья, да и то при огромных трудовых и финансовых затратах, не культивируются, потому что арабы не хотят работать ради отдаленного будущего. Таким образом, очень трудно найти хорошую землю для продажи. Ни крестьяне, ни крупные землевладельцы не продадут с легкой душой хорошую и чистую пахотную землю… нас используют, чтобы за границей поверили, что арабы – это дикари из пустыни, невежественные, как животные, которые не видят и не понимают ничего, что делается вокруг. Это огромная ошибка. Арабы, как и все семиты, имеют острый ум, и они очень хитры.

Арабы, особенно те, которые живут в городах, видят и понимают цель нашей деятельности в Палестине. Они притворяются, что не понимают этого, потому что не видят никакой угрозы своему будущему в том, что мы делаем, и со своей стороны также стараются нас эксплуатировать… Крестьяне радуются, когда создается еврейская колония, потому что они получают там за свой труд хорошую плату и каждый год будут становиться богаче. Крупные землевладельцы тоже рады, потому что мы платим за песчаную и каменистую почву высокую цену, о которой они в прошлом и не мечтали. Однако по прошествии времени, когда поселения наших людей в Палестине разовьются до такой степени, чтобы можно будет вытеснить, в той или иной степени, туземное население, сделать это будет очень нелегко».

 

Далее в своей статье Гинзбург объясняет, что предполагаемое государство не может считаться еврейским, если оно становится поклонником «физической силы». По его мнению, диаспора сохранила себя только благодаря своей «духовной силе». То, что должно произойти в Палестине, мало отличается от обычной колонизации:

Соответственно, такое «государство евреев» будет, в конечном итоге, походить на немецкое или на французское, только населенное евреями. Этот процесс уже сейчас, хотя и в небольших масштабах, идет в Палестине. История учит, что во времена Ирода Израильское царство было, конечно, «государством евреев», но еврейская культура была отвергнута и подвергалась преследованиям… Такое государство евреев будет смертельным ядом для нашего народа и превратит его дух в пыль… Это маленькое государство… будет выживать только за счет дипломатических интриг и постоянного раболепия перед теми державами, которые будут доминирующими…

Таким образом, реальностью станет существование народа, который в гораздо большей степени, чем теперь, будет «маленьким отверженным народом, духовным рабом всякого, кому случиться доминировать… Разве не предпочтительно для «древнего народа, который стал светом над нациями», исчезнуть из истории, вместо того чтобы добиваться вот такой окончательной цели?»[42]

 

Гинзбург осознавал, что если вместо еврейского «культурного присутствия» будет создано политическое образование – «государство евреев», – это неизбежно приведет к конфликту с местными жителями. Так оно и случилось.

Цинизм атеистически настроенных пионеров сионистского государства и та добровольная жестокость, которую они проявили, чтобы помочь Великобритании растоптать первую палестинскую интифаду (1936–1939)[43] стали знаком мрачного будущего. Палестинское восстание было протестом против еврейской колонизации, которую палестинцы давно бы остановили, если бы не военное присутствие Великобритании. Взрыв народного гнева был подавлен британскими войсками численностью 25000 человек и сионистскими вспомогательными силами, которым помогали эскадрильи бомбардировщиков британских Королевских ВВС. Борьба с инсургентами[44], развернутая Британской империей, была самой крупной операцией такого рода до проведения после Второй мировой войны Малайской кампании. На пике колониального наступления на Палестину Уинстон Черчилль в 1937 году давал показания специальной комиссии по расследованию. Он оправдывал эти действия на основании расового превосходства евреев, которое подчеркнул, применив очень неудачный образ:

 

«Я не согласен, что собака в конуре имеет окончательное право на эту конуру, даже если она лежит там очень долгое время. Я не признаю этого права. Я не признаю, например, что краснокожим в Америке или чернокожим в Австралии было причинено огромное зло. Я не признаю, что этим людям было причинено зло, исходя из того факта, что их место заняла более сильная раса, раса более высокого уровня раса, мыслящая более широко в мировом масштабе, раса, имеющая право идти таким путем».

 

Это были обветшалые аргументы защиты имперского разбоя. Удивительно, что Черчилль не провел никаких параллелей с событиями, которые в то время имели место в нацистской Германии, где еще одна «раса более высокого уровня» стремилась заявить о своем превосходстве. Палестинское восстание было окончательно разгромлено как раз тогда, когда на подходе была Вторая мировая война в Европе. В благодарность за поддержку во время разгрома арабского восстания британцы пообещали сионистам собственное государство, но только после войны. Одновременно, чтобы умиротворить палестинцев, они пообещали ограничить еврейскую иммиграцию в Палестину. Это создало напряжение в отношениях с «Иргун Цвай Леум», крайне правым крылом сионистов, которое развязало кампанию террора против британцев. Левые сионисты под предводительством Бен‑Гуриона поддержали Черчилля, а волонтеры «Хаганы» помогали выслеживать и вылавливать подозреваемых, намеченных представителями «Иргуна» неблагонадежных людей. Эта внутренняя война иудеев окончилась с началом Второй мировой войны. Теперь эти обе фракции сионистов объединились против британцев.

 

В 1947 году британцы вернули свой мандат Организации Объединенных Наций. Этот приятный во всех отношениях орган, поддерживаемый Советским Союзом, а на деле находящийся под руководством Соединенных Штатов, согласился на разделение Палестины. Этот план был отвергнут арабскими государствами и разозлил Британию, которая почувствовала, что потеряла слишком большую часть своей империи. Теперь британцы использовали свое влияние в Ираке, Египте и Трансиордании, поощряя эти государства выступить против этого плана. Лондон надеялся, что в результате хаоса сможет вернуть контроль над регионом и спланировать его постепенный переход к независимости с выгодой для себя. Вооруженная чешским правительством при помощи Москвы, израильская армия удивила британцев, разгромив арабские войска.

Израильский лидер Бен‑Гурион буквально купил иорданского короля Абдуллу, предложив ему деньги и половину Западного берега реки Иордан, территорию, которую ООН предназначила для палестинцев. Вторая половина была проглочена Израилем. Этот правитель из династии Хашемитов, которого посадили на трон британцы, прямой потомок пророка Мухаммеда и сын хранителя Мекки и Медины, пошел на грязную сделку. Он потребовал оплаты своих «услуг» наличными, проинформировав израильского эмиссара, что тот, «кто хочет напиться, не должен считать стаканы»; это означало, что в обмен на половину Палестины и нейтралитет иорданского короля израильтяне не должны слишком жадничать, отвешивая серебряные слитки. Палестинцы были подло преданы. «Святая Троица», состоящая из британского империализма, Совета Безопасности ООН и иорданского короля, продала их сионистам, которые спокойно расширили свою страну, не боясь мести великих держав. Сделка между Абдуллой и сионистами стала насмешкой над планами ООН, однако Совет Безопасности не предпринял ничего, чтобы предотвратить это.

С момента образования Израиля его сионистские лидеры строили планы удаления из страны живущего в ней населения. Они хотели, чтобы их дом четко соответствовал мифу, распространяемому ими в Европе: Палестина – это «земля без народа». Теперь палестинцы стали «не‑народом». С теми, кого не смогли выдворить, обращались как с «недочеловеками». Многие евреи исключили эти неприглядные эпизоды из своей памяти и из исторической памяти Израиля. Разрушив палестинские селения и изгнав из родных мест целые сообщества, большинство граждан нового государства с удовольствием занимались сотворением мифов. Отгородившись от остального арабского мира, они считали, что история палестинского народа никогда не будет проверена, и никогда не будет проведена статистика «вытеснения» арабов. Почти десять лет сионистам удавалось скрывать преступления, которые совершались ими или от их имени.

В истории, рассказанной Иаэль Орен Кан, родившейся в Израиле в 1953 году, нет ничего необычного. Можно только надеяться, что те, у кого имеется такой же опыт, напишут об этом так же просто и честно, как это сделала она. Дочь немецких беженцев, которые в 1937 году попали в Британию, а затем переехали в Палестину, она выросла в мире, где евреев из диаспоры постоянно критиковали за неспособность сопротивляться нацистскому режиму и сравнивали, не в их пользу, с молодыми сионистскими храбрецами, которые куют новое государство. Это был мир, в котором не было палестинцев:

 

«Я помню себя совсем маленькой девочкой, сидящей на плечах отца, когда мы с ним шли по волшебным фруктовым и цветочным садам. Я бегала вдоль рядов колючих грушеобразных кактусов. Мне казалось, что это похоже на рай. Но разбросанные в беспорядке развалины беспокоили меня. Я не понимала, почему эти дома опустели. Кто покинул этот рай? То место называлось Башит. Я спросила отца, но не получила никакого ответа. Когда этот рай разрушили, и на его месте появились новые дома, и появилось новое название – Азарет, мои вопросы исчезли вместе с ним. Я дружила с израильтянами, которые приехали сюда и забыли о призраках прошлого. Только через много лет, когда я встретила бывших обитателей Башита в лагере для беженцев Рафах в секторе Газа, я узнала от них, что Кфар Мордехай, дом моего детства, был построен на земле Башита. Но я больше не жила там.

Вид лачуг беженцев привел меня в замешательство. Я подумала о новых виллах, которые были построены на их землях, и мне стало до боли горько от беспомощности. Одна женщина, которая приехала из Ибни, городка, расположенного близ Башита, увидела, как мне больно, и утешала меня. В ней было столько сострадания. Потом я узнала, что на месте израильского строительства она потеряла мужа, а израильские пули убили ее сына»[45].

 

 

Жадность и жестокость Бен‑Гуриона оставили глубокий след на будущем его народа. Останься он внутри определенных ООН демаркационных границ, и, несмотря на то что несправедливость осталась бы несправедливостью, израильские лидеры и их сторонники в диаспоре могли бы утверждать, что они подчинились решению ООН и будут защищать свои границы от любого вторжения. Но они сделали нечто прямо противоположное. Они тайно сговорились с иорданским королем Абдуллой, украли значительно больше земли, чем дала им ООН, и начали проводить этническую чистку, которую задумали много лет назад. Это всегда входило в планы сионистов. В 1895 году Герцель записал в своем дневнике: «Мы попытаемся мирным путем «выдавить» нищее население за пределы границ через границу, обеспечив ему занятость в транзитных странах, в то время как в нашей стране ему последовательно отказывают в рабочих местах… Оба процесса – и экспроприация земли, и избавление от нищих – должны проводиться осторожно и осмотрительно».

В 1938 году Бен‑Гурион, защищая концепцию «принудительного вывода арабского населения» перед еврейским исполнительным агентством, заявил: «Я выступаю за разделение страны, потому что когда мы, после создания этого государства, станем сильной державой, мы отменим это разделение и распространимся по всей Палестине».

Именно это сделало позицию сионистов морально и политически несостоятельной. Воплощая свои мечты, Бен‑Гурион надеялся подписать договор о сепаратном мире с королем Абдуллой; тем самым он, возможно, надеялся быстро и окончательно решить «палестинскую проблему». Вместо этого один молодой палестинец, в 1951 году, застрелив Абдуллу возле мечети Аль‑Акса в Иерусалиме, временно нарушил планы Бен‑Гуриона. Редко когда в арабском мире политическое убийство местного правителя отмечалось с таким открытым ликованием.

Отзвуки этих событий по‑прежнему вызывали в Палестине брожение. Через год после устранения Абдуллы группа националистически настроенных полковников, майоров и капитанов объединилась в тайную организацию «Свободные офицеры» египетской армии. Они свергли своего монарха, положив конец династии Мухаммеда Али. Король Фарук, радуясь, что ему сохранили жизнь, без суматохи отбыл на Французскую Ривьеру.

Вскоре после Второй мировой войны британский генерал Алленби заявил: «Англичане могут с легкой душой покинуть Египет; в сущности, они уже создали класс землевладельцев, на которых Великобритания может положиться в проведении своей политики в Египте». Однако сравнительно короткое британское присутствие в Египте затруднило успешное создание индийской колониальной модели на берегах Нила. Память о правлении просвещенного монарха Мухаммеда Али еще не изгладилась. Потомкам богатых землевладельцев в египетской армии обеспечивалось привилегированное положение, но в 1936 году министр обороны, представитель либерально‑националистических кругов, используя как предлог введенное Великобританией военное положение, настоял на создании национальной армии. Он положил конец ограничениям при найме офицеров и призвал младших сыновей из городских семей среднего касса и юношей мелкобуржуазного происхождения поступать в военную академию. Это постепенно изменило характер и социальный состав офицерского корпуса. Новые кадры легко становились сторонниками идеологии больших городов – национализм, исламизм, социализм. Основную массу кадров организации «Свободные офицеры» составляли слушатели академии в 1938–1940 годах.

Захват власти организацией «Свободные офицеры» в 1952 году отнюдь не стал «громом среди ясного неба». На протяжении 1949–1951 годов толпы мятежных крестьян громили поместья крупных землевладельцев, в том числе и владения королевской семьи. В ряде случаев крестьяне нападали на личную охрану короля и полицейские казармы с таким современным оружием, которое могли достать только с помощью сочувствующих им военных. Именно коммунистические организации способствовали тому, что крестьянские мятежи перекинулись на промышленные центры и на казармы. С 1944–1948 годов египетские коммунисты преуспели в создании сильных профессиональных союзов и комитетов объединенного фронта в сельской местности, в которых вместе с крестьянами‑активистами работали преподаватели и студенты из городов.

«Свободные офицеры» знали об этих движениях, но не всегда в них участвовали. Устроенный ими переворот виделся некоторыми как первый шаг к социальной революции в стране. Свержение монархии взволновало население и послужило спусковым механизмом для ряда таких вспышек народной борьбы, которые выходили за рамки даже самых радикальных планов армейских офицеров. 13 августа 1952 года забастовка рабочих на принадлежавших британцам фабриках была жестоко подавлена новым «либеральным» режимом. Военный трибунал осудил двух главных лидеров рабочего класса, признал их виновными и приговорил к смерти. На следующий день эти два человека были повешены. Месяцем позже наиболее радикальные члены правящего Революционного командного комитета нового режима, желая предотвратить крестьянский мятеж и одновременно нанести урон политической мощи земельной аристократии, объявили о земельной реформе. Они ограничили право владения землей максимум 300 федданами[46] (120 гектарами) и торжественно пообещали, что государство распределит все земли, которые экспроприирует, среди безземельных крестьян в течение последующих пяти лет. Землевладельцы истерически завопили о своих страданиях, набрасываясь на правительство со стихами из Корана, в которых поощряется частная собственность, однако результат их выступлений был равен нулю. Реформа возымела желаемый эффект, хотя десятилетие спустя было отмечено, что между двумя миллионами крестьян распределили всего 10 % конфискованных земель. Жалкий результат.

В то время в духовной жизни страны превалировали два течения. Влияние египетских коммунистов на крестьян, рабочих и значительную часть интеллигенции заставляло националистов нервничать. Репрессии, которые обрушивал на коммунистов предшествующий режим, укрепили их престиж по всей стране. «Свободные офицеры», не имеющие никакой логичной и последовательной идеологии, которую они могли бы противопоставить левым, сблизились с обществом «Братья‑мусульмане», с которым некоторые из них имели контакты и ранее.

У общества «Братья‑мусульмане» («Джамият эль‑Ихван муслимун») интересная генеалогия. Это было движение национального возрождения, подобное тем, которые возникли в Индии после краха стамбульского халифата в 1924 году. Смелое решение Кемаль‑паши избавиться от устаревшего института, который оказался неспособным реформировать самого себя, а также отношение к религии разделили исламский мир. Модернизаторы именно этого и хотели, но консервативные теологи и верующие‑традиционалисты, которым нравилось выставлять напоказ свое религиозное единение, щеголяя в феске, почувствовали себя брошенными сиротами.

Одним из них был Хасан аль‑Банна (1906–1949), выходец из семьи школьных учителей‑египтян из Исмаилии. Его до глубины души потрясла светская конституция, принятая Египтом в 1923 году, а отмена халифата годом позже оказалась и вовсе непереносимой. Это настроило его против этих зол современности. Изучая состояние исламского мира, он находился под впечатлением ваххабитского завоевания Аравийского полуострова и не видел причины, препятствующей достижению такого же триумфа на другой территории. В 1928 году он основал общество «Братья‑мусульмане», чтобы содействовать продвижению морально‑политических реформ посредством образования и пропаганды. Характер новой организации становится ясен из ее основополагающего манифеста, предлагавшего вернуться к политике VII века: «Наша цель – Бог, наш лидер – пророк, наша конституция – Коран, наш путь – джихад, а смерть во имя Бога – наш высший долг». Чтобы бросить вызов конкурирующим ортодоксальным организациям, как языческим, так и монотеистическим, и разгромить их, пророку ислама пришлось создать новую политическую и социально‑экономическую систему. Многое ему пришлось разрабатывать буквально во главе мусульманской кавалерии, пока она завоевывала новые и новые территории. Скорость экспансии приводила к необходимости слияния религиозных убеждений и государства, книги и меча, так же как и создания новых законов, которые могли бы стать полным кодексом повседневной жизни. Христианству пришлось ждать императора Константина, и только после этого оно перестало «подставлять другую щеку». Перед исламом философская дилемма такого рода никогда не стояла.

В течение большей части VIII–IX веков ранний ислам был оставлен ради гораздо более либерального и толерантного режима. Чтобы заявить о его возрождении перед лицом опасностей, которые представляли современность и XX век, с одной стороны, нужно было мужество, с другой стороны, такое заявление также означало уход от существующей реальности и ее проблем. Общество «Братья‑мусульмане» с самого начала гораздо спокойнее реагировало на врага, чем на «лицемеров», «ренегатов» и «вероотступников» внутри самого ислама.

В первое десятилетие своего существования организация занималась набором кадров и пропагандой. Ее деятельность была направлена в основном против египетских модернистов и коммунистов. В 1936 году лидеры радикальных националистических организаций и исламистов, объединившиеся в партию «Молодой Египет», были приняты как делегаты братской партии на конгрессе нацистов в Нюрнберге. Во время войны, когда армия полевого маршала Роммеля находилась в Эль‑Аламейне, в 70 километрах к западу от Александрии, в городе возникли массовые демонстрации из‑за недостатка продовольствия, потому что люди считали, что дефицит намеренно создается британцами. Аюдские толпы скандировали слова, отнюдь не предназначенные для укрепления духа британских солдат: «Иллал‑амам йа Роммель!» («Вперед, Роммель!») Если бы немецкие и итальянские армии разбили британцев и вошли в Александрию, почти не приходится сомневаться в том, что националистически настроенная толпа приветствовала бы их как «освободителей». Однако следует подчеркнуть, что общество «Братья‑мусульмане» и коммунисты к этим приветствиям, скорее всего, не присоединились бы.

Хасан аль‑Банна удерживал общество «Братья‑мусульмане» от подобной деятельности. Несмотря на то что оно все больше и больше напоминало тайную политическую партию в частности – было создано подпольное вооруженное крыло организации, – братство претендовало на статус социального движения. В коммунистической партии Египта оно видело своего главного врага, и после войны стало сотрудничать с британцами, чтобы ослабить деятельную антиимпериалистическую коалицию под предводительством левых националистов и коммунистов. «Братья‑мусульмане» бросили свои кадры в битву с левыми, критикуя это народное движение во имя «чистоты ислама». Его апологеты до сих пор пытаются скрывать тот факт, что Хасан аль‑Банна в этот период поддерживал постоянный контакт с бригадиром Клейтоном из британской военной разведки, который служил советником по «восточному вопросу» в британском посольстве в Каире[47].

В период с 1945 по 1948 год братство развязало тщательно спланированную кампанию террора. Сюда входили политические убийства лидеров националистического и левого движений, подбрасывание бомб в театры и, после рождения Израиля, постоянное подкладывание динамита в конторы еврейских бизнесменов. В сентябре 1948 года «Братья» напали на Харет‑эль‑Яхуд (еврейский квартал), убив два десятка человек и ранив втрое больше. Целью этого нападения было заставить правительство объявить чрезвычайное положение и приостановить действие конституции, что ослабило бы влияние радикального секуляризма на общество. Решение «Братьев» убить генерала, командующего силами полиции, закономерно привело к суровому обузданию гражданских свобод, однако правительство было вынуждено принять меры также и против организации, ответственной за это убийство. Через три недели после объявления братства вне закона премьер‑министр Нукраши‑паша был застрелен одним из членов этой организации. «Когда слова запрещаются, – объяснил лидер «Братьев», – начинают действовать руки». Три месяца спустя, 12 февраля 1949 года, начали «действовать руки» противников, и в действие был приведен секретный план, тщательно спланированный в ходе экстренного заседания, Хасан аль‑Банна был убит одним из правительственных агентов.

Если отвлечься от их способности завоевывать народную поддержку, исламский джихад против светских националистов и марксистов имеет еще одну очевидную причину: это были сугубо материалистические организации в мусульманской стране. Чего именно Хасан аль‑Банна, «Братья» и их многочисленные преемники в наши дни не принимают в принципе, так это материализм: ни как школу мысли, ни как доктрину в узком смысле этого слова, ни как случайность. Материализм – нечто, чему не может быть альтернативы, независимо от того, кто правит государством. Всеобщий материализм – животных, банкиров с Уолл‑Стрит, политиков, священников, монахинь, мулл и раввинов – питается одними и теми же подсознательными инстинктами. Мыслящие люди ищут истину в материи потому, что инстинктивно осознают, что больше искать ее негде.

На последних свободных всеобщих выборах в Египте, проведенных в январе 1950 года, либеральные националисты во главе с партией «Вафд» получили большинство, однако британская военная оккупация страны вызвала острые разногласия в лагере националистов. Когда новый премьер‑министр сообщил народу, что собирается возобновить переговоры с Британией и подписать договор «о дружбе, торговле и навигации» с США, страна восстала. Только в 1950 году в крупных городах было проведено сорок девять забастовок и массовых демонстраций. Настроение народных масс было очевидно. Британцам пришлось уйти из Египта. Напрасно министр иностранных дел умолял британцев понять, что их продолжительное присутствие в стране создало ситуацию, при которой народ больше не может отличить «патриотизм от коммунистической пропаганды».

Самое радикальное в британской истории лейбористское правительство поступило с имперским высокомерием, которое вызвало восхищенный шепот у их консервативных предшественников. Оно отказалось уйти из Египта до тех пор, пока избранное правительство не согласиться вступить в финансируемый Вашингтоном международный альянс. Боясь революционного взрыва, египетское правительство отвергло предложение о вступлении в НАТО; другими членами этого альянса должны были стать США, Великобритания, Франция и Турция. Объявление об этом в Палате депутатов вызвало взрывы радости во всех крупных городах. В Исмаилии британские войска открыли огонь по мирным демонстрантам.

В течение тех нескольких недель, когда развивались эти события, специальный комитет, состоящий из студентов, рабочих и крестьян, организовывал партизанские отряды и направлял их в зону Суэцкого канала. Не все комитетчики принадлежали к националистам или левым организациям. В этом приняли участие и подразделения, созданные «Братьями‑мусульманами», и представители ультранационалистической партии «Молодой Египет». Кто возглавил эту борьбу? Светские националисты и левые силы или религиозные националисты в союзе с правыми? Добровольческие подразделения египетской армии обучали пользоваться оружием и способами сражения. Когда была проведена массовая мобилизация крестьян, сражения стали более интенсивными, и в ряде случаев британцам пришлось отступить.

Тут британское правительство столкнулось с мятежом в своей армии. Солдаты, присланные в Египет с Маврикия, ясно дали понять, что если им прикажут открыть огонь по египтянам, они откажутся это сделать. Несколько сотен человек были арестованы. Те солдаты, которые участвовали в сражениях, были деморализованы, и даже «Таймс» вынуждена была отметить в своей краткой редакционной заметке от 26 декабря 1951 года, что «нервы британских солдат подвергаются тяжкому испытанию. Солдаты задаются вопросом о том, какой смысл сохранять военную базу, которая стала совершенно бесполезной из‑за враждебных чувств националистов…»

Шестьсот волонтеров, представители всех больших городов Египта, погибли в ходе этой борьбы. Правительство Египта осознавало, что если останется в бездействии, то народ попросту лишит его власти. Поэтому оно приняло ряд мер: отозвало из Лондона своего посла; объявило, что с любым гражданином, сотрудничающим с иностранными войсками, обращение будет самым суровым; разрешило каждому гражданину носить оружие; пригрозило полностью порвать с Британией и начало прощупывать почву для сближения с Москвой; а также публично обсуждало возможности создания в арабском мире антиимпериалистического фронта. Даже правая пресса требовала выдворения британцев из страны.

Британское правительство в Лондоне не сдало своих позиций. 25 октября египетская полиция в Исмаилии сражалась против британских танков и артиллерии, и вся страна поняла, что египетская армия вскоре будет попросту стерта в порошок. На следующий день весь народ вышел на всеобщую забастовку. Студенты и рабочие промаршировали к центру города, и к ним обратился премьер‑министр, который клятвенно пообещал немедленно порвать с Британией и заключить договор с Советским Союзом. Сообщения с выражением солидарности прибыли из Москвы и Пекина, а также Белграда, Джакарты и Нью‑Дели.

Переоценив угрозу со стороны левых, монархисты и их советники из британской разведки решили спровоцировать гражданскую войну. В бой были брошены ярые исламисты. «Братья‑мусульмане» и их союзники предали деловой район Каира огню. Позднее они начали подстреливать любовников в темных парковых аллеях и пьяниц, возвращавшихся из многочисленных баров Каира. Правительство запаниковало и объявило чрезвычайное положение. На следующий день король распустил правительство. Тысячи добровольцев, которые раньше сражались против британцев и левых, были арестованы. Пожар в Каире тоже имел серьезное значение. Когда лидеров «Братьев‑мусульман» попросили объяснить, за что они выступают, те ответили: «…аль‑салафийя (фундаментализм), суннизм, истины суфизма, сильную политическую организацию, экономическое предпринимательство и социальную программу».

Через шесть месяцев страну захватили «Свободные офицеры». Из восемнадцати главных полковников и майоров, принявших участие в «военной революции», четверо были членами «Братьев‑мусульман» (Садат, Амер, Хусейн, Механна), трое – марксистами (Халед Мохиедин, Рифаат, Саддик), а остальные – националистами. Насер по природе своей был эклектиком. Он начинал в партии «Вафд», затем перешел в «Братья‑мусульмане», а закончил как сочувствующий левым. Общим у большинства этих офицеров‑интеллектуалов было мелкобуржуазное происхождение, принадлежность к среднему классу. Они много читали, спорили друг с другом и проводили занятия для офицеров с таким же умонастроением, как у них[48].

Профессор истории в военной академии, Гамаль Абдель Насер оказывал прямое влияние на новых рекрутов. Он часто читал слушателям лекции о былых военных победах арабов и о том «чудесном свете», который исходил от науки и цивилизации раннего ислама в те времена, когда Европа еще блуждала в потемках. Он рассказывал им о том, что когда засияла заря Возрождения, ислам вручил свое наследие Западной Европе, в то время как сам погрузился во тьму и апатию, истощив себя. Слава прошлого замечательна, но ее не вернуть. Теперь нужно вновь созидать и думать о том, как пробудить национальное самосознание арабского мира и модернизировать его. Этот долгий марш невозможен без научных знаний и самых новых идей.

Вскоре после победы «Свободных офицеров» в 1952 году их лидер Мухаммед Наджиб, единственный генерал, принявший участие в перевороте, был смещен, и Насер стал фактическим правителем Египта. Этого удалось добиться, изолировав светские организации левых и заключив де‑факто альянс с «Братьями‑мусульманами».

Одним из аргументов, которые использовались против левых, был их отказ в 1948 году поддержать войну с Израилем. Арабские коммунисты, следуя указаниям из Москвы, признали право Израиля на существование на том основании, что все нации имеют право на самоопределение. Многие из них были в результате этого интернированы или арестованы. Когда Израиль при помощи короля Трансиордании Абдуллы решился на захват новых земель, взгляды египетских левых полностью изменились. Теперь уже левые видели в Израиле империалистическое государство, но их так никогда и не простили. Пропагандисты общества «Братьев‑мусульман» постоянно поминали это «предательство коммунистов».

Египетские коммунисты всегда делились на фракции. С 1920‑х годов существовали три соперничавшие группы, однако их внутренние раздоры так надоели Москве, что в 1930 году она исключила их из Коминтерна. В следующем году, после обещания исправиться, их вновь приняли, однако по желанию Москвы было назначено новое руководство Коминтерна. В марте 1932 года назначенные Москвой коммунисты из Египта, придерживаясь ультралевой линии поведения, свойственной Коминтерну того периода, опубликовали проект программы, цветистый и обличительный, однако с весьма скупым «конкретным анализом конкретной ситуации». В нем Египет рисовался большой британской хлопковой плантацией, на которой применяется рабский труд, а землевладельцы и монархи играют роль надсмотрщиков, работорговцев и посредников. «Вафд» представлял собой приверженцев «буржуазно‑землевладельческого контрреволюционного национал‑реформизма».

Двумя месяцами позже официальный еженедельник Коминтерна «Инпрекорр», комментируя сюрреалистическую природу этого египетского документа, отрицал собственную ответственность и настаивал на другом, более «реалистичном» объяснении: «…в результате временной слабости рабочего движения в Египте полицейские провокаторы и мелкобуржуазные авантюристы преуспели в дезорганизации деятельности египетских коммунистов, отдаляя их от рабочих и революционной борьбы масс».

И учитель, и ученик пришли в чувство десятилетием позже, но одно осталось постоянным: степень влияния египетских коммунистов на массовое движение всегда превосходила их реальные возможности. Фактически число членов партии никогда не превышало 2500 человек. Оппоненты коммунистов из общества «Братьев‑мусульман» насчитывали в своих рядах, по меньшей мере, 250 000 членов. Даже если согласиться с тем, что в это число входили не только «активные кадры», но и сочувствующие, разница поразительная. Правда, сила коммунистов состояла в основном в их связях с государственными машинами Москвы и Пекина, но на родной почве они были достаточно слабы. Это объясняет отчасти, почему Насер вскоре после прихода к власти смог так легко отстранить их от власти, предпочтя объединиться с «Братьями‑мусульманами». В ретроспективе замечательной кажется именно сдержанность братства. «Братья» не выходили на улицы, чтобы заявить свои претензии на власть; они охотно сотрудничали со «Свободными офицерами», по крайней мере, до 1954 года; их руководитель, Сайид Кутб, отклонил предложение занять пост министра образования.

Продемонстрировав всему миру, разделенному «холодной войной», что он не симпатизирует коммунистам, Насер выступил против «Братьев‑мусульман». Именно исламисты настаивали на том, что новым Египтом нужно управлять в соответствии с законами шариата, а все светские законы должны ему подчиняться. Чиновники, как и сегодня, с удовольствием пользовались исламской риторикой, повысили престиж древнего суннитского университета Аль‑Азхара, выделяя ему большие средства. Именно чиновники обратили внимание на это требование, их ответ был типичен. Общество «Братья‑мусульмане» было запрещено.

Через семь месяцев, 23 октября 1954 года, один из членов братства из мести предпринял попытку политического убийства Насера. Насер уклонился от пули. Несостоявшийся убийца и еще пять человек, причастных к покушению, были арестованы, осуждены и казнены. Несколько тысяч членов этой организации были посажены в тюрьму. Ходили слухи, что братство вновь тайно договорилось с британцами, чтобы ликвидировать лидера Египта, враждебного интересам империализма.

Такой поворот событий подтолкнул правящий режим и левых друг к другу, хотя Насер и его коллеги предпочли сплотить радикально настроенных интеллектуалов внутри силовых структур режима. Он не намерен был больше терпеть соперничающие политические партии и организации. Все эти события в Египте происходили на фоне напряженной международной обстановки. Новый режим был настолько же расположен вступить в альянс с Западом, насколько и его предшественник. То есть Насер был настроен на некий «позитивный нейтралитет» в «холодной войне», предпочитая придерживаться линии, предложенной индийским премьер‑министром, Джавахарлалом Неру, который часто посещал Египет в 1952–1956 годах и публично выражал поддержку кампании Насера против британской оккупации зоны Суэцкого канала.

На Бандунгской конференции молодых независимых государств в 1955 году Насера впечатлила поддержка, полученная им от Китая и Индии, и шокировало раболепие ориентированных на западные страны политиков, которые представляли Пакистан, Филиппины и Таиланд. По дороге домой он сделал остановки в Нью‑Дели, Карачи и Кабуле. Через несколько месяцев он впервые встретился с югославским лидером Иосипом Броз Тито, который подкрепил аргументы Насера. Тито и Неру убедили Насера остаться за пределами блоков «холодной войны», одновременно оказывая давление на британцев с тем, чтобы те навсегда покинули Египет.

Руководство Египта видело, что исламский мир полностью разделен. В 1956 году большинство правительств исламских стран были марионетками в руках Вашингтона и Лондона: Турция, Пакистан, Иран, Саудовская Аравия, Иордания и Ирак. Сирия была марионеткой наполовину. Только Индонезия и Египет были готовы проводить независимый курс, и обоих ждало суровое наказание за неповиновение.

Первое наказание для Египта было уже готово. В течение нескольких месяцев египетское правительство вело переговоры с Соединенными Штатами и Международным банком реконструкции и развития (МБРР) о финансировании строительства высотной плотины на Ниле у Асуана. Договоренность была окончательно достигнута, но внезапно Вашингтон отозвал его. «Нью‑Йорк Таймс» заявила, что лояльные союзники Запада – Пакистан, Иран и Турция – громогласно высказались против того, что «США осуществляет самый крупный единоличный проект помощи в отношении страны, которая не просто нейтральна, но даже время от времени активно выступает против Запада». Эти страны рассчитывали, что им будут предоставлены те фонды, которые были обещаны Египту.

Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес проинформировал Египет об этом решении 19 июля 1956 года. Насер выразил народное настроение: 26 июля 1956 года египетский президент, выступая в Александрии, осудил англо‑американский шантаж. «Пусть империалисты удавятся от злости», – пожелал он и сообщил восхищенной толпе, что Египет решил национализировать Суэцкий канал. Доходов от этого хватит на строительство плотины, Египет сохранит независимость своей территории и экономики. Речь Насера была воспринята как перчатка, брошенная прямо в лицо Британской империи у всех на виду. В одну ночь Насер стал героем всего арабского мира и антиколониального движения. В каждой армии исламского мира появились его сторонники. Коронованные особы и ориентированные на Запад политики, следившие за народной реакцией, боялись самого худшего. Как ответит Запад? Британский премьер‑министр, сэр Антони Иден, осудил египетского лидера, назвав его «Гитлером на Ниле». Насер хорошо знал британцев и осознавал, что изначально они инстинктивно пустят в ход «дипломатию канонерок». Он знал также, что Запад воспользуется услугами Израиля, поэтому направил послание израильскому премьер‑министру Моше Шарету, предлагая полное мирное урегулирование, которое обеспечило бы неучастие Израиля в назревающем конфликте. Шарет готов был прислушаться к Насеру, однако Бен‑Гурион настоял, и это предложение было с презрением отвергнуто[49].

Не дожидаясь разрешения Вашингтона, британский премьер‑министр, консерватор Антони Иден, его французский коллега социалист Ги Молле и их добровольный помощник из лагеря сионистов Бен‑Гурион разработали план вторжения в Египет и оккупации его территории. 29 октября израильская армия напала на Синайский полуостров. Двумя днями позже англо‑французский экспедиционный корпус высадил воздушный десант в зоне Суэцкого канала. Эту акцию на словах поддержали Турция, Иран и Пакистан[50].

Пока уничтожали египетскую армию, Советский Союз объявил трем государствам‑оккупантам ультиматум. На другой же день военные действия были прекращены. На следующей неделе президент США Эйзенхауэр публично обрушился на три страны, которые посмели вести эти действия за спиной Вашингтона, и заявил: «Мы не можем и не хотим извинить эту вооруженную агрессию». 22 декабря британские и французские войска покинули Порт‑Саид.

Насер проиграл сражение, но выиграл войну. Его новогодним подарком египтянам стала национализация всех иностранных банков, страховых компаний и коммерческих агентств, принадлежавших иностранным предпринимателям. Польский экономист Оскар Ланге посетил Каир за два года до Суэцкой войны и убедил военных лидеров, что плановая экономика принесет стране и большинству населения существенную выгоду. Последствия западной интервенции предоставили двойную возможность: наказать страны‑агрессоры – Британию, Францию и Турцию – секвестрованием их предприятий и одновременно создать основу для плановой экономики. На улицах ликовали. Каир вспоминал слова своего поэта Ахмеда Шауки: «Утро надежды выметает вон тьму безнадежности, наступил долгожданный рассвет».

Образ мыслей после этой первой нефтяной войны был ясно очерчен. Британия и Франция хотели разрушить националистический вариант развития арабского государства, предложенный Насером в Египте, чтобы защитить свои интересы в других странах региона. Британия боялась потерять Ирак, Францию беспокоило зарождение националистического движения в Алжире. Сионистский режим в Израиле хотел ослабить Египет и предотвратить распространение арабских националистических идей. Это поражение вызвало противоположный эффект.

В феврале 1958 года появился союз Египта и Сирии – Объединенная Арабская Республика (ОАР). Это было такое же слияние, которое в XII веке дало Саладину возможность объединить арабов и отвоевать Иерусалим. Историческая память арабского мира очень глубока, и эта новость всколыхнула глубины арабских сердец. Йемен и Ливан проявили интерес к идее вхождения в более широкую арабскую федерацию. Однако Запад уже готовил альтернативу. Иорданская монархия, которая тогда, как и сейчас, функционировала как продолжение Форин‑офиса[51] и Госдепартамента, немедленно призвала к альянсу между хашемитскими правителями Иордании и Ирака и ваххабитами Саудовской Аравии. Ваххабиты в Эр‑Рийяде были сильно обеспокоены таким поворотом событий, короля убедили передать власть кронпринцу Фейсалу, в котором видели представителя династии ал‑Сауд, могущего, если обстоятельства вынудят к тому, стать посредником в сделке с Насером.

В Каире и Дамаске толковали о новом будущем, о различных преобразованиях, если только какая‑нибудь из основных стран‑производителей нефти станет составной частью ОАР. Такая комбинация поляризовала бы Аравийский полуостров и создала бы прочную основу для объединения арабов, а нефтяные богатства региона можно было использовать для общего блага арабского мира. Это была мечта, желание, казавшееся утопическим, и вот оно, казалось, сбывается, и сбывается быстрее, чем кто‑либо мог предположить.

В июле 1958 года националистическая революция в Ираке свалила монархию. Хашемитский король Фейсал и его дядя, ненавидимые народом, были казнены. Ликующие толпы заполнили улицы Багдада, чтобы отпраздновать захват власти Абделем Керимом Касемом и группой офицеров‑националистов. Западные страны и их союзники были ошеломлены. Их региональный договор о безопасности, известный под названием «Багдадский пакт», почил вместе с иранской монархией. Теперь стало реальным создание оси Каир – Дамаск – Багдад. Политически агитаторы, обосновавшиеся на радиостанциях трех столиц, начали подстрекать население Иордании к открытому мятежу. Это послание к иорданцам стало популярным: восстаньте и свергните свою монархию, которая брала деньги у сионистов и предала Палестину. Сейчас она является заложником западного империализма и должна быть низвергнута.

Иордания выжила в основном за счет закулисной интервенции западных держав, однако ее население было озлоблено и ожесточено. Мало кто в Иордании сомневался в том, что если бы были разрешены свободные выборы, к власти тут же пришли бы националисты. Однако недостаток ответственности являлся отличительной особенностью не только ориентированных на Запад монархий. Бонапартизм, установившийся в Египте и Ираке при громадной народной поддержке, спровоцировал настоятельно необходимые экономические и социальные реформы, которые принесли выгоды бедным слоям населения. На политическом уровне, однако, было создано косное однопартийное государство.

Оправданий этому было целых три: во‑первых, идеологии этих режимов утверждали, что буржуазная демократия является фарсом, поскольку все определяется деньгами, и, принимая во внимание стратегическую важность Ближнего Востока, империалисты постоянно будут тратить деньги на то, чтобы укрепиться в этих странах любым путем. Во‑вторых, указывали на Китай и Югославию, чтобы показать, что возможны и другие структуры, служащие подлинным нуждам народа гораздо лучше, чем индийская политическая система. В‑третьих, Запад после Первой мировой войны создал в арабском мире целую сеть шахов, султанов и эмиров, а после того, как в странах, которыми они управляли, была обнаружена нефть, Начал укреплять эту сеть.

Гам, где возникала местная демократия, которая пыталась бросить Западу вызов, как это случилось в Иране в 1952 году, британцы и американцы сбросили популярного умеренного националиста Моссадыка и вернули на трон шаха, который раньше изнурял страну. Таким образом, подчеркнутая забота Запада о сохранении демократии была чисто декоративной, поскольку большинство стран‑сателлитов Запада во всех частях света, за исключением Европы, представляли собой убогие, коррумпированные и жестокие диктатуры, в которых богатства были сосредоточены в руках олигархов.

Все западноевропейские страны игнорировали реальные нужды арабского народа, особенно в условиях, когда Объединенная Арабская Республика являлась объектом ожесточенных споров. В популярности Насера как антиимпериалистического лидера во всем арабском мире сомневаться не приходилось. Его портреты висели в лагерях палестинских беженцев, в частных домах в Хиджазе, в касбахах[52] Магриба и по всему арабскому миру. Но эта популярность не означала, что все, что он делал в Египте или Сирии, или все, чего он требовал от нового режима в Ираке, однозначно встречало горячее одобрение. Как противник Запада он получил бы подавляющее большинство во время любого плебисцита. Внутри его страны количество его сторонников было гораздо скромнее, а в Сирии и Ираке, несмотря на то что его там поддерживали, он вряд ли выиграл бы выборы без альянса с другими прогрессивными партиями.

Собственная политическая партия Насера – Арабский социалистический союз – была задумана как некий «третий путь» к чему‑то среднему между капитализмом и социализмом; предполагалось, что она защищает не интересы какого‑то отдельного класса, а «всего народа». Единственным способом проверить, принимает ли народ эти взгляды, было предоставление людям права выбирать парламент по своему усмотрению. Репрессии, направленные против «Братьев‑мусульман» и левых, строгий надзор за средствами массовой информации внушали опасения тем, кто не видел ничего хорошего в создании более широкого союза арабских государств. В Сирии и Ираке имелись другие политические организации, которые пользовались у народа популярностью и зарекомендовали себя как антиимпериалистические: партия «Баас» («Возрождение»), социалисты и коммунисты. Даже если бы они и согласились слиться с Арабским социалистическим союзом, различия все равно остались бы. Однако такое слияние не могло быть осуществлено.

В самом Египте правительство было на грани дестабилизации обществом «Братьев‑мусульман». В 1964 году «Братья» трижды пытались убить Насера. Ответ режима был свиреп: массовые аресты, за которыми в 1965 году последовала казнь Сайида Кутба и других националистических лидеров. Кутба глубоко уважали даже в нерелигиозных кругах за отказ идти на компромисс, личную честность и неподкупность, за аскетический образ жизни. А последняя книга Кутба «Верстовые столбы», законченная в тюрьме, уже после смерти автора стала бестселлером. Эта тоненькая книжка с кратким изложением идей Кутба изучается верующими до сей поры, ее широко используют как руководство для обучения верующих и исламского духовенства. Это один из самых почитаемых текстов «Исламского джихада» и подобных ему организаций, порожденных обществом «Братьев‑мусульман» во всем исламском мире. С точки зрения материалиста книга эта скучна, банальна, совершенно не воодушевляет и интеллектуально убога. Но именно она оказала удивительное влияние на два поколения мусульман, и уже одно это приводит к необходимости познакомиться с ее идеями.

Основные идеи Кутба вкратце состоят в следующем: во‑первых, только достойные подражания мусульмане являются первым поколением ислама, потому что они чисты помыслами и духом. В трех последующих параграфах имеется несколько упоминаний о «чистых источниках» как о единственных местах, где мусульмане «утоляют свою жажду». Таким чистым источником является Коран. На протяжении всей своей книги Кутб утверждает, что Коран и только Коран может быть источником знаний и руководством для повседневной жизни. Он цитирует хадис Айши, юной вдовы пророка, которая на просьбу определить характер ее покойного мужа ответила: «его характером был Коран»[53].

Кутб указывает на то, что, хотя в мире преобладали греческая, римская и персидская культуры, «первое поколение» игнорировало все это и полагалось на слово Корана. Поскольку из‑за влияния этих чуждых культур сложилась джахилийя (период невежества), то для того, чтобы ее преодолеть, необходимо было изучать только Коран.

Во‑вторых, если бы Мухаммед был арабским националистом, он смог бы объединить племена посредством чисто националистических идей и оккупировать римскую и персидскую империи. Однако он предпочел проделать все это во имя Аллаха как единого Бога, который мог бы легко принять персов, римлян, африканцев и вообще кого угодно в то новое сообщество, которое создавал Мухаммед во имя него, при условии, что они поклянутся в верности Аллаху и его пророку.

В‑третьих, Мухаммед мог бы легко положить начало какому‑либо социальному движению на основе отмены частной собственности, разгромив богатых и перераспределив их богатство между бедными. Как только это было бы сделано, бедные начали бы сбегаться под знамена Аллаха без всякого дополнительного убеждения, однако, как сообщает Кутб читателям, Аллах не повел пророка по этой дороге, ведущей вниз, потому что предпочел некий «третий путь»: «Он знал, что истинная социальная справедливость может прийти в общество только после того, как все дела в нем будут делаться по законам Аллаха, и общество в целом пожелает принять простое разделение богатства, предписанное Им…»

Вырождение ислама началось со второго поколения, которое отказалось от чистоты ислама и начало «пить из загрязненных источников других цивилизаций и традиций». Из этого следует, что только возврат к истинной вере может спасти ислам от полной деградации.

Давайте оставим в стороне синтетический характер самого Корана и его долги Ветхому Завету. Кутб быт занят политической борьбой не на жизнь, а на смерть. Книга «Верстовые столбы» выполнила свою функцию при помощи тонко завуалированной полемики против насеровского представления о панарабском универсуме и против коммунистов, однако как политическая альтернатива высказанная в ней идея была одновременно противоречивой и мрачной. Она призывала вернуться к раннему исламу в том виде, в каком он существует в Коране.

Для того чтобы достигнуть этой цели, необходимо было провести двухступенчатый джихад: «Это движение использует проповедь и убеждение для реформирования идей и веровании; и оно использует физическую силу и джихад для устранения организаций и властей типа джахилийи, которая не дает людям реформировать свои идеи и верования, но силой заставляет их следовать своим ошибочным путем и заставляет служить владыкам‑людям, а не Всемогущему Аллаху». Для Кутба джихад является принуждением и убеждением одновременно. Эта книга, по сути своей, фундаменталистский текст. Что, если большинство людей не пожелает жить, как жили прошлые поколения, или принять законы Корана как кодекс своего поведения? Что, если попытки убедить их провалятся? Скрытый смысл этого текста предельно ясен – людей нужно будет принудить. Приверженцы исламского джихада по Кутбу, которые объединились с новобранцами Усамы бен Ладена из числа арабов‑ваххабитов с целью образовать Аль‑Каиду, верят, что «Исламский эмират Афганистан» был единственной моделью истинного ислама, а «Талибан» – идеал и настоящего, и будущего.

Согласился бы Кутб с такой оценкой? Трудно сказать. Но его смерть и репрессии могли стать только временной отсрочкой режиму. Насер был невероятно самоуверен. Взорвав религиозный экстремизм, он начал теперь разрабатывать стратегию разгрома своих соперников слева. К середине 1960‑х годов египетские коммунисты были либо интегрированы в официальные государственные структуры, либо безнадежно деморализованы. Основная угроза гегемонии Насера исходила от сторонников партии «Баас».

Принимая во внимание то, что различные фракции партии «Баас» почти полвека правят Сирией и Ираком, изучение их происхождения представляет не только академический интерес. Эту партию замыслил Мишель Афлак (1910–1989), арабский интеллектуал‑националист со склонностью к левизне. По происхождению он был потомком православных греков и родился в националистической семье в Дамаске в 1910 году. Его родители занимались политической деятельностью. Отца сажали в тюрьму и власти Османской империи, и их французские преемники. Мишель Афлак учился в Сорбонне, влюбился в Париж, организовал «Союз арабских студентов» и открыл для себя произведения Карла Маркса. По возвращении в Сирию в 1932 году он работал в тесном сотрудничестве с местными коммунистами и писал статьи для их журнала. Как и многие другие, он считал, что Французская коммунистическая партия выступает за независимость французских колоний. Однако его иллюзии были разбиты в 1936 году, когда правительство Народного фронта сохранило все колонии и колониальную администрацию, а сирийские коммунисты приняли это как свершившийся факт. Через много лет он рассказал в интервью:

«В тот период я восхищался упорством, с которым коммунисты боролись против Франции. Меня, бывало, восхищала жесткость молодых людей из Коммунистической партии. После 1936 года и захвата власти во Франции Народным фронтом Леона Блюма чары рассеялись, и я почувствовал себя преданным»[54].

 

Теперь Афлак считал, что местные коммунисты верны не идее, а политическим интересам СССР на международной арене, и по этой причине будут ненадежными союзниками в любой затяжной борьбе. Это открытие оттолкнуло его, а также его близкого друга Салаха Битара и других молодых идеалистически настроенных арабских националистов от любого интернационализма. Они были потрясены «империалистической природой» европейского социализма и коммунизма. Для них главный вопрос заключался в том, как добиться свободы и независимости для своих стран. Все остальное было подчинено этой цели.

Именно во время Второй мировой войны Афлак разработал теорию, которая вдохновила его последователей: есть одна арабская нация, один арабский народ, и потому им нужна одна арабская республика. Это единство обусловлено исторически. Ислам и его пророк объединили арабов, как никогда ранее, и этот исторический опыт является сейчас достоянием всех арабов, а не только мусульман. Понятия нация и национальность стали центром ранних работ Афлака. Это, вкупе с его полным разочарованием в европейских левых с их колониальными взглядами, привело к тому, что и Вторую мировую войну он рассматривал строго через призму национализма. Разгром британской и французской колониальных империй был бы благом для арабов[55].

Националисты, как это подтверждается примером разъяренной толпы в Александрии, надеялись, что Роммель с большим успехом решит их проблемы. Партия «Базе» была создана ровно через год после поражения Роммеля в Эль‑Аламейне. После завоевания Сирией в 1947 году независимости партия начала работать в тесном сотрудничестве с социалистами некоммунистического толка, и ее влияние во всем арабском мире стало расти.

В Иордании и Ираке были созданы нелегальные ветви этой партии, ее партийные ячейки действовали в Хиджазе и Йемене. Сирия и Айван в разные периоды были единственными странами, где существовала многопартийная система. Но именно в Сирии эта партия впервые была подвергнута репрессиям и арестовала Афлака, который в 1949–1954 годах сидел в тюрьме. В Париже на него произвела впечатление жесткость французских коммунистов. В Сирии он производил этой «жесткостью» впечатление на новообращенных левых, большинство которых составляли студенты.

Все время пребывания на посту генерального секретаря партии «Баас» (1943–1965 годы) Афлак стремился к тому, чтобы в партии видели панарабскую организацию. Он избегал атрибутов власти, предпочитая просто работать для своей партии. Афлак очень много сделал для того, чтобы египетско‑сирийское слияние 1958 года стало возможным, однако взаимная антипатия между ним и Насером оказалась слишком сильна. Оба эти человека были модернизаторами, антиимпериалистами и националистами, выступавшими против капитализма. Оба со страстью отстаивали свои идеи, но в то время как Афлак предпочитал действовать внутри партии, Насер был общественным лидером и одним из тех людей, имена которых стали символом борьбы с империализмом. Он раздражался, имея дело с Афлаком, чувствуя в нем равного себе. Эта антипатия во многом стала причиной того, что сирийцы стремились к созданию автономии, но Насер заявил о своей монополии на власть. Именно произвол Абделя Хакима Амера, вице‑президента ОАР и личного представителя президента Насера в Дамаске, привел к распаду ОАР.

После разгрома и распада Османской империи после Первой мировой войны новые государства, поощряемые империалистическими державами, разработали принципы собственного существования на субнациональном уровне, основанные на комбинации местных истории и традиций с современными реалиями. Правители Османской империи внешне объединили арабский Восток, но не создали структур, которые могли бы сделать то же самое изнутри. Как мы можем заметить, Египет после непродолжительной оккупации его территории войсками Наполеона наслаждался определенной полунезависимостью. Впоследствии националистическая идеология оказалась слишком непрочной, чтобы выдержать давнее региональное соперничество. Так было даже там, где империалисты разделили арабский мир, проведя границы самым неуклюжим образом, как, например, в Сирии и Ливане.

Вместе с тем у Аравийского полуострова была и другая история. Игнорируемое Османской империей почти все время ее существования племенное деление создало в этом регионе многочисленные суверенитеты. Несмотря на то что поддерживаемая Британией династия ал‑Сауд в конечном итоге захватила полуостров, именно открытие нефти, а также создание американского нефтяного гиганта ARAMCO и гигантской базы USAF[56] в Даране сохранили единство Саудовской Аравии и сделали ее бастионом консерватизма и реакции. Империализм, нефть, а после 1948 года появление государства Израиль вот те три фактора, которые вызвали неудержимый рост арабского национализма. Существование Советского Союза обеспечивало ему определенную опору, за которую он мог уцепиться в трудный момент. Если бы не существовало сионистского государства, арабский национализм, скорее всего, исчез бы с уходом из региона Британии и Франции, и его заменил бы национализм разных стран, защищающих свои интересы.

Соперничество между Египтом и баасистами в Сирии и Ираке сильно ослабило все три государства. Окончательное уничтожение арабского национализма готовилось в Тель‑Авиве.

 

12

Заметки на полях главы о поражениях

 

В 1948 году аль‑Накба потрясла и рассеяла палестинцев, оставив их без лидера. Их жизни, в полном смысле слова, находились под строгим контролем арабских государств. Пятнадцать лет ушло на то, чтобы Арабская лига согласилась на учреждение Организации освобождения Палестины (ООП), но это означало только то, что все созданные палестинские соединения интегрировались в армии Сирии, Ирака, Иордании и Египта. В столицах этих арабских государств новая порода палестинцев‑изгнанников начала развивать новую идеологию, которая стала радикальной после событий 1956 года. Это были молодые мужчины и женщины, у которых не сохранилось непосредственных воспоминаний об этнической чистке, поскольку в 1948 году они были младенцами или только начинали ходить. Они выросли на рассказах об этом бедствии, и у них развилась коллективная память, которая, в отсутствие непосредственного поражающего опыта, делала их сильными.

Как и весь остальной арабский мир, они делились на националистов и марксистов, хотя, в отличие от этого мира, религиозные течения тут представляли бесконечно малую величину. Это было время, когда возникла организация «аль‑Фатх» («Победа»), на ее левом фланге располагался «Народный фронт борьбы за освобождение Палестины» (НФОП), впоследствии превратившийся в «Народный демократический фронт борьбы за освобождение Палестины» (НДФОП). Различие между двумя этими организациями заключалось в их стратегии: «Фатх» выступала за прямые и независимые действия партизанских соединений, а ее соперники утверждали, что Палестина не сможет добиться независимости без целой серии социалистических революций в арабских странах.

В 1965 году партизаны из «Фатх» при поддержке сирийской «Баас» начали проводить акции на территории Израиля. Сионистские лидеры решили дать жесткий отпор. Экономическая и военная помощь (в том числе химическое оружие), которую они получали из Соединенных Штатов и Западной Германии, дала им возможность создать самые мощные в регионе военно‑воздушные силы. Население Израиля росло, вместе с ним росла и армия. Верховное командование Израиля было уверено, что сможет захватить остаток Палестины, не подвергая риску существование Израиля. В ответ Сирия, Египет и Иордания подписали военное соглашение, пообещав защищать друг друга в случае нападения.

5 июня 1967 года Израиль напал на Египет и полностью разгромил его военно‑воздушные силы. За шесть дней бронетанковые части Израиля захватили Иерусалим и Западный берег реки Иордан, оккупировали Голанские высоты в Южной Сирии и вторглись на Синайский полуостров, дойдя до Суэцкого канала в Египте. Это было полное поражение арабов, вторая аль‑Накба, но с гораздо более далеко идущими последствиями.

Иерусалим пал. Многие христианские и мусульманские святыни находились теперь под контролем иудеев. Военные способности Израиля произвели сильное впечатление на Пентагон и Государственный департамент США. Сионистская общность оказалась гораздо более стабильной и мощной их опорой в регионе, чем они полагали раньше. В американо‑израильских отношениях наступил резкий поворот. Израиль стал самым надежным союзником Соединенных Штатов на Аравийском полуострове, кроме того, еврейское население США проявило массовый интерес к Израилю.

А как же палестинцы? Израильская оккупация означала, что последние бастионы Палестины – Иерусалим, Газа и Западный берег реки Иордан – теперь должны были напрямую управляться из Тель‑Авива. Одержав стремительную победу, израильский режим мог бы предложить какое‑либо политическое решение, которое повлекло бы за собой независимость Палестины, но израильтян опьянил успех.

Потрясенные арабские государства отреагировали отказом признать эту оккупацию. Множество палестинцев укрылось в спешно построенных лагерях для беженцев в Иордании и Сирии.

Война 1967 года разрушила политику Насера как популярную антиимпериалистическую силу на Ближнем Востоке. Как отреагировал Египет? Националисты воспользовались этим: 9 июня 1967 года, когда масштаб бедствия стал очевиден всему арабскому миру, толпа, собранная обществом «Братья‑мусульмане», двинулась к советскому посольству. Демонстранты обвиняли во всем СССР. Поджог этого посольства виделся националистам как прелюдия к реставрации. Члены старой правящей элиты не теряли времени даром, они состояли в заговоре со старшими офицерами армии. Двумя годами раньше индонезийские военные организовали нечто подобное, чтобы разгромить левых. Таким образом, с самой большой коммунистической партией в некоммунистической стране было покончено. Было убито около миллиона человек. Это событие с восторгом приветствовали исламисты и резиденты Соединенных Штатов по всем странам «третьего мира». В Каире «Братья‑мусульмане» давно мечтали о мести. Время пришло. Менее радикальные организации правого толка хотели поскорее забыть «пятнадцать лет социализма». Они знали, что Запад поможет им деньгами, чтобы вновь «обезопасить» нефть, вернуть Египет, а потом наказывать Сирию и Ирак, чотбы эти заблудшие овцы поскорее вернулись в овчарню.

В ту же самую «черную пятницу» 9 июня плачущий Насер обратился к египетскому народу по телевидению с речью по случаю его ухода в отставку. Эту речь транслировали во всем арабском мире. Насер выглядел совершенно разбитым, но не искал «козлов отпущения» и полностью признавал свою ответственность за поражение. Его враги радовались и готовились к переменам, но они и не предполагали, что потерпевший поражение народ может восстать вновь.

То, что последовало, не имеет прецедента, и не только в арабском мире. Лирическое описание египетского историка Анвара Абдель‑Малика того, как на арабских улицах ответили на отставку Насера, до сих пор производит сильное впечатление:

«После минутного колебания вся страна пришла в движение. На улицы Каира, заполнив их до отказа, вышло более двух с половиной миллионов людей; все население Танты, города в центре дельты, маршем отправилось в столицу; то же самое случилось в Порт‑Саиде, где людей, однако, убедили не покидать в порыве безрассудства город. Из каждого города, городка или деревни, от Александрии до Асуана, от Западной пустыни (египетская часть Ливийской пустыни) до Суэца на улицы вышла вся нация. Ее лозунг нельзя было понять никак иначе: «Нет империализму! Нет доллару! Нет лидера, кроме Гамаля!» Уже после майского кризиса 1967 года люди в Каире и Александрии инстинктивно подхватывали гимн народной революционной битвы 1919 года: «Билади, билади, фидаки дами!» («Мое отечество, о, мое отечество, твоя кровь – это моя кровь!»), теперь он взорвался, как гроза, прорвался через интриги и заговоры и проложил себе дорогу к национальной радиостанции, заявляя о существовании египетской нации и ее решительности…

Кончилось время пассивности. Исчезло ощущение неприкаянности. Люди и их отечество стали наконец едины»[57].

Насеру не позволили уйти в отставку, но он знал, что эта война стала поворотным пунктом в жизни страны. Будучи военным историком, он осознавал масштабы поражения. Будучи политиком, понимал, что в арабском мире что‑то должно круто измениться.

Через три года он умер. На его похороны пришли миллионы людей, которые смутно осознавали, что прощаются не только с Насером, но и с его мечтой об арабском единстве.

Советский Союз вновь вооружил египетскую армию и восстановил ее ВВС. Преемник Насера Анвар ас‑Садат в 1973 году поразил Израиль, отбросив его назад и нейтрализовав его воздушные силы. Израиль оправился от поражения, однако именно в этот момент Соединенные Штаты и Советский Союз попали в патовую ситуацию. Каждая великая держава не могла позволить другой разгромить себя. Арабам помогало также редкое единство и временное введение нефтяного эмбарго.

Однако дело было не только в более продвинутом оружии, проданном великими державами. В арабском мире существовала более фундаментальная проблема. Это было послание великого сирийского поэта Низара Каббани, стихи которого читались как на базарах, так и в салонах. В стихах, написанных в 1956 году, Каббани восхищался героизмом обычного солдата. Несмотря на военное поражение, которое потерпел Египет, политическое настроение в стране было оптимистичным. Десять лет спустя политический ландшафт изменился.

Сразу после войны 1967 года Каббани сочинил двадцать стихов под названием «Заметки на полях Книги неудач». Он бичевал все арабское руководство, не щадя ни султана, ни полковников. Вторжения поэтов в политику не редки в культурах, которые наказывают несогласных, однако редко отдельное стихотворение производит такое впечатление. Семнадцатый стих особенно разгневал наемных государственных литераторов и тайную полицию всех арабских столиц, но его декламировали и пели по всему арабскому миру.

Осужденный критиками, как справа, так и слева, поэт так и не раскаялся. Он знал, что он не одинок. Он выразил желание миллионов, но не поддался их настроению. Он знал, что безнадежность рождает пассивность или бессмысленную жестокость. Надежда, всегда присутствующая в его политических стихах, вызывает оптимистичные образы, побуждающие к творчеству. Образы, порождающие надежду, в творчестве Каббани всегда сильны и молоды, они обращены к будущим поколениям. Он пишет:

 

 

 

1

 

Друзья,

Старый мир мертв.

Старые книги мертвы.

Наша речь мертва, она изношена, как старые туфли.

Мозг, приведший к поражению, тоже мертв.

 

 

 

2

 

Наша поэзия прокисла.

Женские волосы, ночи, уютные шторы и диваны

Прокисли.

Все прокисло.

 

 

 

3

 

Моя убитая горем страна,

В один миг

Ты превратила меня из поэта, который писал любовные стихи,

В поэта, который пишет с ножом в руке.

 

 

 

4
 

 

То, что мы чувствуем, не выразить словами:

Мы должны стыдиться наших стихов.

 

 

 

5
 

 

С восточной напыщенностью,

С хвастливым важным видом, но не убив и мухи,

Со скрипками и барабанами

Мы отправились на войну

И проиграли.

 

 

 

6

 

Наши крики значительнее, чем наши действия,

Наши мечи выше, чем мы сами,

Это наша трагедия.

 

 

 

7
 

 

Короче говоря,

Мы носим одежды цивилизации,

Но наши души живут в каменном веке.

 

 

 

8

 

Невозможно выиграть войну

С помощью дудочки и флейты.

 

 

 

9

 

Наша нетерпимость

Стоила нам пятидесяти тысяч новых жилищ.

 

 

 

10
 

 

Не проклинайте небеса,

Если они оставили вас,

Не проклинайте обстоятельства.

Бог дарует победу тому, кому ее хочет.

Но Бог не кузнец, чтобы ковать мечи.

 

 

 

11
 

 

Больно слышать новости по утрам.

Больно слышать вой собак.

 

 

 

12
 

 

Наши враги не пересекли наши границы,

Они проползли, как муравьи, через нашу слабость.

 

 

 

13
 

 

Пять тысяч лет Отращиваем мы бороды В пещерах.

Наша ценность сомнительна,

Наши глаза – пристанище мух.

Друзья,

Сломайте двери,

Прочистите свои мозги,

Выстирайте свои одежды.

Друзья,

Читайте книги,

Пишите книги,

Выращивайте слова, гранатовые деревья и виноградные лозы, Отправляйтесь в страну тумана и снега.

Никто не знает о вашей жизни в глубине пещер,

И люди считают вас нечистивцами.

 

 

 

14
 

 

Мы толстокожие люди

С пустыми душами.

Мы проводим наши дни, занимаясь черной магией,

Играем в шахматы и спим.

Разве мы «нация, которой Бог благословил человечество»?

 

 

 

15
 

 

Нефть нашей пустыни могла бы стать

Кинжалами славы и огня.

Мы позорим наших благородных предков:

Мы позволяем нашей нефти утекать сквозь пальцы на ногах продажных женщин.

 

 

 

16
 

 

Мы носимся по улицам,

Волоча людей на веревках,

Бьем окна и вырываем замки.

Мы хвастаемся как лягушки,

Ругаемся как лягушки,

Превращаем карликов в героев,

А героев в подлецов:

Мы никогда не останавливаемся и не думаем.

В мечетях

Мы лениво припадаем к земле,

Пишем плохие стихи и Пословицы

И молим Бога о победе Над нашими врагами.

 

 

 

17

 

Если бы я знал, что это не принесет никакого вреда,

И мог бы увидеться с султаном,

Вот что я бы ему сказал:

«Султан,

Твои дикие собаки рвут мою одежду,

Твои шпионы травят меня,

Их глаза преследуют меня,

Их носы преследуют меня,

Их стопы преследуют меня.

Они преследуют меня, как Рок,

Унижают мою жену И оскорбляют имена моих друзей.

Султан,

Когда я подхожу к стенам твоего дворца И говорю о своей боли,

Твои воины бьют меня своими башмаками И заставляют меня есть мои туфли.

Султан,

Ты проиграл две войны.

Султан,

У половины наших людей нет языков.

Какая польза от людей без языков?

Половина наших людей

Находится в ловушке, как муравьи или крысы, Спрятавшиеся между стенами».

Если бы я знал, что это не принесет вреда,

Я бы сказал ему:

«Ты проиграл две войны,

Ты потерял контакт с детьми».

 

 

 

18
 

 

Если бы мы не похоронили наше единство,

Если бы мы не разорвали его юное тело штыками, Если бы мы сохранили свои глаза,

Собаки не терзали бы нашу плоть.

 

 

 

19
 

 

Мы хотим, чтобы молодое сердитое поколение Распахало небо,

Взорвало историю,

Взорвало наши мысли.

Мы хотим получить новое поколение,

Которое не простит ошибок,

Которое не согнется,

Мы хотим получить поколение гигантов.

 

 

 

20
 

 

Дети арабской нации,

Растите колосья будущего,

Вы разорвете цепи.

Уничтожьте в головах опиум,

Истребите иллюзии.

Дети арабской нации,

Не читайте о нашем задушенном поколении,

Наше дело безнадежно.

Мы ничего не стоим, как арбузная корка.

Не читайте о нас,

Не подражайте нам,

Не принимайте нас,

Не принимайте наших идей,

Мы поколение уродов и фигляров.

Дети арабской нации,

Вы – весенний дождь,

Растите колосья будущего.

Вы – то поколение,

Которое преодолеет поражение[58].

 

 

Это стихотворение вызвало бурю в арабском мире. Египетское правительство, как бы подтверждая слова Каббани, запретило все его книги, в том числе и стихи, которые пела Ум Культум. Поэту было запрещено въезжать в эту страну. Несколько стран, заискивающих перед Египтом, потребовали, чтобы Каббани был осужден заочно. Через несколько месяцев поэт апеллировал прямо к Насеру, все запреты на его творчество были сняты, и это положило конец делу.

Однако поэт задел болезненный нерв. Я впервые услышал о нем в июле 1967 года, когда посещал Амман, Бейрут и Дамаск в составе делегации из пяти человек от Фонда мира Бертрана Рассела. В начале того же года я побывал в Северном Вьетнаме от лица Трибунала по военным преступлениям Рассела – Сартра. Именно во время заседания этого трибунала в Стокгольме мы получили новость о возможной войне на Ближнем Востоке.

В июне после шестидневного блицкрига Израиля меня попросили приготовиться к поездке на Ближний Восток. Мы должны были поехать с инспекцией в палестинские лагеря беженцев и составить об этом отчет. Мы отправились в Амман в одно из воскресений в августе. Помню, я купил в аэропорту номер «Обсервера» и прочитал, что накануне в Риме умер историк‑марксист Исаак Дойтчер. Я в последний раз виделся с ним в Стокгольме, где он был одним из судей Трибунала по военным преступлениям. Он дал мне настоящий нагоняй за случайное замечание, в котором я позволил себе вскользь заметить, что интенсивные и огульные бомбардировки Северного Вьетнама Соединенными Штатами Америки говорят о расизме в этой стране. Дойтчер спросил меня, будут ли они бомбить Европу с целью сокрушить какую‑либо революцию. Я ответил, что они, скорее всего, будут бомбить более осмотрительно. Он поколотил меня. Это было тогда, когда я давал свои показания. После этого он отвел меня в сторону, чтобы искоренить националистические замечания, которые он заметил в моих показаниях. Теперь он умер. Его интеллектуальные силы никогда больше не помогут в анализе войны 1967 года. Садясь в самолет до Аммана, я чувствовал себя ужасно одиноким.

Прибыв в столицу пострадавшей от войны Иордании, трудно было удивляться тому, что стихи Каббани все еще остаются предметом горячих дебатов. Палестинцы, которых мы встречали, могли декламировать целые строфы наизусть, только для того, чтобы поддразнить официальных лиц, которые сопровождали нас. Это было то же самое, что и в Дамаске, и в Бейруте. С той лишь разницей, что в сирийской столице мне читал эти стихи Мавафак Аллаф, сотрудник Министерства иностранных дел, объявивший себя другом поэта. У власти находилось самое радикальное крыло партии «Баас», и министры сирийского правительства любили отмечать, что Каббани замечательно точно описал обстановку в Египте.

Именно лагерь в Иордании дал мне первый урок палестинской истории. В этом же году во Вьетнаме я увидел жертв войны уже в огромных количествах, но они находились в своей собственной стране, их лечили собственные врачи, а люди со всего мира присылали им медикаменты и оказывали всевозможную помощь. В этом палестинском лагере я тоже видел детей с ожогами от напалма и фотографировал их, но это был народ без государства; арабский мир игнорировал этот народ и оставил беженцев гнить в передвижных лагерях.

На Западе об этом знали немногие политики; и немногих из них это интересовало. Рассуждая о вине за геноцид евреев во время Второй мировой войны, они спокойно закрывали глаза на зверства израильтян.

В Гражданском госпитале в Дамаске я увидел еще одно свидетельство применения в Палестине химического оружия. Несколько пациентов были обожжены напалмом. Нам рассказывали об исчезнувших врачах, о том, как израильтяне захватили на фронте пятерых врачей из передвижного госпиталя и застрелили их. Я взял интервью у Мухаммеда аль‑Мустафы, семнадцатилетнего пастуха из Кунейтры, который рассказывал, как он пас свое стадо, когда израильские солдаты остановили его и других пастухов. Двоюродный брат Мухаммеда, мальчик двенадцати лет, испугался и бросился бежать. Ему выстрелили в спину. Мухаммед также получил пулю. Он умолял оказать ему медицинскую помощь, но его так и оставили лежать на дороге, а двоих его младших братьев увели. Таких историй было не счесть.

Премьер‑министру Сирии, доктору Юсуфу Зуайину, не удалось подбодрить меня в те дни, несмотря на то что он сказал все, что только мне хотелось услышать. Он был доктором медицины и во время учебы работал в больницах Уэльса и Шотландии. Мы встретились с ним днем, и он сказал мне, что Сирия скоро станет «Кубой Ближнего Востока», дни Саудовской монархии сочтены, революция под знаменем «Баас» будет продолжаться до тех пор, пока капитализм полностью не исчезнет. «Я могу заверить Вас в этом, – заявил он, – Вам нет нужды беспокоиться. Арабский народ не эмигрирует в Йемен и не будет жить в палатках. Он будет сопротивляться интервенции, и, в конечном итоге, победа будет за нами. Мы должны начать народную войну против оккупантов, учась у китайцев, которые сопротивлялись Японии. Мы не можем соревноваться в вопросах качества оружия с ними или с теми, кто поддерживает их в Вашингтоне и Лондоне, но эту войну может выиграть только народ, а не дорогое оружие. Это будет затяжная война…» В течение следующих нескольких месяцев эти «ультрарадикалы» в сирийском правительстве после непродолжительной борьбы были свергнуты более умеренными политиками, опиравшимися на авторитет Афлака.

В Бейруте я впервые встретился с палестинскими интеллектуалами и в саду старого дома Валида Халиди получил полезные уроки истории. Многие интеллектуалы были в состоянии шока, ошеломленные поражением, едва ли способные внятно сформулировать свои взгляды на будущее. Были и другие, которых я встречал в ресторанах и кафе. Они имели гораздо более твердую позицию, они говорили, что нужно бороться своими силами, не надеясь на султанов и полковников и учась на чужих примерах. А затем следовал неизбежный вопрос: «Слышали ли Вы последнее стихотворение Каббани?»

По возвращении в Лондон я отправился выразить соболезнование вдове Исаака Дойтчера Тамаре и услышал от нее, что за несколько недель до смерти он дал пространное интервью о Шестидневной войне «Нью лефт ревю». Дойтчеры потеряли во время геноцида евреев множество своих родственников. Дойтчер редко позволял эмоциям брать верх над разумом. Тем не менее симпатия к Израилю как к государству беженцев, а не к государству, которое создает беженцев, была для него естественной, поэтому я не ожидал слишком многого от этого интервью. Я был неправ. Он назвал Израиль «Пруссией Ближнего Востока» и сделал леденящее кровь провидческое предупреждение:

«Немцы суммировали свой собственный опыт в горькой фразе: «Man kann sich totsiegen!» («Можно одержать смертоносную победу!») Это как раз то, что делают израильтяне. На захваченных территориях и в самом Израиле сейчас находится почти полтора миллиона арабов, то есть более 40 % от общей численности населения. Отправят ли израильтяне в изгнание такую массу арабов для того, чтобы обеспечить «безопасность» завоеванных земель? Это создало бы новую проблему беженцев, более опасную и масштабную, чем прежняя… Да, такая победа для Израиля хуже, чем поражение. Она не принесет Израилю большей безопасности, она уже принесла ему гораздо больше опасностей разного рода[59].

Как и предсказывал Исаак Дойтчер, победа Израиля в 1967 году ничего не решила. Палестинцы отказались стать исчезнувшим народом. Новое поколение начало новую борьбу за национальное самоопределение, последнюю из череды освободительных войн, которые начались в XX веке. В современном мире один Израиль остается колониальной державой, государством модели XIX–XX веков. Теперь этот постепенно признало меньшинство израильских интеллектуалов, проявивших мужество. Барух Киммерлинг, профессор социологии из Еврейского университета, недавно опубликовал в семитском еженедельнике «Кол Хаир» от 1 февраля 2002 года свое обращение, назвав его, в подражание Эмилю Золя, «Я обвиняю». Это яростное обвинение руководства Израиля и израильской военщины, причем такое, каких никогда не появлялось в западных средствах массовой информации:

«Я обвиняю Ариэля Шарона в создании процесса, в котором он не только интенсифицировал обоюдное кровопролитие, но и ответственен за подстрекательство к региональной войне и частичную или почти полную этническую чистку арабов на «Земле израильской». Я обвиняю каждого министра от Лейбористской партии в этом правительстве во внедрении в Израиле правоэкстремистского, фашистского «видения» будущего страны. Я обвиняю руководство Палестины, и в первую очередь Ясира Арафата, в той предельной близорукости, которая способствовала осуществлению планов Шарона. Если разразится вторая аль‑Накба, одной из ее причин будет руководство Арафата. Я обвиняю военное руководство Израиля, поддержанное руководством страны, в настраивании общественного мнения против палестинцев, прикрываясь необходимостью повышения профессионализма военных. Никогда до этого в Израиле не было так много генералов, генералов в отставке и бывших агентов военной разведки, иногда переодетых «академиками», которые принимают участие в публичном «промывании мозгов» населению. Когда будет создан юридический комитет по расследованию причин катастрофы 2002 года, их действия тоже придется расследовать вместе с действиями гражданских преступников.

Покойный философ Иешуа Лейбовитц был прав – оккупация превратила в руины самую лучшую часть израильского общества и разрушила лежащую в основе его существования моральную инфраструктуру. Давайте остановим это шествие идиотизма и построим заново общество, свободное от милитаризма и принуждения, а также от эксплуатации других людей… И я обвиняю самого себя за то, что зная все это, все‑таки недостаточно громко кричу об этом и слишком часто пребываю в спокойствии…»

 

История Палестины до сих пор не окончена.

 

13

Глупость антиимпериализма

 

Возникшая после 1973 года тупиковая ситуация продолжалась еще четыре года. Стало известно, что новый хозяин Белого дома, президент‑демократ Джимми Картер, поддерживает идею оказания давления на обе стороны на Ближнем Востоке, чтобы достичь соглашения по Палестине. Но не успел Картер и шевельнуть пальцем, как Египет поразил весь мир своим односторонним решением заключить с Израилем сепаратный мир. В ноябре 1977 года президент ас‑Садат прилетел в Иерусалим, публично обнялся с премьер‑министром Израиля Менахимом Бегином и подписал мирный договор. Израильтяне освободили оккупированные территории, принадлежащие Египту, обе страны обменялись послами, и на мгновение показалось, что этого спектакля будет достаточно, чтобы с такой же легкостью решить все оставшиеся проблемы. Египетское телевидение и радио послушно лгали. Израиль ни тогда, ни потом не скрывал того, что не изменит свою политику строительства еврейских поселений на захваченных территориях и не приостановит этого строительства.

Демарш ас‑Садата имел двойную цель. Инфитах («открытая дверь»), как назвали этот процесс, ознаменовал официальный разрыв с основными принципами насеровского прошлого. В международной политике это стало сигналом отказа от нейтралитета, началом военной зависимости и включения в сферу влияния Запада.

Последствия инфитаха на местном социально‑географическом уровне были просто поразительными. Огромный государственный сектор уже обеспечил большинство египтян питанием и жильем и дал людям возможность лечиться и получать образование. Этих благ, возможно, было недостаточно, но на лучшее никто и не рассчитывал. Разница в благосостоянии различных социальных слоев в течение всего насеровского периода оставалась относительно низкой. Самое сильное негодование вызывали коррупция и политические репрессии. Это и стало основной причиной недовольства старым режимом.

Ас‑Садат решил приватизировать страну без либерализации ее политических структур. Другими словами, никакой критики не допускалось. Египетские левые силы втихомолку негодовали, но были слишком слабы и деморализованы, чтобы протестовать. Светские либералы решили поддержать новый курс, считая, что он принесет с собой демократию. Ничего подобного не произошло. Приватизация и свободный приток иностранного капитала привели к жестокой поляризации классов, которая не нашла никакого отражения в политических структурах постнасеровского государства. При предыдущем режиме политика также находилась под строгим контролем, однако четко обозначившиеся фракции внутри Арабского социалистического союза все‑таки откликались на нужды разных социальных слоев населения. Теперь не происходило даже этого. Единственной возможной формой оппозиции могла стать только подпольная деятельность.

Организацией, накопившей наибольшей опыт подпольной деятельности, было общество «Братья‑мусульмане» вместе со своими более радикальными дочерними организациями. Члены этого общества уже проникли в армию и теперь решили провести театрализованную публичную акцию, чтобы продемонстрировать свою враждебность режиму. 6 октября 1981 года, через четыре года после инфитаха, когда военный парад приветствовал египетского президента, четыре солдата опустили свое оружие и открыли по трибунам для почетных гостей огонь из автоматов. Они убили ас‑Садата и ранили нескольких человек из его окружения. Элита страны носила траур, а нация осталась индифферентной. Большего контраста с похоронами Насера нельзя было и вообразить.

Убийцы были схвачены, осуждены и казнены. С этого времени использование настоящих боеприпасов во время официальных церемоний было запрещено, и не только в Египте. Однако внутренние и внешние условия, которые привели к острому всплеску активности исламистов, остались неизменными. Ас‑Садата сменил Мубарак, который вскоре пошел на уступки религиозным экстремистам в социальной и культурной сферах в обмен на сохранение своей изъеденной молью диктатуры. Это укрепило позиции клерикалов и помогло им расширить социальную базу своих сторонников. Однако событие, которое вызвало новый взрыв политико‑религиозного пыла в арабском мире, произошло за его пределами.

В 1971 году один тщеславный и самонадеянный монарх, ослепленный хвалами льстецов дома и за границей и не осознававший своей изоляции от народа, решил подражать Сесилу Б. де Миллю. Он захотел отпраздновать день рождения, чтобы прославить Великого Кира и 2500‑летие «иранского царствующего дома». Как и все остальное, относящееся к этому событию, дата его проведения также была сомнительна. Причина затеянной феерии была очевидна: придать больше правдоподобия генеалогии «Света арийев», как любил называть себя сам шах. Для празднования выбрали историческое место – развалины древней персидской столицы Персеполиса.

Большинство гостей откликнулись на приглашение шаха – императоры Хайле Селассие и Хирохито из Эфиопии и Японии, менее величественные монархи из Бенилюкса и Скандинавии, а также короли Марокко, Иордании и Непала, принц Чарльз, наследник британского престола, и политики всех мастей. В их число входили занимающийся сомнительными делами Спиро Агню, вице‑президент США, председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный, а также член Политбюро Коммунистической партии Китая. Только один из европейских политиков, французский президент Жорж Помпиду, решил остаться в стороне. Насмотревшись в мае 1968 года на баррикады в собственной столице, он видел будущее более четко, чем его коллеги во всем мире. Кроме того, присутствовали многие известные личности из. научного мира и мира кино Соединенных Штатов и Европы, среди них выдающийся британский политический философ сэр Исайя Берлин, хлесткий памфлет которого, «Две концепции свободы», был незадолго перед тем опубликован в Тегеране и удостоился одобрения придворных льстецов. Этот великий человек заранее прочитал в Тегеране лекцию, чтобы отметить это событие. Размеры его гонорара не разглашались.

Если верить средствам массовой информации, все присутствующие провели время очень хорошо. Из Парижа самолетом было доставлено угощение и 25000 бутылок вина. Единственным местным блюдом в меню была черная иранская икра, полученная из рыбы, пойманной в принадлежащей Ирану части Каспия. Всего было истрачено каких‑то 300 миллионов долларов – сюда были включены и «расходы» присутствовавших негосударственных знаменитостей, – этих денег хватило бы на то, чтобы кормить целое население какой‑нибудь страны «третьего мира» в течение нескольких месяцев.

Кульминацией этого зрелища был чистый китч. Гости были шокированы, увидев, в лучах прожекторов разряженного оккупанта Павлиньего трона, стоящего у могилы Кира. Шах преодолел знакомое актерам волнение и произнес фразу, которую стали повторять на все лады: «Спи спокойно, Кир, ведь мы бодрствуем»[60].

По возвращении в прозаический мир американского кампуса экспансивные ориенталисты сообщили, что после этих магических слов, произнесенных шахом, из пустыни внезапно повеяло свежим ветром. Пока лидеры Запада и Востока чествовали шаха, одним малоизвестным за пределами Ирана представителем исламского духовенства было сделано провидческое предупреждение. Голос Хомейни из Ирака, где он находился в изгнании, прозвучал набатом:

«Следует ли народу Ирана праздновать правление предателя ислама и интересов мусульман, который дает нефть Израилю? Преступления королей Ирана очернили страницы истории… Даже те, кто имел репутацию «хороших», были подлы и жестоки. Само понятие «монархия» в принципе противоречит исламу…

Люди всего Иарана постоянно обращаются к нам, прося разрешения использовать благотворительные налоги, которых требует ислам, на строительство бань, поскольку они остаются без омовения. Что случилось со всеми этими богатыми обещаниями, этими претенциозными заявлениями, что Иран развивается на том же уровне, что и другие развитые страны мира, что народ процветает и доволен? Если такие излишества, как последнее празднование, будут продолжаться, еще худшие беды снизойдут на нас…»

В Иране, где Хомейни был известен и где его боялись, было отмечено, что тон обращения изменился. В 1963 году из своей резиденции в Куме аятолла, разгневанный тем, что и их бедных учеников в медресе – религиозных школах‑интернатах – называют «паразитами», предостерегал своего развращенного правителя от мнимых друзей и призывал его изменить свою политику:

«Позвольте мне дать Вам совет, господин шах! Дорогой господин шах, я призываю Вас к воздержанию… я не хочу, чтобы народ преисполнился благодарности, если Ваш иностранный хозяин однажды решит, что Вы должны уйти. Я не хочу, чтобы Вы уподобились своему отцу… Во время Второй мировой войны Советский Союз, Британия и Америка вторглись в Иран и оккупировали нашу территорию. Собственность народа была брошена на произвол судьбы, а его честь подвергалась испытанию. Но Аллах знает, что все были счастливы, потому что Пехлеви [отец правящего шаха] ушел! Разве Вы не знаете, что если однажды произойдет какое‑нибудь волнение и столы перевернутся, ни один из этих людей вокруг Вас не останется Вашим другом?»

 

Этот совет проигнорировали, а священника, который предложил его, выслали из страны. Губительные призывы Хомейни из иракского изгнания, а впоследствии из Франции, записанные на магнитофонных пленках, начали циркулировать по всей стране. Иногда их транслировали в мечетях после пятничных молитв.

С конца 1977 года Иран был охвачен предреволюционным брожением, которое с каждым днем усиливалось. В феврале 1979 года революция победила и, как это ни парадоксально, потеряла свои завоевания. Кульминацией борьбы масс против жестокого и коррумпированного ставленника Запада стало свержение монархии. В решающий момент иранская армия отказалась открыть огонь по народу. Отборные подразделения, созданные для защиты от подобного переворота, отказались повиноваться. Шах Ирана бежал в изгнание, положив конец династии, находящейся у власти самый короткий период в истории Ирана. Тюрьмы были взяты приступом. Политические заключенные, измученные пытками и ошеломленные, с трудом верили в то, что их сторонники победили.

Они ждали почти два года. И в тюрьмах, и за их пределами было очевидно, что шах все потерял, что его уход – лишь вопрос времени, но во время революций самое важное – это именно время. Оно может определить все. Заключенные были готовы к тому, чтобы их освободили.

Ликующие толпы высыпали на улицы. Эйфория была всеобщей. Такие события история уже знала. Парижские толпы у Бастилии в 1789 году. Петроградские рабочие в 1917 году, ждущие, когда с поезда на Финляндском вокзале сойдет их вождь. Правительственные войска царской России в феврале 1917 года, отказывающиеся стрелять в толпу, и их массовый переход на сторону восставших. Пекин в октябре 1949 года, взволнованно и страстно ожидающий, когда Мао Дзедун со своими армиями войдет в город и провозгласит победу китайской революции. Гавана в 1959 году с ликованием наблюдала, как диктатор и его сподвижники‑мафиози убегали из страны, а в столицу с триумфом входила партизанская армия. В Сайгоне в апреле 1975 года, куда вошли силы вьетнамских коммунистов, были повержены звездно‑полосатые американские флаги, и персонал американского посольства эвакуировался из города на вертолетах.

Кажется, что не было никакой разницы между перечисленными событиями и происходящим в Тегеране в 1979 году. Знакомые образы победоносной революции ввели в заблуждение многих, особенно левых и либералов, как в Иране, так и в других странах: по всей Западной Европе (и особенно в Западной Германии) с начала 1960‑х годов проходили кампании солидарности с иранскими политическими заключенными. Когда бы шах ни посещал западноевропейские страны, его встречали демонстрации протеста. Естественно, новости из Тегерана заставляли сильно волноваться европейцев.

Правда, иконой этой революции был бородатый священник, возвратившийся на родину из парижского пригорода. Он был жирондист, своего рода отец Гапон и Керенский в одном лице, которого скоро должны выкинуть в мусорный ящик истории. Священников, конечно же сменят советы рабочих, левые силы в альянсе со светскими либералами Национального фронта или представители прогрессивных армейских офицеров. Преуспеет любой, но не Хомейни!

Представители левых сил в Иране и вообразить не могли, что народ, который участвовал в гигантских массовых демонстрациях, обеспечивших победу революции, может оставаться серьезным, скандируя «Аллах акбар!» («Бог велик!») или «Да здравствует Хомейни!» или поощряя разглагольствования священников в тюрбанах, твердящих о создании Исламской республики. Идиоты из числа западноевропейских левых, которые прибыли, чтобы поучаствовать в судьбоносных событиях, заразились общим пылом и волнением и начали скандировать те же исламские лозунги с целью продемонстрировать свою солидарность. Поскольку они не верили в них, то допустили, что иранские левые и идущие за ними массы также начали лицемерить. Вся эта религиозная истерия была пеной от народного брожения во время революции, ее, несомненно, сдуло бы более свежим и сильным ветром. Это была форма революционной истерии, которую вскоре должна была скорректировать хорошая доза классовой борьбы. Политическая программа Хомейни не соответствовала моменту; только его действия имели значение.

Контуры нового режима обрисовались за три месяца: это было угрюмое и непреклонное лицо исламского якобинства. Ничего подобного не видывали со времен победы протестантского фундаментализма в Англии XVII века. Разрыв во времени имел первостепенную важность. В данном случае это был мятеж против Истории, против Просвещения, «Евромании», «Западофикации» – против Прогресса. Это была постмодернистская революция до того, как постмодернизм вошел в моду. Фуко, один из первых признавший это, стал самым видным защитником Исламской республики в Иране. Как же до этого дошло?

Свергнутый отец шаха пытался громить духовенство посредством репрессий – с любым несогласным из этой социальной группы общались посредством публичной порки. Сын был более осторожен и пытался с переменным успехом подкупить священников милостями и дарами. На самом же деле Проблема была не в духовенстве, а в тех условиях, в которых жило подавляющее большинство населения в городе и деревне. В комфортабельных гостиных иранского общества религия вполне могла стать излишеством и полностью лишиться влияния, однако в каморках прислуги она играла ведущую роль. Шиитская ортодоксия поощряла эскапизм[61].

Пришествие шиитского мессии, имама XX века, страстно ожидали в деревне, где крестьян буквально уничтожали принуждением и несправедливостью. Однако революция была почти исключительно городским явлением. И действительно, до последнего дня шаху удавалось заручиться поддержкой крестьян против демонстраций, проходящих на улицах городов. Одной из причин этого явления была земельная реформа 1960‑х годов, которая дала некоторым крестьянам землю, но остальных вытолкнула в города, обрекая их на тяжкое существование среди протетариата. Этих крестьян лишили их корней, чтобы обеспечить рабочей силой индустриализацию, начавшуюся в 1970‑х годах, однако фабрики не смогли поглотить большую часть этих людей, и они образовали маргинальные слои в городе. Именно эти ничем не владеющие бедняки, оторванные от своей исконной жизни бывшие крестьяне, и стали авангардом исламской революции в городах.

Местная церковь и ее даяния обеспечивали им единственный контакт с миром, лежавшим вне их сиюминутных забот. Они ждали от Бога и его земных последователей лучшей жизни, хотя бы после смерти. Они не обязательно следовали всем религиозным предписаниям. Вымотанные за неделю изнурительной работой, они часто расслаблялись посредством бутылки с аракой, не забывая, впрочем, после этого тщательно прополоскать свои рты на тот случай, если по дороге домой они встретят муллу. Шиизм был не менее жесток в наказании адюльтера, чем суннизм, однако, в отличие от суннизма, он смягчал этот удар, узаконивая мимолетные связи: так, по дороге в бордель или гостиничный номер с девицей мужчина мог получить специальный религиозный сертификат, санкционирующий «временный брак».

Кризис иранской экономики в 1975–1976 годах указал на то, что хваленые «реформы» шаха провалились. Паразитическая государственная структура потребляла большую часть богатства, полученного от продажи нефти. Расходы на вооружение были особенно высоки, в то время как в стране было около миллиона безработных, а инфляция выросла до 30 %. Торговцы на базарах были измучены колоссальными препятствиями при получении банковских кредитов и ослаблением контроля за импортом. Они решили поддержать духовенство, чтобы опрокинуть ненавистный режим.

Духовенство воззвало к городской бедноте, обещая установить социальную справедливость, покончить с коррупцией и провести «культурную чистку» в стране. Священники утверждали, что являются единственной альтернативой правящему режиму, ведь и национализм, и коммунизм не оправдали себя. В качестве наглядных примеров приводились Египет и Камбоджа. Итак, оставался только ислам. Он воскреснет вновь, если люди поддержат их. Поскольку коммунизм в то время еще не рухнул официально, исламисты бесстыдно рядились в его одежды. Фраза «бесклассовое общество» часто использовалась наиболее радикальными представителями этого религиозного движения. Большинство громогласных защитников бесклассового общества составляли муджахедины[62] – уникальное порождение исламского мира. В тюрьмах они не желали общаться с муллами и другими пострадавшими за веру узниками, которые в свою очередь отказывались сидеть рядом и есть вместе с «нечистыми» левыми. На каком‑то этапе муджахедины так близко подошли к марксизму, что как внутри, так и за пределами тюремных стен отрекались от ислама и провозглашали себя революционными марксистами. Эта группа, «Пейкар» стала третьей по величине организацией иранских левых.

Надежды торговцев базаров, вступление в борьбу безработных и наемных рабочих, а также искупительная идеология шиизма стали той потенциальной силой исламского общества, которой невозможно было сопротивляться. В феврале 1979 года духовенство захватило власть. На этот раз священники знали, что шах никогда не вернется. Следующие полтора года они посвятили созданию своих репрессивных аппаратов, в том числе революционной гвардии, и начали освобождать фабрики, конторы, школы и армейские подразделения от влияния левых. Пока это происходило, партия «Тудех» все еще не могла спрогнозировать свое будущее, она приветствовала репрессии, которым подвергали ультралевых.

В 1951 году все происходило по‑другому. Тогда ультралевые в союзе со светскими либералами победили, Моссадык стал премьер‑министром, а шах отправился в изгнание. Однако правительству не удалось добиться поддержки общества, чтобы защитить режим Моссадыка от переворота, санкционированного ЦРУ и британской разведкой. Запад вернул обратно самонадеянного правителя и лишил Иран единственного шанса двинуться вперед на своих собственных ногах. В 1953 году старый аристократ, прямой потомок последнего каджарского короля, в конце концов, решил пройти тест на прочность. Гвардия Моссадыка сопротивлялась до конца. Ему самому тоже нужно было сопротивляться, но он надеялся на то, что ячейки «Тудеха» внутри армии выйдут из подполья и защитят его. Их вмешательство было слишком робким и не имело успеха, кроме того, некоторые лидеры партии считали, что как только Моссадык уйдет с дороги, они смогут принять руководство на себя, но это было глупо. Как только шах вернулся, организация «Тудех» в армии была жестоко разгромлена. Партия так никогда и не оправилась полностью от этого разгрома.

ЦРУ потратило более 5 миллионов долларов, чтобы помочь некоторым прозападным священникам собрать наибольшее количество сочувствующих. В конце концов, режим Моссадыка пал. Он совершил то же преступление, что и Насер в Египте, а именно – национализировал иранскую нефть. Британское правительство было разгневано. Моссадык полагал, что Соединенные Штаты предостерегут Лондон от вмешательства, и в течение некоторого времени Трумэну и Ачесону удавалось изображать нейтралитет, советуя обеим сторонам сохранять спокойствие. Макмиллан в своем дневнике отметил: «Ачесон призывает Британию и Персию сохранять спокойствие! Как будто это две балканские страны, которым в 1911 году сэр Эдвард Грей читал нотации!»

На этот раз Лондон победил, играя на страхах Вашингтона перед «холодной войной». Он подчеркивал тот факт, что иранские коммунисты сплотились вокруг режима Моссадыка, и нельзя исключить их будущей победы. Старик был отстранен от должности и помещен под домашний арест. С исчезновением светско‑националистической альтернативы шах получил свободу управлять страной по своему усмотрению, при условии, что он останется прислужником интересов Вашингтона в регионе. Что он и делал. Его основной целью было уничтожение иранских коммунистов и их сторонников. Массовые аресты и пытки стали отличительной особенностью этого режима. В 1950‑е годы тысячи иранских студентов и интеллектуалов бежали в изгнание. Потом, в 1960‑е годы, шах совершил «Белую революцию», проведя земельные реформы и дав женщинам право голоса. Хомейни выступал и против того, и против другого. Он стоял за мятежами 1963 года, что и привело к выдворению его из страны. В буквальном смысле слова. Его привезли на границу с Ираком и выгрузили по ту сторону границы. Это был единственный изгнанник, который использовал свое насильственное выдворение из страны с умом.

Надежды, порожденные революцией 1979 года, у многих интеллектуалов, либералов, радикальных студентов, а также у части представителей непосредственно религиозного движения были вскоре разбиты. Этот новый режим должен был прийти к власти, потому что люди были сыты по горло социальной, экономической и политической ситуацией. Однако надежды на то, что радикализм обойдет духовенство стороной, оказались неуместными. Хотя одна либеральная партия дорого заплатила за неспособность сделать выводы о последствиях диктатуры духовенства, другие организации, которые раньше провозглашали, что «революция умерла, да здравствует революция», все‑таки мобилизовали людей против клерикалов. Именно одна из таких организаций набрала почти 150000 голосов в Тегеране на единственных относительно свободных выборах в Ассамблею экспертов, которая должна была разработать новую конституцию. Проблема этих организаций состояла не столько в недостатке понимания природы теократического режима, сколько в неспособности постичь, насколько важна для Ирана демократия на уровне государства, общества и партии.

Левые партии «Тудех» и светские либералы из Национального фронта были, по сути, выключены из массового движения. Но это стало проблемой, а не преимуществом, как надеялись некоторые ультралевые группировки. Это значило, что единственной организованной силой в этом движении стали муллы. Их идеология стала доминирующей. Их победа окончательно решила судьбу всех тех, кто воображал, что борется за демократические права, против угнетения национальных и религиозных меньшинств и за права женщин. Коллапс централизованного государства Пехлеви усугубил движения за самоуправление и автономию в Куджистане, Курдистане, Белуджистане и Азербайджане. Духовенство боролось с ними с энергией, которая намного превосходила энтузиазм старого режима.

Сразу после революции демократия расцвела, вызвав распространение памфлетов, книг и газет, общественных митингов, дискуссий и различных комитетов. Их присутствие, если не их слова, бросало вызов видению Исламской республики священниками и оспаривало «священное право» духовенства править ею, поэтому оно решило навсегда избавиться от этой угрозы, и в этом им помогли неосмотрительные прокламации сторонников секуляризации.

Вмешательство партии «Тудех» после февраля 1979 года было, мягко выражаясь, неэффективным. Своими попытками создать народный фронт с клерикалами они опозорили себя. В марте Хомейни выпустил эдикт, требующий, чтобы женщины прикрывались чадрой. В течение двадцати четырех часов 20000 женщин вышли на демонстрацию, протестуя против этого эдикта. Члены партии «Тудех» осудили «буржуазных женщин» за то, что они маршируют по улицам в знак протеста против Хомейни; они разгромили своих бывших либеральных союзников в Национальном фронте за то, что те защищают свободу прессы; они подвергли острой критике курдов и тюрков за то, что те сопротивляются клерикалам. Ультралевые группы также потерпели неудачу в попытках защитить женщин.

Скоро все они были разгромлены. В 1981 году были арестованы представители ультралевых организаций и моджахеды. Тюрьмы начали переполняться даже быстрее, чем при шахе. В 1983 году лидеры и члены партии «Тудех» были арестованы, точно так же как женщины, представители ультралевых революционных сил, национальные меньшинства курды и тюрки. Систематические пытки и телесные наказания, запрещенные в Иране с начала 1920‑х годов, при шахе стали применяться вновь. Его тайная полиция САВАК приобрела дурную славу во всем мире; ее каждый год упоминала Международная Амнистия за грубейшие нарушения прав человека и попрание человеческого достоинства. И опальные представители духовенства, и коммунисты одинаково страдали от рук режима Пехлеви, зачастую томясь в одних и тех же камерах. Теперь духовенство использовало точно такие же методы против своих «врагов».

Шах иногда подкупал своих оппонентов звонкой монетой или изгонял их из страны. Духовенство же желало их публичного унижения.

Они организовывали судебные разбирательства, превращающиеся в шоу, они пытали заключенных до тех пор, пока те не соглашались публично раскаяться, и транслировали их признания по телевидению. Одним из самых печальных эпизодов современной иранской истории является появление старого руководства «Тудеха», ветеранов многих сражений, на телевидении с осуждением своего «сатанинского прошлого» и провозглашением своей приверженности исламу и его шиитской гвардии. Они просили прощения за то, что в прошлом называли религиозных лидеров «реакционерами», «сумасшедшими мелкими буржуа» и «представителями земельной аристократии». Они осуждали написанные ими же книги[63]. Невозможно осуждать жертв издевательств, хотя я часто задаюсь вопросом, не подрывают ли эти вырванные под пыткой самооговоры само учение шиизм, возникший на крови мучеников. Отказ членов «Тудеха» стать мучениками ясно указывает на то, что для большинства из них «обращение» было абсолютно неискренним.

Были и другие активисты ультралевого крыла, которые с огромным мужеством участвовали в народном движении, свергнувшем власть шаха. Они также подвергались пыткам, но они отказывались каяться, и их истязали публично во время массовых экзекуций.

Таково было истинное лицо иранской теократии, однако в первые годы она имела поддержку большинства населения. В проведенном в марте 1979 года референдуме большинство населения проголосовало за Исламскую республику. Некоторые голосовали «за» теократию только затем, чтобы заявить о своей оппозиции шаху. Представители ультралевых призвали к бойкоту референдума. Режим стремился соблюдать видимость легитимности до тех пор, пока не уничтожил всю оппозицию. Это продолжалось всего лишь какой‑то месяц после революции, но это было показательно. Светские силы были разгромленны на голову. Именно факт этой поддержки сподвигнул многих представителей духовенства оправдывать террор как революционное выражение народной воли, вспоминая Сен‑Жюста и Троцкого.

Падение шахского режима, без сомнения, шло вразрез с интересами США на Ближнем Востоке, но существовало и качественное различие между этими событиями и, например, победой сандинистов в Никарагуа.

Вашингтон был все еще занят проблемами «холодной войны». Гавана, Ханой и Манагуа систематически поставляли США угрозу, которой даже при желании не смогла бы стать Исламская республика. Опасность, исходящая от Тегерана, оказывала негативное влияние на Соединенные Штаты весьма опосредованно. Могли бы возникнуть проблемы в том случае, если бы Тегеран поддержал шиитские восстания в Ираке, Саудовской Аравии и других государствах Персидского залива.

Международная политика Исламской республики взволновала исламистов во всем мире. Они поклялись вести смертельную борьбу против «Великого сатаны» (США) и Советского Союза. Первые защищали Израиль и других врагов «истинного» ислама, например, Саудовскую Аравию. СССР был источником атеизма и материализма. Ни то, ни другое мнение не было ошибочным, но главный удар иранского духовенства состоял в собрании у посольства США многотысячной толпы и в требовании выдачи шаха с тем, чтобы он предстал перед судом. За этим последовало театрализованное представление – «оккупация» посольства и захват заложников. Это была эпическая драма, демонстрирующая потребность отомстить ненавидимому правителю. Но в чем же здесь антиимпериализм?

На самом деле эти вакханалии у американского посольства были призваны прикрыть глубоко реакционные социальные преобразования, которые скоро привели к казням за супружескую неверность и гомосексуализм, тотальному «закручиванию гаек» в отношении левых движений, национальных меньшинств (в частности, война в Курдистане была возобновлена) и моджахедов.

Как могла угрожать империализму подобная социальная структура? Его настоящие враги хотели отменить законы рынка и, набрав силу, сильно сузили глобальное империалистическое пространство: в Советский Союз и Китайскую Народную Республику мировому капитализму хода не было. Куба, выйдя из сферы мафиозного капитала, нанесла империализму тяжелый удар, находясь всего в нескольких милях от материковой части США. Все эти государства направляли свои усилия на создание превосходящей капитализм социально‑экономической системы. Само их существование было вызовом империализму. А все, что мог предложить Иран, нельзя назвать иначе, чем «дурацким антиимпериализмом», угроза со стороны которого была ничтожна.

Система, которая заявляет, что уповает на божественный промысел, единственными интерпретаторами которого являются священнослужители, может делать все, что ей нравится. Любые разногласия в рядах духовенства или за его пределами противоречат повелениям Аллаха, который не отвечает ни перед какой другой властью, кроме Бога. Фактическое присвоение Хомейни тотальной власти привело к бегству из страны таких либеральных исламистов, как первый избранный президент Ирана Бани‑Садр, и к помещению аятолл‑диссидентов фактически под домашний арест. Как долго может существовать режим, основанный на фанатическом иррационализме? Какие социальные силы можно мобилизовать, чтобы свергнуть его? Как только такие вопросы начали задавать шепотом в тюрьмах и частных домах, возникла реальная угроза правящему режиму.

Запад не поощрял прямую военную интервенцию, однако дестабилизирующее влияние тегеранского режима его раздражало. Запад обратился к недружественному соседу Ирана. Саддам Хусейн считался довольно надежным союзником Запада в этом нестабильном регионе. Внутри своей страны он уже помог покончить с Коммунистической партией и превратил в маргиналов наиболее радикальных членов «Бааса». Он был рад наладить выгодные для Ирака отношения с США и Британией. С тех пор как пал шах, Вашингтон и Лондон начали обращаться с Ираком как с самым любимым своим фаворитом.

Вашингтон заботился о безопасности эмиров и шейхов, которые правили государствами‑марионетками в Персидском заливе, но особенно его тревожила «стабильность» саудовской монархии. Единственным легитимным правом, которое имели эти правители, было согласие Вашингтона на их правление. Кстати, один из героев произведения «Города соли» задает вопрос, который имеет прямое отношение к ситуации и ответ на который известен всем: «А эмир? Был ли он их эмиром, чтобы защищать их, или он был эмир американцев?»

Именно потому, что все они вместе и каждый в отдельности были эмирами Америки, они начали еще больше бояться, что население их стран подхватит «иранскую заразу». Они знали, что, если дух неповиновения овладеет сердцами людей, их режимы могут пасть и им не помогут ни американцы, ни сектантство, делящее ислам на шиизм и суннизм, которое они грубо эксплуатировали, чтобы разделять и властвовать. Если Вашингтон оказался не в состоянии спасти могучего шаха, как он сможет спасти их?

Именно эти напуганные люди и начали соблазняюще вертеть своими тугими кошельками перед носом жадного правителя из Багдада. Они льстили Саддаму Хусейну и осыпали его золотом. Хор льстецов, которым дирижировала происходящая из правящей семьи Кувейта поэтесса Суад ас‑Сабах, пел Саддаму хвалу, сочиняя в его честь оды и прославляя его как «меч Ирака». Его умоляли сокрушить теократический режим в Иране, ему напоминали, будто он нуждался в напоминаниях, что шииты составляют в Ираке большинство, что Кербела, самый святой из святых городов, несколько веков назад был полит кровью замученного Хусейна. Если бы иранцы взяли Бахрейн и Кувейт, это вызвало бы восстание в Ираке и создало бы угрозу Эр‑Рияду.

Лидер иракской партии «Баас» сочувствовал, но энтузиазмом не загорался. Его интересовал только один вопрос. Чего хочет Белый дом? Только после того, как его без обиняков заверили, что Вашингтон дает этой войне «зеленую улицу», а Соединенное Королевство готовится удовлетворить возможные требования Саддама о военной поддержке, Саддам Хусейн начал войну против Ирана Хомейни. Как и другие правители стран Залива, Саддам искренне верил, что американцы подумали обо всем[64].

Ирано‑иракская война оказалась тяжким конфликтом. Она продолжалась восемь лет, с 1980 по 1988 год. Ее сражения, являющиеся по сути своей реминисценциями Первой мировой войны, унесли более миллиона жизней мусульман. В 1982 году успешное наступление позволило тегеранскому режиму вернуть все территории, оккупированные Ираком в 1980 году. Руководители партии «Баас» встретились в Багдаде и предложили соглашение о прекращении огня, полностью принимавшее все требования Ирана. Если бы это случилось, Саддама бы свергли. Хомейни, воодушевленный военным триумфом, отверг это предложение. Он считал, что если Исламская республика не распространится за пределы Ирана, она может взорваться изнутри, а многие из интеллектуалов, которые поддерживали теократический режим, высказывались подобным образом публично. Это окончательно решило судьбу оппозиционеров в партии «Баас» в Багдаде.

Однако режим Саддама Хусейна уцелел, избавился от внутренней оппозиции, и Ирак продолжал воевать. Военные суда США вошли в регион, вступили в бой с кораблями иранского военного флота и начали их топить. Совершив акт совершенно ничем не оправданного терроризма, Соединенные Штаты сбили самолет «Иранских авиалиний» вместе с пассажирами. Иранцы, теперь полностью осознавшие, что за Саддамом стоят линейные корабли Вашингтона и великолепное военное снаряжение Британии, в конце концов, запросили мира. Однако режим устоял. Теократическая удавка на какое‑то время стала еще туже, хотя противники режима появились даже в рядах духовенства. Самое важное здесь то, что режим все же выжил и его лидерам было отказано в ореоле мученичества. Они не могли обвинить других в том, что сами сделали со своей страной и ее народом. Новое поколение, которое никогда не жило при шахе, сделало собственные умозаключения. Семена грядущей «исламской Реформации» были посеяны самим духовенством.

Первые признаки новых веяний начали появляться на киноэкранах, особенно во время кинофестивалей, и т. н. домах искусства. Затем последовал студенческий мятеж с требованием либеральных реформ.

Женщины начали демонстративную акцию неповиновения требованиям религиозной полиции. Президентом был избран священник‑реформатор. Ему удалось добиться от банков выплаты процентов, но не удалось положить конец убийствам студентов и интеллектуалов твердолобыми фанатиками, поддерживающими теократический режим. В 2001 году было проведено 52 уличные демонстрации против духовенства, они проходили примерно раз в неделю; было организовано 370 забастовок, их приходилось по одной на каждый день года; происходили также открытые стычки между молодежью и ненавидимой всеми полицией – по сути дела, сворой коррумпированных садистов. В последние два года молодые мужчины и молодые женщины, сбросившие чадру, демонстративно отмечали праздник Навруз, языческий Новый год, который праздновался еще до возникновения ислама. Таким образом они дразнили полицию, провоцируя ее на самые неприглядные действия. Это было только начало, однако отсюда следует, что люди учатся исключительно на собственном опыте. И этот опыт гораздо лучше учит, чем американские бомбы. Это действительно так, потому что режим никак не может объяснить, почему его лжи отказывается верить новое поколение. Ненависти, которую многие теперь чувствуют к духовенству и его религии, действительно нельзя не заметить.

 

14

Океан террора

 

В декабре 1987 года на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа началась новая палестинская интифада. Она выбила Израиль из колеи, бросив вызов сионизму, а также сильно удивила правительства других арабских стран. Они думали, что дни священной борьбы остались в далеком прошлом. Интифада бросила вызов инфитаху.

В этот период именно Каббани завладел народным умами. В «Трилогии о Детях Камней» он посоветовал палестинцам полагаться на собственные силы:

 

 

Дети Камней

Разбрасывают наши бумаги,

Проливают чернила на наши одежды,

Насмехаются над пошлостью старых текстов…

Что сделали Дети Камней?

Они принесли нам дождь после вековой жажды,

Принесли нам солнце после вековой тьмы,

Принесли нам надежду после векового поражения.

Самое главное то,

Что они восстали Против авторитета отцов.

Что они бежали из Дома Покорности.

О, дети Газы,

Не обращайте внимания на наши передачи,

Не слушайте нас.

Мы – люди холодного расчета,

Арифметики и подчсета.

Ведите ваши войны и оставьте нас в покое.

Мы мертвы, хоть и не лежим в могиле,

Слепые сироты.

Дети Газы,

Не ссылайтесь на наши писания. Не читайте их.

Мы – ваши родители,

Не будьте похожи на нас.

Мы – ваши идолы,

Не поклоняйтесь нам.

О, безумные люди Газы,

Тысяча приветствий этому безумию!

Век политического разума давно ушел,

Так научите нас безумию[65].

 

 

Иракский режим громогласно заступился за палестинцев и предоставил им огромную финансовую помощь. Израиль в Государственном департаменте начал мощную агитацию против «этого безумия». Они осознавали, что если палестинцы не захотят, чтобы их сокрушили, найдется какой‑нибудь амбициозный арабский лидер, мечтающий о вечной славе, который может рискнуть и использовать ситуацию. У Арафата не было государства. Им можно было управлять при помощи уступок, но что касается «их человека в Багдаде», то был ли он действительно их человеком, или у него имелись личные честолюбивые устремления? Усилия Израиля принесли плоды. Вашингтон убедился в том, что перевооружение Ирака вышло из‑под контроля. Это могло нарушить хрупкий статус‑кво в регионе. Надо было срочно подрезать Саддаму крылья, но каким образом?

Вторжение Ирака в Кувейт стало буквально ниспосланной Небом возможностью. Каждое иракское правительство начиная с 1922 года предъявляло территориальные претензии Кувейту, который действительно управлялся из Багдада в течение предшествующих двух тысячелетий. Многие признавали, что в споре о нефти Кувейт провоцирует Багдад. Руководство партии «Баас» предложило план восстановления государственного суверенитета, который должен был навечно урегулировать этот спор, однако осторожность Саддама Хусейна, особенно когда в деле был замешан Вашингтон, трудно было поколебать. Он редко решался на что‑либо важное без заранее гарантированного одобрения. И на этот раз он поступил так же, задав сакраментальный вопрос: что думает по этому поводу Вашингтон?

Сегодня главные иракские чиновники утверждают, что решающее значение имела роковая встреча Саддама с послом США в Багдаде, Эприл Глэспи. Глэспи была удовлетворена сложившейся ситуацией, ей были известны планы Ирака, и она де‑факто дала свое разрешение. Когда 2 августа 1990 года армии Саддама вторглись в Кувейт, маленькое государство сдалось без борьбы. Правящая семья ас‑Сабах бежала из страны. Если бы Багдад безотлагательно провел выборы и передал власть какой‑нибудь ассамблее, он завоевал бы поддержку масс, однако демократические преобразования на повестке дня не стояли. Народу Ирака слишком долго отказывали в демократии, а разрешать ее кувейтцам было слишком опасно.

Тем не менее советский министр иностранных дел Евгений Примаков вел переговоры о сделке с Багдадом, в результате которой иракский военный контингент был бы в одностороннем порядке выведен из Кувейта, однако это соглашение было заблокировано США. Разваливающаяся и ослабевшая Россия обнаружила, что больше не может ни на чем настаивать. В итоге разразилась Война в Заливе. Теперь на Саддама Хусейна, бывшего союзника Вашингтона, Запад поставил клеймо «арабский Гитлер». Западные средства массовой информации подхватили эту идею, а продажные правители отважного маленького Кувейта стали частью пропагандистской атаки на Ирак. Преступлением Саддама стало нарушение суверенитета соседнего государства. Он попрал международное право и Устав Организации Объединённых Наций, что в действительности так и было, поэтому он должен быть публично наказан. Саддам не понял, что нарушать суверенитет можно только Империи, а подражание ей в этом вопросе не поощряется.

Либеральные апологеты Войны в Заливе утверждали, что она необходима, чтобы защитить истинные интересы иракцев. Ее исходом должен был стать демократический режим в Багдаде, пусть даже после ограниченного периода прямого правления Вашингтона. «Империализм, – твердили средства массовой информации, – разгромит “фашизм” и восстановит демократию, а по этой причине он приветствуется». Этот проект надежно контролировался Вашингтоном, и никаких сбоев не должно было быть. Такое патетическое видение мира в последние недели войны разлетелось в прах. Стало ясно, что ни Вашингтон, ни его прихлебатели в Эр‑Рияде и данники в странах Персидского залива, не говоря уже о Дамаске и Каире, не заинтересованы в демократии. Серьезнее всего на установление демократии на Ближнем Востоке смотрел Вашингтон, который всегда был крайне заинтересован в том, чтобы «покончить с вьетнамским синдромом» и установить новое равновесие сил в этом регионе, сломав хребет Ираку и убедив, таким образом, Израиль согласиться на перманентный мир и со своими соседями – палестинцами.

Саддаму преподали урок. Его можно было бы сместить, но «иракскую хунту с железными кулаками», по выражению Томаса Фридмана, нужно было оставить у власти.

Без такого режима или подобного ему, рассудили на Западе, Ирак мог бы стать вторым Ливаном, раздираемым на части этническими и религиозными группировками. А что до демократии, то такую мысль нельзя было даже допускать! Нельзя было подарить Ирану сестричку – новую шиитскую республику. Саудовцы и другие государства Залива, так же как и крупные нефтяные компании, не смогли бы этого перенести. После Войны в Заливе, когда Саддам громил народные восстания, Соединенные Штаты и их союзники смотрели на это сквозь пальцы. Взамен они развернули жестокую кампанию, призванную наказать народ Ирака, надеясь, что это отодвигает его к свержению режима. Но западные политики получили противоположный эффект.

23 мая 2000 года британский министр обороны Джефф Хун на вопрос в Палате общин о масштабах англо‑американских бомбардировок Ирака ответил:

 

«С 1 августа 1992 года по 16 декабря 1998 года самолеты Соединенного Королевства сбросили 2,5 тонны артиллерийско‑технического оборудования над запрещенной для полетов южной зоной, в среднем по 0,025 тонны в месяц. У нас нет надежных данных о деятельности коалиции в этот период, чтобы сказать, какой процент это составляет. С 20 декабря 1998 года по 17 мая 2000 года британские самолеты сбросили над запрещенными для полетов южными зонами 78 тонн артиллерийско‑технического оборудования, в среднем по 5 тонн в месяц, что составляет примерно 20 % от общей активности коалиции в данный период»[66].

 

Другими словами, за восемнадцать месяцев Соединенные Штаты и Соединенное Королевство полили Ирак дождем, состоявшим почти из 400 тонн бомб и снарядов. Тони Блэр сбрасывал смертоносную взрывчатку на страну в двадцать раз интенсивнее, чем его предшественник‑консерватор Джон Мейджор. Чем объясняется такая эскалация насилия? В этом нет ничего таинственного. Клинтон 16 декабря 1998 года, в преддверии голосования в Палате представителей после обвинения в даче ложных показаний под присягой и создании препятствий правосудию, санкционировал круглосуточные атаки на Ирак с воздуха. Это было сделано якобы для того, чтобы наказать режим в Багдаде за нежелание сотрудничать с инспекторами ООН, а фактически для того, чтобы попытаться избежать импичмента. Операция «Лис в пустыне», очень уместно названная в честь нацистского генерала[67], продолжалась несколько часов; были поражены сотни целей.

И после этого огненный шторм, не стихая, продолжался. В августе 1999 года «Нью‑Йорк Таймс» сообщала:

 

«Американские военные самолеты методично атакуют Ирак, и эта ситуация практически не обсуждается в обществе. За последние восемь месяцев американские и британские летчики выпустили более 1000 ракет по 359 целям в Ираке. Это втрое превышает число целей, атакованных за четыре безумных дня в декабре… Кроме того, число боевых вылетов ВВС США в Ирак составляет две трети от того количества вылетов, которые совершили летчики НАТО за 78 дней круглосуточной войны в Югославии»[68].

 

В октябре 1999 года американские чиновники в интервью «Уоллстрит Джорнал» заявили, что скоро со всеми целями будет покончено. «Мы снижаемся уже до уборных во дворах». К концу года англо‑американские военно‑воздушные силы совершили более 6000 вылетов и сбросили на Ирак свыше 1800 бомб. К началу 2001 года бомбардировки Ирака длились дольше, чем вторжение США во Вьетнам.

Бомбардировки были, как ни странно, меньшей частью той пытки, которой подвергался Ирак. Блокада на земле и на море привела к еще большим страданиям. Экономические санкции ввергли в неизмеримые страдания население, уровень питания, школьного образования и социального обслуживания которого когда‑то был намного выше региональных стандартов. До 1990 года страна имела ВВП на душу населения свыше 3000 долларов. Сегодня этот показатель едва достигает 500 долларов, что делает Ирак одним из самых бедных сообществ на земле[69]. Страну, когда‑то имевшую высокий уровень грамотности и передовую систему здравоохранения, разорили западные страны. Социальная структура страны лежит в руинах, людям отказано в удовлетворении базовых материальных потребностей, необходимых для существования, почва загрязнена начиненными ураном боеголовками. По данным ООН за 2001 год, около 60 % населения не имеет возможности регулярно пользоваться чистой водой, а свыше 80 % школ нуждаются в капитальном ремонте. По данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (ФАО) на 1997 год, 27 % иракцев страдают от хронического недоедания, 70 % иракских женщин больны анемией. Чрезвычайный фонд помощи детям при ООН (ЮНИСЕФ) сообщает, что в южных и центральных регионах страны, где проживает 85 % населения страны, детская смертность по сравнению с довоенным периодом (т. е. до Войны в Заливе) возросла вдвое[70].

Эту дань смерти, вызванную намеренным разрушением нормальной экономической жизни, сейчас оценить точно невозможно. Это задача для будущих историков.

Если верить самому осторожному аналитику, Ричарду Гарфилду, то «по самым консервативным оценкам, число “избыточных смертей” среди пятилетних детей с 1991 года составило 300000[71], в то время как, по сообщению ЮНИСЕФ, «по данным на 1997 год, от голода и болезней каждый месяц умирает 4500 детей младше пяти лет», соответственно число убитых санкциями детей возрастает до 500000[72]. Смертность от иных причин трудно оценить точно, однако, как указывает Гарфилд, «уровень смертности, по данным ЮНИСЕФ, представляет собой только верхушку айсберга, так как огромный вред нанесен четырем из каждых пяти иракцев, которые встретили свой пятый день рождения»[73]. В конце 1998 года координатор гуманитарной помощи ООН Ираку, бывший заместитель Генерального секретаря ирландец Денис Холидей, ушедший со своего поста в знак протеста против блокады Ирака, заявил, что общее число смертей, причиной которых стали санкции, приближается к миллиону[74]. Когда его преемник Ханс фон Шпонек имел смелость включить гражданские потери от англо‑американских бомбардировок в свой отчет ООН, режимы Клинтона и Блэра потребовали его отставки. Он вышел в отставку в конце 1999 года, заявив, что считает своим долгом заботиться о народе Ирака и что «каждый месяц социальная ткань Ирака рвется все больше и больше». Эта ткань продолжала рваться в результате санкций «Нефть в обмен на продовольствие», введенных в 1996 году, согласно им Ираку разрешено экспортировать нефтепродукты на сумму 4 миллиарда долларов в год, тогда как сильно пострадавшей социальной системе необходимо минимум 7 миллиардов[75]. После десятилетнего уничтожения экономики Ирака США и Великобритания достигли результата, который не имеет аналогов в современной истории. Эта страна теперь, по словам Гарфилда, «является единственным за последние две сотни лет примером постоянного и громадного роста смертности среди населения численностью в два с лишним миллиона человек»[76].

Какое оправдание можно найти для этой убийственной мести целому народу? В официальных объяснениях постоянно приводятся три аргумента, и они транслируются западными продажными средствами массовой информации: во‑первых, Саддам Хусейн – ненасытный агрессор, а захват им Кувейта являлся нарушением международного права и угрозой стабильности в целом регионе; ни один сосед Ирака не будет в безопасности, пока режим Саддама не свергнут. Во‑вторых, иракский режим накапливает оружие массового уничтожения и близок к приобретению ядерного арсенала, что представляет неслыханную угрозу для мирового сообщества. В‑третьих, диктатура Саддама – пагубная жестокость по отношению к народу Ирака, не имеющее себе равных воплощение политического зла, существование этого режима не может одобрить ни одно порядочное правительство. По всем этим причинам цивилизованный мир не может спать спокойно, пока Саддам не будет устранен. Бомбардировки Ирака и экономическая блокада – единственные средства, с помощью которых можно добиться этого без ненужного риска для граждан западных стран.

Каждый из этих аргументов ровно ничего не значит. Иракская оккупация Кувейта, то есть территории, которые в доколониальные времена часто управлялись из Басры и Багдада, была отнюдь не исключительным случаем насилия ни в этом регионе, ни в мире в целом. Захват Индонезией Восточного Тимора был воспринят Западом с невозмутимостью, а ведь это было как раз в то время, когда из Кувейта бежали представители правящей династии. Еще более показательный пример: Израиль – государство на Ближнем Востоке, изначально построенное на процессе этнической чистки, – долго игнорировал резолюции ООН, определяющие относительно равное разделение территории Палестины, вновь и вновь Израиль захватывал и оккупировал большие области не только в секторе Газа и на Западном берегу реки Иордан, но и Голанские высоты, и «пояс безопасности» Южного Айвана. США и не думали сопротивляться этому экспансионизму, более того, они продолжают поддерживать, снабжать и финансировать Израиль с полного согласия своих европейских союзников, особенно Великобритании. Сейчас уже виден конец этого процесса, так как Вашингтон надзирает за водворением палестинцев в несколько крошечных бантустанов, к удовольствию Израиля. Данный урок состоит не в том, что агрессивная территориальная экспансия является преступлением, за которое можно не расплачиваться. Он состоит в том, что для проведения такой экспансии любое государство должно действовать также и в интересах Запада, вот тогда это предприятие может быть удивительно успешным. Захват Ираком Кувейта был не в интересах Запада, так как возникала угроза, что две пятых мирового нефтяного бизнеса оказались бы под контролем современного арабского государства с независимой международной политикой, в отличие от феодальных вассалов Запада в Кувейте, государствах Персидского залива или Саудовской Аравии. Даешь «Бурю в пустыне»!

Это об экспансионизме. Что до смертельной угрозы от иракской программы вооружения, то здесь дело обстоит почти так же. Пока режим в Багдаде считался Вашингтоном и Лондоном дружественным – то есть в течение почти двадцати лет, когда он сокрушал коммунистов внутри страны и боролся с иранскими муллами, – они выражали не слишком‑то много опасений по поводу его военной мощи. Ираку можно было применять химическое оружие, не опасаясь жалоб, ему гарантировали квоты на экспорт и необычные поставки. Ядерный потенциал Ирака, возможно, и представлял для Запада некоторую проблему, но в первую очередь потому, что с 1960‑х годов США стремились, в интересах сохранения монополии огромной державы, предотвратить распространение ядерного оружия среди маленьких государств. Израиль, естественно, не подпадал под требования США о «нераспространении ядерного оружия», накопил большой ядерный арсенал, не только не встретив даже самого минимального возражения со стороны западных стран, но и располагая его активной поддержкой.

Как только иракский режим выступил против интересов Запада в Заливе, обладание ядерным оружием, естественно, тут же приобрело для США статус апокалипсической опасности. Сегодня это пугало уже исчерпало все свои способности. С одной стороны, монополия мировых держав на ядерное оружие, на которую они претендовали с завидным упорством, приказала долго жить. Впрочем, это неизбежно должно было случиться после приобретения ядерного оружия Индией и Пакистаном; Иран, без всякого сомнения, должен последовать их примеру. С другой стороны, собственная ядерная программа Ирака настолько тщательно выкорчевывалась, что даже Скотт Риттер, инспектор Совета Безопасности ООН, похвалявшийся своим сотрудничеством с израильской разведкой и совершавший в Ирак рейды, которые послужили спусковым механизмом для запуска операции «Лис в пустыне», теперь утверждает, что нет никаких шансов на ее восстановление и что экономическую блокаду необходимо снять.

И последнее. Есть мнение, что гнусности режима Саддама Хусейна на местном уровне настолько отвратительны, что для избавления от него все средства хороши. Так как Война в Заливе не завершилась победным маршем на Багдад, США и Британия не смогли провозгласить это официально, но давали понять нечто подобное в каждом информационном брифинге и в каждом комментарии на тему войны в Ираке. Никакую тему последователи левых бюрократов не лелеяли так, как эту. Принимая во внимание тот факт, что Саддам – арабский Гитлер и что «фашизм хуже, чем империализм», все здравомыслящие люди должны сплотиться вокруг американских подразделений авиации стратегического назначения. Эта линия аргументации фактически является ultima ratio[77] в пользу блокады; по словам президента США Билла Клинтона, «санкции будут до конца времен или пока существует Саддам»[78]. В том, что режим партии «Баас» является жестокой тиранией, сомнений ни у кого не было, но западные канцелярии не хотели этого замечать, пока Саддам Хусейн был их союзником.

Что уникально в описании жестокостей режима, так это бедная фантазия. Большинству курдов в Турции, где курдский язык запрещен даже в школах, а армия изгнала 2 миллиона людей с родных земель во время воины против курдского населения, всегда приходилось хуже, чем курдам в Ираке. Там – каковы бы ни были другие преступления Саддама – никогда не делалось подобных попыток полного уничтожения целого народа, целой культуры. Однако, будучи членом НАТО и кандидатом в ЕС, Турция не страдает от каких‑либо, даже самых скромных, санкций, напротив, она во всем полагается на помощь Запада в проведении подобных репрессий. Похищение Окалана[79] уместно дополнить похищением Вануну[80], которое англо‑американские средства массовой информации сопроводили поощрительным репортажем о прогрессе и демократизации Турции. Разве кто‑нибудь предлагал послать войска быстрого реагирования к озеру Ван, запретить полеты над Аданой, а тем более нанести упреждающий удар по Димоне?

Если судьба курдов привлекала пристальное внимание за рубежом, репрессии, санкционированные партией «Баас», конечно, не миновали и арабского населения Ирака. А как обстоят дела у надежного союзника Запада, граничащего на юге с Ираком? Саудовское королевство даже не притворяется, что соблюдает права человека так, как их понимают в Гарварде, или проводит выборы так, как привык Вестминстер, не говоря уж об отношении к женщинам, какое не позволялось даже в средневековой России. Но ни за одно государство арабского мира в Вашингтоне не поднимают больше тостов. В убийствах и пытках Саддам никогда не мог сравняться с Сухарто, при котором массовые казни в Индонезии намного превосходили подобные акции в Ираке. Однако никакой другой режим в странах «третьего мира» не удостаивался таких больших похвал Запада, как кровавое правление Сухарто, тогда как все эти годы правление Саддама было объявлено таким большим злом, что его свержение стало моральным императивом всего «прогрессивного» мирового сообщества.

 

 

В 1995 году, в то самое время, когда американские и британские военно‑воздушные силы стирали в порошок отступника в Багдаде, Клинтон и Гор с распростертыми объятиями встречали своего старого друга из Джакарты[81].

Блэр посылал индонезийскому диктатору британское оружие вплоть до 1997 года, а перед самым падением Сухарто приветствовал его режим на евро‑азиатском саммите в Лондоне, осудив тем не менее бирманскую хунту, число жертв которой было неизмеримо меньше, чем режима Сухарто, но поведение по отношению к иностранным инвесторам менее приемлемое.

Практически все аргументы для оправдания бомбардировок и блокады Ирака хромают на обе ноги, однако существует еще одна очень широко распространенная отговорка. Пусть другие государства являются такими же агрессорами, пусть они еще более активно и результативно занимаются разработками в области ядерного оружия, и точно так же плохо обращаются с большинством собственных граждан, как и Ирак. Ну и что из этого? Нельзя устранить всю несправедливость за один раз, нельзя исправить все зло в мире одним махом, если можно сделать доброе дело только в каком‑то одном месте, то почему не здесь? Даже если мы сделаем только одно доброе дело, разве это не лучше, чем не делать добра совсем? Лучше двойные стандарты, чем вовсе никаких стандартов. Такова теперь ортодоксальная казуистика апологетов режимов Клинтона и Блэра, которая применяется в тех случаях, когда отрицать невыгодную реальность, а именно – саудовцев, израильтян, индонезийцев, турок и т. д., становится невозможно. «Нам нужно привыкнуть к идее двойных стандартов», – пишет личный помощник Блэра по международным делам, бывший дипломат Роберт Купер, причем совершенно открыто[82]. Лежащая в основе этого цинизма максима такова: мы будем наказывать за преступления наших врагов и награждать за преступления наших друзей. Не является ли она, во всяком случае, более предпочтительной, чем всеобщая безнаказанность? Ответ на данный вопрос прост: если следовать этой линии, то «наказание» не уменьшает, а порождает преступность, и порождают ее как раз те, кто вершит суд. Войны в Заливе и на Балканах являются азбучными примерами т. н. «развязывания рук» при избирательной бдительности.

Эти два военных конфликта не идентичны, поскольку в Югославии не было никаких стратегически важных полезных ископаемых. Но если происхождение этих конфликтов различно, то идеология едина. Купер демонстрирует это с удивительной ясностью. С одной стороны, объясняет он без всякого стеснения, «причиной Войны в Заливе было не то, что Ирак нарушил нормы международного поведения», ведь к захватам территории, которые совершали другие государства, Запад относится достаточно терпимо, а то, что Западу нужно было сохранить в своих руках «жизненно важные нефтяные запасы». С другой стороны, западные страны не должны были ограничиваться такими узко‑материальными интересами, а обязаны замахнуться на более глобальные цели: «Совет постмодернистским государствам состоит в следующем – поймите, что вмешательство в дела менее развитых государств становится житейским делом, такое вмешательство может не решить проблем, но может успокоить совесть. И поэтому оно не обязательно становится хуже». Эти слова написаны перед нападением на Косово, прямо перед «блицкригом» НАТО. Подобное успокоение совести стоило, что, в общем, вполне предсказуемо, массы смертей и разрушений. В сущности, сама эта фраза, какой бы изобличающей она ни была, нуждалась в некоторой корректировке, чтобы охватить реалии вторжения Запада на Балканы. Какое обоснование стало главной, с официальной точки зрения, причиной того, почему авиационная атака НАТО, которая, как обещал Альянс в лице своего Генерального секретаря, должна была стать делом нескольких часов, растянулась на месяцы? Необходимость «сохранения лица».

Умонастроение, лежащее в основе этого положения, четко выражено британским премьер‑министром в конфиденциальных меморандумах своим помощникам. Имеется ряд тезисов – на первый взгляд несовместимых, – которые в действительности связаны меж собой. Они также связаны с жесткостью позиции и защитой интересов Британии. Тони Блэру принадлежат следующие слова: «Нам не следует надеяться, что у нас есть шанс отстоять довод "защиты Британии”, если на деле окажется, что мы осуществляем скорее антизащиту». То же самое с беженцами и преступлениями, Блэр утверждал: «Может показаться, что эти вопросы не связаны с патриотизмом, но они с ним связаны, отчасти потому, что они глубоко задевают британские интересы и политические инстинкты». Каковы средства для достижения этих целей? «Косово должно оставить всякие сомнения в нашей силе, мы должны принимать жесткие меры и в отношении беженцев, и в отношении преступлений». Беженцы этой балканской войны, порожденные одной разновидностью жесткости, могли теперь в полной мере наслаждаться плодами другой: «В отношении беженцев мы должны придавать большое значение высылке, кроме того, если счета за благотворительную помощь пострадавшим от военных действий действительно начнут уменьшаться, это тоже нужно приветствовать».

Эти размышления ничтожного британского властителя завершаются бесподобной инструкцией: «Я должен лично ассоциироваться с этим настолько, насколько это возможно»[83]. Как будто мы на Пьяцца‑ди‑Венеция 1920‑х годов![84]

Что касается разрушений, которые вызвали военные действия, то результат интервенции на Балканах бледнеет перед отчетами по Ираку. Здесь результатом военных действий стало массовое уничтожение невинных людей. Давайте оценим тщеславие наших лидеров. Клинтон и Блэр несут личную ответственность за смерть сотен тысяч малых детей, бессердечно убитых, чтобы «сохранить лицо». Если мы возьмем самую низкую цифру детской смертности в этот период (300000 убитых) и предположим, что преждевременная дань смерти среди взрослых составила еще 200000 человек, то придем к выводу, что свершилось одно из самых массовых убийств последней четверти XX века. Средние цифры, которые приводит Денис Холидей, доводят общий итог погибших до миллиона с лишним человек. По сравнению с этим непосредственно Война в Заливе выглядит мелким конфликтом – не более 50000 погибших. Самым кровавым преступлением Саддама Хусейна, причем соучастником этого злодеяния был Запад, стало нападение на Иран, унесшее 200000 жизней мирного населения. Геноцид в Руанде унес жизни около 500000 человек. Можно с полным основанием сказать, что по количеству погубленных детей и взрослых нападение на Ирак силами западных стран, вероятно, достойно вступить в эту лигу. Если же мы хотим более точно распределить политическую ответственность, то на совести Клинтона, находившегося у власти с 1992 года, девять десятых погибших, остальные – на совести Блэра, находившегося у власти с 1997 года. Поскольку без американцев и британцев эта блокада была бы давно снята, нет необходимости рассматривать роль в этом деле других западных лидеров, хотя они, безусловно, проявили себя трусами.

В 1964 году, через несколько месяцев после прихода к власти в Великобритании правительства Гарольда Вильсона, социалист‑политолог и теоретик Ральф Милибанд предупредил поколение 1960‑х годов, ликовавшее по поводу окончания тринадцатилетнего правления консерваторов и жаждущее видеть в любых признаках реформ символы прогресса, что международная политика лейбористов практически сплелась с политикой Вашингтона, и они совершают роковую ошибку.

Это, как он предсказывал, и должно было определить все действия режима. Не прошло и года, как его предсказание сбылось. Вильсон поддержал Америку в войне во Вьетнаме, как только президент США Линдон Джонсон в 1965 году отправил туда американские экспедиционные силы. Полная мера политического загнивания лейборизма сделалась очевидной. Жалкий конец старых лейбористов после десятилетнего бесплодного пребывания у власти можно было предсказать заранее, еще во время этой бесполезной, рабской и грязной имперской войны. В Соединенных Штатах борьба против войны во Вьетнаме покончила с карьерой Джонсона, а в конце концов, и Никсона. В Британии она обеспечила Вильсону, Каллагэну и их коллегам полное презрение любого британца, который был духовно моложе двадцати пяти лет, не говоря уже о лишенном иллюзий старшем поколении.

Но блокада Ирака – это не вторая война во Вьетнаме. Она гораздо мельче и по целям, и по масштабам, и по средствам. Но есть и еще одно различие. На этот раз Британия не просто дипломатическими и идеологическими средствами поддерживала американские варварства, она активно участвовала в них в роли военного союзника. Достижения старых лейбористов, как бы позорны они ни были, ничто по сравнению с одиозностью их преемников.

После событий 11 сентября 2001 года военные прожектеры в Пентагоне вновь подняли вопрос об отстранении Саддама Хусейна от власти. Если против Ирака начнется новая война, то так называемая «война с терроризмом» превратится в полную свою противоположность. Комбинация гнева и отчаяния приведет к тому, что все больше и больше молодых людей в арабском мире и на всем земном шаре почувствуют, что единственным ответом террору государственному является террор индивидуальный.

 

 

Часть III

Ядерные пустоши Юго‑Восточной Азии

 

«Вот как стало видно мое горе:

Его пыль, годами скапливавшаяся кучами в моем сердце, В конце концов, достигла моих глаз,

Горечь стала настолько явной, что Я должен был послушаться, когда мои друзья Велели мне промыть глаза кровью.

Тогда все немедленно зальется кровью –

Каждое лицо, каждый кумир, все станет красным.

Кровь зальет солнце, смыв его золото.

Луна обольется кровью, кровь затмила ее серебро.

Небо обещает кровавый рассвет,

И ночь будет плакать одной кровью.

И кровь будет течь. Будь она проклята!

Будет только ненависть, одетая в цвета смерти.

Не позволяйте, чтобы это случилось, друзья мои,

Лучше верните мне все мои слезы,

Их хватит, чтобы очистить мои глаза, полные пыли,

И смыть навсегда кровь с моих глаз».

Фаиз Ахмед Фаиз (1911–1984), Стихи, оплакивающие массовые убийства в Восточном Пакистане (Бангладеш), март 1971 года

 

«Пакистан, как и Израиль, государство идеологическое. Отнимите у Израиля иудаизм, и он развалится, как карточный домик. Отнимите у Пакистана ислам и сделайте его светским государством, и он развалится. В последние четыре года мы стараемся культивировать исламские ценности».

Генерал Зия‑уль‑Хак (1916–1989) глава военной администрации Пакистана, 1981 год

 

«Добро есть не что иное, как любовь, рожденная состраданием».

Спиноза

 

15

Дело Анвара Шейха

 

В 1989 году фетва[85] аятоллы Хомейни против Салмана Рушди заставила арабскую литературно‑критическую мысль обороняться. Мир ислама охватила гнетущая тишина. Свобода слова, уже и без того ограниченная, в Каире и Алжире была окончательно задушена. Однако страх овладел также Нью‑Йорком и Лондоном. Здесь можно усмотреть некоторую аналогию с атмосферой, создавшейся в Соединенных Штатах после 11 сентября 2001 года. Тогда, как и теперь, некоторые издатели сами установили для себя жесткую цензуру. Потрясенные авторы сообщали о неоконченных литературных проектах, напуганные интеллектуалы вынуждены были говорить шепотом, спешно изменились сатирические фельетоны и различные названия. На джазовой записи «Джихад» были переклеены этикетки; исламская американская рок‑группа «Доктор Джихад и интеллектуальные партизаны‑мусульмане» после удара террористов по Пентагону отказались от этого названия. Анвар Шейх – человек, отказавшийся поддаться общему страху.

В юности он верил искренно и страстно. Позднее схватка с верхушкой духовенства стала отличительной чертой его биографии. В течение почти двух десятилетий в столице Уэльса Кардиффе этот бывший кондуктор автобуса в одиночку ведет беспрестанную кампанию против «мулл и политиков, которые рядятся в одежды ислама, чтобы оправдать свои ужасные деяния». И он добился значительных результатов.

Я впервые услышал о Шейхе несколько лет назад. Один мой старый лахорский друг, профессор исламского права одного шведского университета, приехал в Британию с визитом, и мы встретились, чтобы обсудить положение в мире. Он спросил, слышал ли я об Анваре Шейхе. Я сознался в своем невежестве. Профессор был искренне удивлен. Как можно быть таким несведущим в эти мрачные времена? Этот человек из Кардиффа защищает ценности Просвещения с таким мужеством и энергией, которые заслуживают нашего уважения. «Разве ты не читал «Дейли Джанг?» – с некоторым раздражением спросил меня мой друг. Он имел в виду консервативную ежедневную газету на языке урду, которую публикуют в Лондоне и рассылают по всей Европе. Мой друг читал ее в Стокгольме, чтобы быть в курсе политики Юго‑Восточной Азии. Я объяснил ему, что поддерживаю прямой контакт с Пакистаном. Ежедневные разговоры по телефону с матерью в Лахоре сильно способствовали превышению моего банковского кредита, однако давали мне гораздо больше, чем «Дейли Джанг». Однако и моя мать никогда не упоминала об Анваре Шейхе. Не знала она и о том, что памфлеты Шейха вызывают такое беспокойство среди исламских фундаменталистов в Западной Европе и Юго‑Восточной Азии.

Через несколько недель после этого разговора я составил подборку вырезок из прессы, выходящей на урду в Британии. Стало очевидным, что волнуются не только жесткие фундаменталисты. Мусульмане в Стокгольме, Копенгагене, Берлине, Париже и Амстердаме, а также в Лондоне, Бирмингеме, Брэдфорде и Глазго передавали друг другу труды Шейха и обсуждали содержащиеся в них богохульства. Новости распространялись в основном устно. Гневные письма на урду в газеты только усугубляли ситуацию.

Свою первую книгу, «Вечность», Шейх опубликовал в марте 1994 года. Сам ее издал, сам рекламировал, сам распространял. Ее нельзя было купить в магазине, а можно только заказать по почте из Кардиффа. Основной тезис книги был прям и откровенен: подобно мутазилитам IX века Шейх подвергал сомнению достоверность Откровения. Он бросал вызов святости Корана. Отклик в лондонской «Дейли Оваз» был не менее откровенен и прям: «АНВАР ШЕЙХ ИЗ КАРДИФФА – РЕНЕГАТ И ЗАСЛУЖИВАЕТ СМЕРТИ».

Зная о том, как накалены страсти внутри мусульманского сообщества, я искренне удивился тому, что тон писем с осуждением Шейха в исламской прессе был довольно умеренным. Поощренный откликом, Шейх написал новый памфлет. В ответе на него обнаружилось, что мусульманское сообщество заволновалось. «Дейли Джанг» от 19 августа 1997 года опубликовала письмо от г‑на Абдула Латифа из Олдхэма (Ланкашир). Заголовок «Грязная антиисламская кампания», придуманный для того, чтобы дать читателю понять, о чем идет речь, не вязался с истинным тоном письма, фактически мольбой о помощи, давшей редкую возможность проникнуть в образ мыслей британских мусульман, которые были верующими, но не стали фанатиками:

 

«В «Джанге» было опубликовано несколько откликов на книгу Анвара Шейха «ислам: арабское национальное движение». Простые мусульмане умоляют своих ученых дать сокрушительный отпор тому, что написано в этой книге, однако богословы хранят молчание, что удивительно. Разве в Британии нет ни одного мусульманина‑богослова, который может опровергнуть критику, которой подверг ислам Анвар Шейх?

Наши ученые должны заметить, что время пугать «убийц ислама» фетвами миновало. В наше время общественное мнение можно удовлетворить только аргументами. Еще одной причиной для написания этого письма является то, что моему сыну‑аспиранту, который в недавнем времени был благочестивым мусульманином, теперь больше нет дела до ислама. Я узнал, что какой‑то христианский миссионер дал ему книгу Анвара Шейха. Именно изучение этой книги отвратило моего сына от ислама.

Правда состоит в том, что мы, мусульмане, поступили глупо, выступив с протестами против книги Рушди, потому что Рушди по сравнению с Анваром Шейхом ничто. Рушди, чтобы привлечь внимание к своему роману, сфабриковал неправду, и мы могли объяснить это нашим детям. Анвар Шейх, напротив, основывает свою работу на цитатах из Священного Корана и хадисах, которые являются краеугольными камнями нашей веры».

 

Через неделю та же газета опубликовала письмо в том же духе от М. Анвара, мусульманина из Амстердама. Это тоже была мольба к ученым богословам детально развенчать ереси Анвара Шейха, чтобы не допустить распространения заразы среди молодого поколения и не отвратить его от веры отцов. Нота отчаяния в этом письме была обычным тропом авторов писем в газеты на урду. Хотя корреспонденты из Западной Европы и осуждали Шейха, подавляющее большинство не призывало ни убить его, ни хотя бы сжечь его «убийственные» книги. Люди требовали авторитетного опровержения.

Хотя Шейха клеймили как отступника, то есть обвиняли в преступлении, которое по законам шариата наказывается смертью, мусульманские лидеры совсем не хотели, чтобы этому делу была придана широкая огласка. Верующим советовали сохранять спокойствие. Кари Сайяд Хусейн Ахмед из Лидса утверждал:

 

«Нас уже однажды обманули. Сатана Рушди был никому не известной личностью. Мы объявили фетву и назначили награду за его голову. Не сделай мы этого, Рушди исчерпал бы все свои жалкие возможности, но безумец его типа не мог бы даже и подумать об оскорблении пророка. Рушди и Шейх принадлежат к одному племени. Люди не должны организовывать протесты с тем, чтобы Анвар Шейх не получил международной славы».

 

 

Аналогия между Шейхом и Рушди неуместна. Шейх считает себя серьезным историком и не измышляет небылиц. Рушди был развенчан как коррумпированный модернист, созданный в Кембридже, человек, далекий от жизни простых мусульман. Шейх – крестьянин из Пенджаба, его юность прошла в самом сердце исламского субконтинента. Он хорошо знает свой предмет. Даже слишком хорошо.

Его прозе вообще присуща повторяемость, а временами в его аргументацию вкрадывается некоторая бессвязность. Но именно это может оказаться полезным, если написанное предназначается для аудитории, привыкшей к религиозным текстам и проповедям, как правило, отличающимся повторяемостью и бессвязностью. Книги и памфлеты Шейха циркулируют по всему мусульманскому сообществу в Западной Европе и Пакистане в виде самиздата в бывшем Советском Союзе и мультипликационных фильмов Аарона Макгрудера в Соединенных Штатах после 11 сентября. Их читают, копируют, передают друг другу и без конца обсуждают. Именно это и делает Шейха опасным оппонентом ортодоксального ислама. Шейх – его внутренний враг. Когда я, в конце концов, встретился с ним, меня поразила его самоуверенность: «Им никогда не удастся заткнуть мне рот, потому что я говорю для миллионов бессловесных мусульман».

В своем памфлете «Ислам: арабское национальное движение» Шейх стремится подорвать основы ислама. Он делает это, сравнивая Мухаммеда с Аллахом. Утверждение, что он делает так, просто подчиняясь предписанию Корана, можно счесть лукавством. Он вознамерился демонтировать теоретическую архитектуру ислама так, чтобы башни‑близнецы – Коран и Пророк – развалились одновременно. Он следует примеру Спинозы, еврейского философа XVII века, который точно так же развенчал Ветхий Завет и, вследствие этого, был отлучен от церкви старейшинами амстердамской синагоги. Когда я сообщил Шейху, что: а) несмотря на неоднократные попытки еврейских ученых, это отлучение до сих пор не аннулировано и б) что в исламе не существует никакого отлучения, а существует только меч палача, он только презрительно фыркнул в ответ.

В своих текстах он утверждает, что древняя семитская традиция Откровения создает значительно больше проблем, чем может решить. Он видит в Откровении «инструмент, делающий человека, которому открывается воля Бога, святым, но умаляет величие самого Бога, невольно ставшего зависимым от его Пророка, которому дается Откровение; то есть Аллаху приходится исполнять волю Пророка». Шейх цитирует Коран и хадисы пророка, чтобы продемонстрировать, что Аллах вникает в политические и материальные нужды Мухаммеда с необычайной для высшего существа легкостью. На взгляд Шейха, именно пророк, а не Аллах стоит в центре ислама. Не зная об истоках этих идей, являющихся отголосками споров, которые тысячу лет назад вел Ибн ар‑Раванди с мутазилитами, Шейх считает себя пионером в этой области. «Мои аргументы, как кинжал, вонзенный в сердце фундаментализма».

Глава мирового сообщества мусульман муфтий Мухаммед Саид Ахмад Саид после провозглашения Шейха ренегатом, отступником и неверным заявил следующее:

«Анвар Шейх объявил, что верит в Бога, но не в Пророка. Это все равно, что сказать: я признаю свою мать, но не признаю своего отца. Такого человека обычно считают бастардом».

Аллах – мать, а пророк – отец? Заявления такого рода только укрепляют Шейха в его мнении, что ислам – это религия шиворот‑навыворот.

Итак, кто же такой Анвар Шейх? Когда я встретился с ним в Кардиффе, я точно этого не знал. Что, если он просто зеркальное отражение бородатых мулл, думал я, которых он теперь так безжалостно терзает? Вместо этого я обнаружил раскованного старого пенджабца, необыкновенно привязанного к своему доберман‑пинчеру и гордящегося своим большим прекрасным садом. Домашнее вино меня разочаровало, поскольку кардиффский виноград невозможно описать словами. После завтрака мы обсуждали духовную эволюцию Шейха.

«Как все это началось?»

Мне следовало бы знать. Его писания выдают страсть новообращенного к рационализму. Шейх был воспитан как ортодоксальный мусульманин‑шиит. Он родился в 1928 году в маленьком селении в четырех милях от Гуджрата в индийской провинции Пенджаб. Его день рождения совпал с днем хаджа (мусульманского паломничества). Он заявляет, что «родился обрезанным, в чем моя семья увидела некое предзнаменование». Его назвали Хаджи Мухаммед, а позже изменили имя на Мухаммед Анвар Шейх, В очень юном возрасте он научился декламировать Коран, но к тому времени уже настолько изучил арабский язык, что, в отличие от большинства мусульман, понимал то, что декламирует.

В 1947 году, в год Независимости и Разделения, девятнадцатилетний Анвар Шейх работал счетоводом на железнодорожном вокзале Лахора. Он был непоколебимым мусульманином, и его разгневала та конфессиональная чистка, которая имела место в Пенджабе, одной из двух провинций Индии (другой была Бенгалия), разделенных по религиозному признаку. Немусульманское меньшинство в Западном Пенджабе и мусульмане в Восточном Пенджабе вынуждены были покинуть деревни и города, где эти люди жили на протяжении многих веков.

У каждой стороны имеется собственный набор леденящих кровь рассказов об убийствах, казнях, насилии, ограблении домов и, конечно, героическом мученичестве. Опасная ситуация, в которой жили всё, открыла Анвару Шейху глаза на религиозную рознь. Через пятьдесят лет он хранит четкие воспоминания о том, чему был свидетелем летом 1947 года. Его глаза увлажнялись, когда он рассказывал: «Поезда из Индии прибывали на лахорский вокзал каждый день. Я, бывало, слышал, как пронзительно кричали ожидавшие поезда на платформе люди. Это были душераздирающие крики. Я выскакивал, а там поезд, полный мертвых тел. Все мусульманские беженцы были зарезаны. Такое, конечно, происходило, так сказать, в обоих направлениях. Сикхов и индусов, бегущих с нашей стороны, тоже жестоко убивали».

Однако в то время девятнадцатилетний мальчик увидел события только с одной стороны. Охваченный яростью и желанием отомстить за смерть своих братьев‑мусульман, он выбежал на улицы Лахора и убил трех ни в чем не повинных сикхов. Двух первых он забил до смерти дубинкой возле базара Анаркали, средневекового торгового центра Лахора. Третья его жертва была забита до смерти лопатой на Равироуд возле реки. В течение нескольких дней после этого он в прострации блуждал по городу. Боялся ли он наказания?

«Нет. Вы знаете, в 1947 году нас охватило безумие. Безумие. Я был частью его. Когда я убивал, я мог думать только о мести. Я не боялся, что меня поймают и убьют в отместку. Я знал, что меня ждет исламский рай с десятками гурий, семьдесят девственниц с высокими грудями, и Аллах даст мне половую потенцию, которой хватит на восемьдесят четыре года. Чего еще мужчине желать? Поэтому я не только не боялся, но даже предвкушал волшебный секс на небесах. Вы мне не верите? Пожалуйста, поверьте мне. В то время я действительно верил в это. Я был молод и впечатлителен».

Мог ли он действительно верить в то время в то, о чем говорил? Похоже, что эти размышления стали плодом более поздней рациональной рефлексии. Я мог бы понять месть, безумие, религиозный фанатизм, но не семьдесят девственниц. Ему было только девятнадцать лет. У молодого мужчины в таком возрасте присутствуют скорее романтические мечты, в которых обычно появляется один‑два человека. Семьдесят девственниц и эрекция продолжительностью в десятилетия – это мечты стариков. Возможно, эта идея пришла в голову Шейху, пока мы с ним разговаривали в тот день. Может быть.

После того как беспорядки прекратились и появившееся государство Пакистан вступило в новую жизнь, ситуация стала понемногу налаживаться. Именно тогда Анвар Шейх осознал чудовищность своего преступления. Он знал, что никогда не будет наказан, и поэтому начал наказывать себя сам. Мучения и раскаяние разъедали его душу. Он все еще был верующим, но его душа была уже заражена скептицизмом. Он не мог больше жить в Пакистане. В те дни путешествовать в поисках работы было легко. Внутри Британского Содружества не было никакого иммиграционного контроля и визовых ограничений. Шейх приехал в Кардифф в 1956 году с 25 фунтами в кармане, сначала устроился чернорабочим, потом три года проработал кондуктором автобуса. Постоянно стремясь к самосовершенствованию, он окончил Лондонский транспортный институт.

Шейх женился на валлийке и начал строить новую жизнь. Он вложил свои сбережения в земельную собственность и через несколько лет – а это были уже 1960‑е годы – необыкновенно удачно воспользовался ею. Это отдельная история успеха.

Сейчас у него есть все. Легкая жизнь, семья, масса друзей. Он мог бы расслабиться и посмотреть мир, однако прошлое преследует его. Рана была слишком глубока. Он так и не смог забыть страшное лето 1947 года, когда мертвые тела в изобилии лежали в окрестностях, а по улицам старого Лахора текла кровь. Он старался запечатать свою память и не смог это сделать.

«Я не переставал думать, да и сейчас думаю о том, что убил трех невинных людей. Они могли бы жить и поныне, не будь меня. Я даже не знаю, кем они были. И я начал размышлять; эта трагедия случилась из‑за религии. Я никогда не переставал читать Коран. Теперь я читаю его с открытыми глазами. Однажды я прочел то, что читал уже сотни раз: “О вы, которые уверовали! Не возвышайте ваши голоса над голосом Пророка…” И я спросил себя – почему? Почему Аллах возвысил одного человека над всеми остальными? Ну, а как только вы один раз спросите “почему”, вы уже не сможете остановиться. Вы будете задавать все новые и новые вопросы. Чары распадаются».

Анвар Шейх стал завсегдатаем библиотек Кардиффа. Он читал Спинозу, Фрейда и Маркса. Он не соглашался со многим из того, что они писали, но само чтение трудов этих и других авторов расширило его интеллектуальные горизонты.

Потом он перечитал Коран, но не только Коран. Когда он пересказывал эту часть своей жизни, он схватил меня за руку и опять потащил в сад. Там притаилась крохотная комнатка, набитая книгами на арабском, английском и урду. Там были хадисы, или традиции, как их называют, – рассказы о словах и действиях пророка, которыми мусульмане обычно дополняют Коран и в которых находят руководство для поведения в той или иной ситуации.

«Я прочитал все эти книги. Я знаю о нашей религии и ее традициях больше, чем большинство этих бешеных фундаменталистов. Вот почему они не могут ответить мне. Я сейчас бросаю им вызов. Я буду спорить с ними, где бы и когда бы они этого ни захотели. Давайте сделаем это перед стопроцентно мусульманской аудиторией. Меня это устраивает. Давайте сделаем это по радио или телевидению. Однако они не хотят. Почему?»

Возможно, потому, предположил я, что они не хотят, чтобы он стал известен.

 

«Но муллы уже предали меня анафеме во время пятничной молитвы во всех мечетях Британии. Значит, правоверные уже знают о моем существовании. Нет, причина, по которой они не желают вступать со мной в дебаты, заключается в том, что в выстроенном ими для самих себя доме слабый фундамент».

 

Враждебность Шейха распространяется на тех мулл и политиков, которые эксплуатируют ислам в собственных целях. Он осознает некоторые из светских традиций исламской культуры, а также слишком хорошо понимает, что яростные христианские или индуистские фундаменталисты, не говоря уже о сербских и хорватских религиозных фанатиках, могли бы использовать его книги в своих грязных целях. Он понимает все это, но отказывается молчать.

 

«Слишком долго мы, мусульмане, скрываемся под покровом невежества. Это отбрасывает нас на несколько столетий назад. Кемаль Ататюрк понимал это, когда решил модернизировать Турцию, но он не подвел идеологический базис под секуляризацию культуры. Это все, что я хочу сделать. Я пишу не только для сегодняшнего дня, но и для завтрашнего. Я не хочу, чтобы наши дети когда‑нибудь сделали то, что сделал я в 1947 году».

 

Он постоянно получает угрозы по телефону, главным образом на пенджабском языке. Его предупреждают, что исламские фундаменталисты не дремлют. Не боится ли он?

«Мне шестьдесят восемь лет. Я перенес операцию на сердце и семь шунтирований. Работа всей моей жизни сейчас почти закончена. Что бы ни случилось, я умру с честью. Моя последняя книга хранится в двух банковских сейфах. Как только она будет опубликована, я буду счастлив».

Новая книга?

Шейх улыбается: «Я назвал ее «Ислам и сексуальность». Я думаю, что ислам – самая сексуально озабоченная религия в мире».

Четвертая глава в этой рукописи озаглавлена: «Сексуальная ориентация Пророка». В ней утверждается, что политический и военный гений пророка Мухаммеда был столь выдающимся, что в личной жизни он находил истинное счастье только в исключительной сексуальной активности. Шейх пишет:

«Поскольку моей целью является конструктивное преобразование, я не буду прибегать к сплетням или грубостям; мое повествование будет основываться исключительно на авторитете хадисов, Корана и мусульманских ученых».

 

Далее следует подборка явно недвусмысленных и откровенных цитат из хадисов, иллюстрирующая уникальную половую потенцию пророка и его сексуальные привычки. В этом материале нет ничего принципиально нового, однако впервые сличение с оригиналом сделано таким образом и тем человеком, который вышел из самого ислама. Именно это делает Шейха опасным собеседником. Даже после 11 сентября я сомневаюсь, осмелится ли какой‑либо издатель прикоснуться к книге «Ислам и сексуальность», но Шейха это не заботит. У него есть собственное издательство. Он непременно опубликует книгу, и пусть его проклинают. Когда он начинал этот труд, то был похож на пловца, который ныряет в бурную реку, не уверенный в том, доплывет ли до другого берега. Теперь он уверен в успехе и живет в мире с самим собой.

 

«Что бы ни случилось, я могу умереть с верой в гуманизм и рационализм, и если мои труды отвратят хотя бы несколько десятков человек от религиозной розни и фанатизма, я хотя бы отчасти искуплю свою вину, несмотря на то что ничто на свете не сможет вернуть к жизни мои жертвы. Я не беспокоюсь за себя. Я беспокоюсь за других. Смотрите, что мы сделали друг с Другом голыми руками. С ядерным оружием можно разрушить во имя религии все. Они могли бы это сделать, вы знаете. Они могли бы…»

 

 

16

Простые рассказы из Пакистана

 

Зачатый в спешке и рожденный незрелым путем кесарева сечения, сделанного в последнюю минуту докторами, пользующими Британскую империю, Пакистан появился на свет в августе 1947 года, и его рождение сопровождалось массовым кровопролитием. В первый год жизни у нового государства была ампутирована конечность (Кашмир), затем оно потеряло отца – Мохаммеда Али Джинну. Затем, так же как и его более агрессивный и жестокий близнец, Израиль, Пакистан согласился находиться под надзором постоянной няньки. Он признал, что единственный путь выжить значит, в соответствии с логикой «холодной войны», поступить под постоянный контроль западного империализма. Когда Британская империя утратила свои позиции, ответственность за Пакистан взяли на себя Соединенные Штаты.

Вскоре после этого, в январе 1955 года, умер от цирроза печени Саадат Хасан Манто, самый талантливый писатель страны, писавший короткие рассказы на урду. Ему было сорок три года. В последний год своей жизни он отметил переход от «Джона Булла к дяде Сэму», написав сборник из девяти сатирических «открытых писем дяде Сэму». Их английский перевод, сделанный журналистом Халидом Хасаном, был впервые опубликован за несколько недель до 11 сентября 2001 года в Исламабаде. «Четвертое письмо», написанное 21 февраля 1954 года, поражает своей злободневностью:

 

 

«Дорогой Дядя!

Я писал тебе всего несколько дней назад, а теперь пишу снова. Мое восхищение тобой и уважение к тебе так же велико, как тот прогресс, которого ты достиг в решении даровать Пакистану военную помощь. Говорю тебе, что я чувствую себя так, как если бы писал тебе каждый день.

Несмотря на Индию и на суматоху, которую она устраивает, ты должен подписать военный пакт с Пакистаном, потому что ты серьезно обеспокоен стабильностью самого большого в мире исламского государства, а наш мулла является лучшим противоядием от русского коммунизма. Как только начнет поступать военная помощь, ты должен вооружить наших мулл. Им, несомненно, понадобятся сделанные в Америке четки и коврики для молитвы, не забудь также о вещах, которые они используют, чтобы промокать испражнения после природного позыва… Я думаю, что единственная цель военной помощи заключается в том, чтобы вооружить этих мулл. Я твой пакистанский племянник, и я знаю твои движения. Любой осел может стать сообразительным благодаря твоему стилю политической игры.

Если эти муллы вооружатся в американском стиле, Советский Союз, который насаждает коммунизм и социализм в нашей стране, Должен будет прикрыть свою лавочку. Я могу мысленно представить себе этих мулл, их волосы, подстриженные американскими ножницами, и их одежды, сшитые американскими портными в строгом соответствии с шариатом. Туалетные принадлежности, которые они используют для своих испражнений, будут также американскими, и их коврики для молитвы тоже будут американские. А потом они все станут твоими подпевалами, которые должны быть преданы только тебе, и никому другому…»

 

 

С 1951 года до конца «холодной войны» в 1989–1990 годах пакистанской элите не дозволялось самостоятельно принимать слишком много важных решений. Самым важным исключением стало решение, принятое первым избранным премьер‑министром страны Зульфикаром Али Бхутто во время его пребывания в должности в 1971–1977 годах о потенциальном создании в Пакистане собственного ядерного арсенала. Во время визита в Лахор в августе 1976 года Государственный секретарь США Генри Киссинджер предложил Бхутто материальную и политическую поддержку в случае, если тот оставит свои ядерные планы. Бхутто, говоря о себе в третьем лице, позднее опишет это следующим образом: «Пряник бесстыдно сменили на кнут, когда, в ответ на отказ премьер‑министра принять диктат в вопросах внутренней политики, считавшихся жизненно важными для Пакистана, Киссинджер заявил: “Мы можем дестабилизировать Ваше правительство и сделать из Вас ужасный пример”».

Киссинджер сдержал слово. В течение шести месяцев после этой угрозы правительство Бхутто было дестабилизировано, а потом свергнуто в ходе военного переворота, сам он был обвинен в убийстве, предстал перед судом и был признан виновным четырьмя из семи судей Верховного суда, которые послушно следовали указаниям военных, а не закону. Через два года бывший премьер‑министр Пакистана был казнен. Это была вторая смерть пакистанской демократии. Первая имела место в 1971 году, третья – в 1999 году. Однако перед обзором этих событий необходимо дать небольшое разъяснение.

Как только на горизонте забрезжил двадцатый век, британцы отметили, что настроения среди городского населения изменились. После Первой мировой войны широко распространились либеральные понятия о свободе и демократии. Индийский национальный конгресс (ИНК) уже существовал. Он был светским, выступал за конституцию и обращался к наиболее образованным индийцам. Требование ИНКа о том, чтобы Индия стала самоуправляющимся доминионом как Австралия или Канада, было грубо отвергнуто, хотя в качестве уступки были обещаны реформы. Но деятельность ИНКа беспокоила тех, кто управлял Индией. Западные страны начали задаваться вопросом, не рухнут ли в один прекрасный день альянсы, который они так тщательно создавали. Далек ли этот день?

Часто забывают, что реальное количество постоянно присутствовавших в Индии британцев никогда не превышало 0,5 % населения: в 1805 году их насчитывалось 31000 человек, в 1911 году – 164 000 человек, а в 1931 году количество британцев в Индии возросло до 168 000 человек. Основную массу составляли британские солдаты, однако сама эта цифра несравнима с миллионами коренных индийцев. Такая малочисленность индийцев приводила к необходимости заключать с местным населением политические альянсы. Без них британское правление не могло бы продолжаться полторы сотни лет, без них британцы не смогли бы разрушить коалицию местных правителей, которые в 1857 году подняли знамя восстания.

Местные вожди и правители, остатки старой могольской аристократии, были естественными союзниками раджи, и во многих княжествах британцы оставили их у власти, и они могли как угодно управлять этими субъектами Британской империи до тех пор, пока это не противоречило британским интересам. В Британской Индии племенные вожди превратились в мелкую земельную аристократию, которая могла послужить опорой колониального государства. Это преобладание крестьянского элемента было жизненно важно как для обеспечения постоянного производства пшеницы, сахарного тростника, хлопка и риса (основного продукта питания), так и для облегчения призыва индийских крестьян в британскую армию.

Появление ИНКа до некоторых пор служило всего лишь поводом для раздражения, однако наиболее дальновидные слуги Британской империи почувствовали таящуюся под спудом опасность. Им не нравился это ненужный риск. Были приняты некоторые превентивные меры: был создан новый политический инструмент, который мог бы не позволить Конгрессу занять доминирующее положение на политической арене. Британские власти дали возможность известным мусульманам обсудить вопрос о создании лояльной британскому правительству мусульманской организации, и Ага‑хану было очень приятно стать основным проводником идей вице‑короля. Аентяй и обжора, он возглавлял богатое сообщество мусульман‑исмаилитов, которое, если не считать преклонения перед Ага‑ханом, было достаточно демократичным. Это поклонение и стало причиной ожирения Ага‑хана. Каждый год в день рождения Ага‑хана происходила специальная'церемония. Его сажали на удобный стул, который стоял на весах, и взвешивали, используя в качестве гирь бриллианты и слитки золота и серебра, поднесенные раболепными данниками, стремящимися доказать свою верность делу исмаилитов. После взвешивания Ага‑хан получал все «гири» в дар. Этот процесс являл собой чистое воплощение алчности.

Действуя от имени вице‑короля, Ага‑хан собрал вокруг себя группу трусливых, подобострастных и инертных посредственностей, каждый из которых отличался исключительной бесхребетностью, и создал в 1906 году Мусульманскую лигу. Эта депутация описала собственное классовое происхождение с удивительной точностью: «Мы, благородные, джагирдары[86], талукдары[87], заминдары[88], судьи и купцы, подданные его величества короля‑императора в разных частях Индии». Новая организация не потрудилась даже замаскировать свою главную цель: «воспитывать у мусульман Индии чувство преданности Британской империи». Именно это она и стремилась делать, заключив постоянный союз с британскими колониальными властями.

В последующие десятилетия большинство националистически настроенных мусульман относилось к Лиге с пренебрежением и проявляло интерес к ИНКу. Среди них были шейх Кашмира Абдулла и блестящий юрист‑мусульманин Мохаммед Али Джинна, который и вообразить не мог, что в один прекрасный день станет отцом‑основателем Пакистана. В 1920‑е годы его провозгласили «послом индийско‑мусульманского единства». В 1930‑х годах он ушел из Конгресса и вступил в Мусульманскую лигу. В 1940‑х годах выступил с теорией «двух наций», потребовал создания для мусульман отдельного государства, ухитрился провести свою теорию в жизнь и умер через год после своего триумфа.

Почему он сделал все это? Он был либерал‑конституционалист, разборчивый в своих вкусах как в отношении одежды, так и в отношении политики. Он был надменным агностиком, презрительно относившимся ко всякого рода религиозному фундаментализму. Но его чувства были оскорблены поворотом Конгресса к акциям массового гражданского неповиновения и к т. н. «уличной» политике. Джинна предпочитал блистать аргументацией на собраниях элиты. Руководство же Конгресса решило, что слова, будь они хоть сто раз разумные, и аргументы, будь они хоть сто раз бесспорные, не являются тем оружием, с которым считается Британская империя. Нужно было показать ей гнев масс, который должен был вылиться в движение за национальную независимость. Это означало мобилизацию крестьянства. Явное использование идей и личного авторитета Ганди, который стремился разбудить деревню, беспокоило Джинну. Он чувствовал, что и он, и люди, ему подобные, будут неизбежно отстранены и подавлены т. н. «индуистским элементом». Поэтому он вступил в Мусульманскую лигу и призвал других видных мусульман сделать то же самое. Он считал, что тем самым удастся превратить ее в сильную организацию, избавившись от крупнейших сторонников создания Объединенных провинций. Несмотря на то что в начале Джинну преследовали неудачи, его предприятие увенчалось успехом. Мусульманская лига привлекла на свою сторону новых членов, но и не отказалась до конца от своего прошлого. Она предпочла провести «джентльменские переговоры» с британцами, но не согласилась на жалкую капитуляцию.

Пакистан родился в результате борьбы, которую вели, главным образом, мусульманские деятели из среднего класса и торговцы, которые боялись, что с уходом британцев из Индии они разорятся, поскольку в политике и экономике будут доминировать индуисты. Без доступа к деньгам и власти индийские мусульмане вымерли бы на корню. Вначале Мусульманская лига потребовала создания Пакистана, не рассчитывая на успех, а стремясь получить максимальные уступки от британских властей. Цель была достигнута в основном благодаря стечению следующих обстоятельств: Вторая мировая война, непримиримая позиция ИНКа и поспешный уход Британии из Индии. Мусульманская лига поддержала Британию в ее военных усилиях, в то время как Ганди и Неру создали движение гражданского неповиновения, требуя, чтобы британцы ушли из страны. Пакистан стал утешительным призом, полученным Лигой за то, что во время войны она стояла плечом к плечу с раджой. Однако до 1946 года Джинна был готов пойти на решение вопроса конституционным путем, что сохранило бы Индию единой на основе принципа автономии ее провинций. Ганди также выступал за эту сделку и был даже готов предложить Джинне портфель премьер‑министра объединенной Индии, однако высшее руководство Конгресса большинством голосов отвергло эту идею.

Концепция нового государства Джинны состояла в следующем: Пакистан будет «маленькой Индией», но большинство в нем будут составлять мусульмане. В ретроспективе это кажется абсолютно наивным. Одно бесспорно: у Джинны и в мыслях не было, что раздел субконтинента по конфессиональному признаку приведет к религиозным чисткам в обоих государствах. Его видение ситуации имело изъяны, но оно никогда не было теократическим, прежде всего потому, что исламские фундаменталисты враждебно относились к этой идее и созданию Пакистана. Некоторые из них считали, что создание чисто мусульманского государства противоречит присущему исламу универсализму. В глазах ортодоксов «мусульманский» национализм был неким запрещенным гибридом. Для других исламских мыслителей идея «выкраивания» из Индии исламского государства была приемлема, однако Мусульманскую лигу они считали исключительно светской националистической партией, и поэтому они не могли согласиться с ее концепцией создания Пакистана[89].

Основатель исламской партии «Джамаат‑э‑Ислами» маулана (букв, «уважаемый господин») Абул Ала Маудуди (1903–1979), не выносил Джинну и ни во что не ставил Мусульманскую лигу.

Он происходил из семьи, которая чувствовала, что после разгрома восстания 1857 года, приведшего к формальному закрытию могольского суда и изгнанию последнего императора империи Великих Моголов Бахадур‑шаха Зафара в Бирму, ее лишат духовных и материальных привилегий. Отец Маудуди, юрист и сторонник модернизации, отвернулся от мира, стал аскетом и последователем суфизма. Он не захотел, чтобы его дети подвергались влиянию западной культуры и впитывали ее ценности, поэтому ограничил образование своего сына арабским языком и урду. Маудуди воспитывался на учении шиитской секты Деобанди[90], ортодоксальной интерпретации ислама, целиком отвергавшей современность и придававшей огромное Значение Корану. Однако вскоре Маудуди начал изучать английский язык и труды западных философов и сначала, как и Джинна, поддерживал ИНК, но после распада Османского халифата, в возрасте двадцати одного года, стал одержим этим «позорным поражением» и его пагубным влиянием на Индию.

Даже те индийские мусульмане, которые приняли поражение империи Великих Моголов, так или иначе ориентировались на Стамбул. Когда халифат распался, они растерялись, это чувство испытывали даже такие деятели искусства, как поэт и философ Мухаммед Икбал (1877–1938). Будучи выпускником элитного колледжа в Лахоре, он изучал философию под руководством талантливого и благородного ученого‑ориенталиста Томаса Арнольда. Именно он посоветовал юному поэту посетить Европу, чтобы расширить кругозор. Икбал последовал этому совету и провел три года (1905–1908) в Гейдельберге, где возрос его интерес к философии.

Выбор Икбалом поэтической формы изложения своих философских размышлений был обусловлен его интеллектуальным окружением. В период воодушевления светским национализмом он написал яркий и вызывающий сильные чувства «Гимн Индии», который стал любимым произведением Неру и до сих пор декламируется светскими лидерами Индии, чтобы доказать свою преданность стране. Во время китайско‑индийского конфликта 1960‑х годов этот гимн без конца повторяло Всеиндийское радио. Возможно, Икбал и заявил бы публично о том, что этот гимн был написан только для мусульман, однако сила и искренность этого стихотворения обеспечили ему долгую славу. В тот же период было написано еще одно стихотворение, «Новый храм»:

 

 

Я скажу тебе правду, о брахман, не сочти это

За обиду:

Идолы в твоем храме прогнили.

Ты научился у них нести

Злость и вражду твоему народу,

А Бог научил каждого муллу

Бороться.

 

 

 

Мое сердце болит: я отвернулся

И от храма, и от Каабы,

И от проповедей мулл, и от

Твоих сказок, о брахман.

Для тебя каменные образы воплощают святость –

Для меня каждая пылинка моей страны

Есть божество.

Позволь же нам построить новый храм на этой земле.

 

 

Вскоре после возвращения поэта из Европы его настроение также изменилось. Он увидел конец Османской империи и написал свою знаменитую «Жалобу», обращенную к Аллаху. Как и те, кому было адресовано это стихотворение, поэт в нем то хвастался, то жаловался на судьбу, то впадал в отчаяние. Он восхищался победами древнего ислама и жаловался на то, что он загнивает. Только мусульмане защищали монотеизм, и только они на остриях своих мечей принесли благую весть Аллаха на все континенты. Почему же тогда Аллах так жестоко наказывает их теперь?

 

 

Несмотря на то что сельджуки имели свою империю,

А тураны – власть.

Несмотря на то что китайцы правили Китаем,

А Сасаниды Ираном,

Несмотря на то что греки в те дни населяли плодородные земли,

И у евреев был свой кусок земли, и у христиан своя пядь,

Кто подымал меч на битву во имя Твоего священнейшего дела?

Кто силился исправить разрушенный мир с помощью

Твоих святейших законов?

Это были мы, и мы одни вели

Воинов на священную войну,

Теперь, укрепившись на земле, теперь

Укрепившись на море,

Победители призывают к молитве в европейских

Церквях, чтобы, несмотря на пустыни Африки,

Призвать людей почитать тебя,

Мы не полагались ни на одного из этих

Блиставших роскошью императоров;

Под сенью наших сверкающих мечей мы

Кричали «Бог един».

Скажи нам, и скажи нам правду,

Кто завоевал горный проход Хайбер?

Кто ниспроверг город, где гордо царствовал

Великий Цезарь?

Кто разрушил богов, созданных

Чужими руками?

Кто разбил выстроенные в боевом порядке

Армии неверных?

Кто потушил священное пламя,

Горевшее на алтарях Ирана?

Кто оживил потускневшую память о

Бессмертном имени – Яздан?

 

 

Стихотворение это обращено к индийским мусульманам, однако духовенство усмотрело в нем отступничество, начали говорить, что Икбал стал неверным. Поэту, который намеревался отдать свой голос сообществу, впавшему в депрессию из‑за того, что его религия вырождается, пришлось написать новое стихотворение, «Ответ на жалобу», в котором Аллах отвечает правоверным, чтобы развеять всякие сомнения. Если мусульмане чувствуют себя несчастными, то в этом виноваты они сами. Они стали слишком рьяно предаваться земным утехам и забыли учение своего пророка. Но и этот период в творчестве Икбала также не продлился слишком долго.

Вступив в социально‑революционный период творчества, поэт организовал встречу Ленина с Аллахом. И они удивили друг друга. Аллах внимательно выслушал рассказ Ленина о классовых войнах, которые определяют все процессы на Земле, и был тронут этой речью. В строчках из «Божьей заповеди» – которую до сего дня цитируют социалисты и коммунисты Юго‑Восточной Азии – Аллах приказывает ангелу Габриэлю:

 

 

Восстань, пробуди отверженных этой земли,

Сотряси основы, обрушь стены Имений, где спят богачи;

И на каждом поле, где голодает крестьянин,

Выжги господскую пшеницу до последнего бушеля[91].

 

 

На кризис ислама Икбал отозвался и как поэт, и как философ. Автора никак нельзя упрекнуть в догматизме, его идеи постоянно развивались. В работе «Преобразование религиозной мысли в исламе» он выступает за модернизацию старой религии. Пророчество достигло своего зенита вместе с рождением ислама и изжило себя. Исламская культура может двигаться вперед, только в том случае, если станет диалектической и синтетической, концентрируясь на понятиях конечности и конкретности, как делала это в пору своего зарождения. Этот взгляд разделял Джинна. Официальная пакистанская культура лишила творчество Икбала его критической сущности, сделав из поэта икону, что стало трагедией и для поэта, и для государства.

В определённом смысле модернизму Икбала и Джинны был брошен вызов. Маудуди также соглашался с тем, что ислам находится в упадке, но для него средство возрождения этой великой религии было простым и доступным – возрождение индийского ислама. Когда Мусульманская лига Джинны приняла «Пакистанскую резолюцию» в Лахоре 1940 года, Маудуди решил, что единственный способ парировать этот удар – это создать организацию, противостоящую Лиге, так появилась партия «Джамаата‑э‑Ислами». Если Пакистану предстоит стать истинно мусульманским государством, то в качестве правителя ему больше подойдет Маудуди, а не Джинна. Маудуди осудил Джинну и Мусульманскую лигу как богохульников, которые используют ислам с целью укрепить светский национализм.

Собственные взгляды Маудуди были удивительно схожи с взглядами арабского проповедника восемнадцатого столетия аль‑Ваххаба. Падение ислама стало результатом отказа от первозданной чистоты Корана. Священная весть, содержащаяся в Коране, и его первоначальные предписания были единственной основой для реализации политической власти. За прошедшие века ислам стал палимпсестом[92], на который наслоились иностранные традиции и культуры, уводя его от первоначальной цели. В этом и заключается его трагедия. Следовательно, нужны коренные перемены, поэтому деятельность «исламского государства» может превратить падение во взлет.

Такое государство невозможно построить исключительно при помощи пропаганды и проектов социального благополучия. Необходима была политическая партия. В свое время в княжестве Хайдерабад этот новоявленный проповедник с неподдельным интересом изучал подпольную деятельность Коммунистической партии. Он искренне восхищался преданностью ее членов и их способностью не только общаться с крестьянами и рабочими, которые далеки от понимания чистого марксизма, но и влиять на них. На него также произвели сильное впечатление ленинские работы о партии и партийном строительстве. Исламская партия по его задумке должна была иметь собственную идеологию, но ее внутренняя жизнь и структура должны полностью повторять партию большевиков. Партия Маудуди, в отличие от партии Ленина, никогда не замышляла свергнуть правительство и изменить государственный строй, но ставила целью «исламизировать» людей, руководящих страной, проникнуть в государственные институты, и в первую очередь во всесильные бюрократические структуры, затем в армию.

26 августа 1941 года семьдесят пять уважаемых мусульман Лахора встретились в частном доме, чтобы поклясться в своей преданности исламу, новой партии и государству, которое они собирались создать. Они согласились на выборы эмира, но ограничили его власть, подчинив его правительственному совету. После непродолжительных дебатов было решено, что первым эмиром будет избран Маудуди, однако в первый же год по этому вопросу возникли разногласия. Новая организация решила, что в космополитической атмосфере Лахора ей трудно развернуться, кроме того, у ее членов было не счесть различных светских соблазнов.

Подобно Мухаммеду, который однажды оставил Мекку и перебрался в Медину, Маудуди и его последователи нашли приют в Патханкоте в Восточном Пенджабе. Первые разногласия, которые возникли, касались ключевых аспектов жизни вообще: денег, внешнего вида и стиля жизни. Поскольку деньги были в дефиците, новая мусульманская коммуна жила скромно. Они жили вместе, сами готовили еду и ели за одним столом. Эмир жил отдельно, в маленьком домике, где вместе с ним жила его жена. Семейная пара держала слугу. Маудуди получал приличные гонорары от продажи своих книг и журнала. Его главный соперник маулана Нумани, увлеченный журналистикой ученый из Лакнау, настаивал на том, что все заработки должны быть собственностью коммуны: внутри единого сообщества разные стили жизни неприемлемы. Маудуди энергично защищал принцип частного владения собственностью, ссылаясь в свою защиту на стихи из Корана. Это был принципиально важный вопрос. Данная интеллектуальная собственность принадлежала ему, а не партии или государству, которое эта партия могла создать. Нумани был не согласен с этим, но ему пришлось отступить. Здесь, как в капле воды, отразилось основное противоречие, не разрешенное исламскими фундаменталистами и по сей день[93].

После неудачной попытки разгромить Маудуди по ключевому вопросу о праве собственности Нумани предпринял новую атаку, обвинив эмира в недостатке благочестия. Он выдвинул три новых обвинения: во‑первых, борода у Маудуди неправильного размера и формы (то есть длиной не 7 см), во‑вторых, Маудуди обычно опаздывает к утренней молитве, и, в‑третьих, его жена нескромно ведет себя в присутствии слуги‑мужчины, например, не надевает чадру.

В ответ на эти обвинения эмир выказал гораздо меньше непримиримости и даже пробормотал несколько самокритичных фраз, однако отказался раскаяться и тем более уйти в отставку. Нумани созвал специальное собрание совета коммуны, и в ходе завязавшегося спора, как оказалось, завоевал поддержку большинства. Теперь Маудуди, которому предложили уйти с поста эмира, в свою очередь, предложил распустить партию и идти каждому своей дорогой. Нумани, который обязательно победил бы, если бы не требовал отставки Маудуди, попался в ловушку и стал настаивать на роспуске «Джамаата». Это предложение было отвергнуто. Нумани и его группа откололись от партии и публично осудили Маудуди. Следствием раскола стало то, что эмир задумался об изменении партийной структуры, и через несколько лет партийный совет был нейтрализован, а эмир сделался доминирующей фигурой, своего рода комбинацией Сталина и Хомейни.

Еще до основания «Джамаата» будущий эмир осознавал свое место в исламской истории. В 1940 году он нанял специалиста, и тот начал переводить труды Маудуди на арабский язык для того, чтобы пользу от его идей получил весь мусульманский мир. Вскоре эхо идей Маудуди услышали в Каире и Джиддахе. «Братья‑мусульмане» умело воспользовались этими текстами: Сайид Кутб открыто признавал, что находится в долгу у этого индийского ученого. Связи между Маудуди и саудовским духовенством были установлены в 1947 году вскоре после образования Пакистана. К 1950‑м годам т. н. «исламский треугольник» уже сложился: в речах фундаменталистов постоянно упоминались ваххабизм, партия Маудуди и «Братья‑мусульмане». В этих организациях Вашингтон видел важный идеологический бастион в борьбе против коммунизма и радикального национализма в исламском мире[94].

Все вооруженные суннитско‑исламистские группы, которые в то время, когда пишутся эти строки, заняты джихадом против других мусульман и Великого Сатаны, являются детьми этого созвездия.

Организация Маудуди в новом Пакистане не процветала. Государственным чиновникам запрещалось состоять в политических партиях. «Джамаат‑э‑Ислами» вскоре занялась прагматическим исправлением своей программы. Не имея возможности внедриться в государственные институты, они назначили сами себя проводниками идей ислама в новом государстве. Поскольку сикхи и подавляющее большинство индуистов покинули те области, которые теперь стали Пакистаном, что отняло у исламистов такое пугало, как врагов‑неверных, религиозное сектантство набросилось само на себя. Одна такая кампания должна была потребовать объявления вне закона существующей внутри ислама секты ахмадитов[95], на которых Маудуди до тех пор не обращал внимания. Ахмадиты были последователями Мирзы Гуляма Ахмада (1835–1908), мусульманского проповедника, который заявил, что у него тоже есть опыт в области божественного откровения. Поскольку Коран недвусмысленно заявляет, что последним пророком был Мухаммед, то ортодоксальные ученые в семинарии Деобанда увидели в этом заявлении возмутительное богохульство. Как только количество последователей Мирзы стало расти, члены секты Деобанди начали кампанию против новой ереси, несмотря на то что, если оставить в стороне спор об откровении, ахмадиты верили в то же, что и все остальные мусульмане, с учетом региональных вариаций.

В мусульманском государстве, утверждали ортодоксы, ахмадиты должны быть объявлены религиозным меньшинством вне ислама, с такими же правами, что и христиане или индусы, но им следовало запретить выглядеть, как мусульмане, и состоять в мусульманских организациях. Кампания против ахмадитов была начата религиозными группами, к которым примкнули беспринципные и амбициозные политики, в особенности получивший образование в Оксфорде министр финансов Пенджаба Мумтаз Даултана. Премьер‑министр Пакистана Зафарулла‑хан был членом этой секты и, к чести своей, смог противостоять давлению фундаменталистов. Он публично признал свое членство в организации ахмадитов, обратившись к конференции ахмадитов в Карачи.

Маудуди, который сначала смотрел на все происходящее с неприязнью, вскоре понял, что соперники могут обойти его, и вступил в политическую борьбу в характерном для него стиле. Он сел и сочинил весьма ядовитый текст под названием «Проблема ахмадитов». За восемнадцать дней, до запрещения этой книги, было продано 57000 экземпляров. Ее подстрекательский характер разжег страсти ортодоксов, что сделало Маудуди главной фигурой в последующих событиях.

В начале 1953 года Пенджаб потрясла целая серия тщательно подготовленных беспорядков. Это мои первые воспоминания о религиозном восстании. Обувной магазин, располагавшийся под квартирой нашего семейства в Лахоре, арендовала семья ахмадитов. Однажды, возвращаясь из школы, я увидел, как магазин штурмует крайне агрессивная толпа, а полиция спокойно наблюдает за этим со стороны. Отец оттащил меня, не дав досмотреть эту сцену. На следующий день я заметил, что фасад магазина разбит вдребезги. Управляющий спасся бегством, получив несколько ран.

На той же неделе центральное правительство ввело в Лахоре военное положение и комендантский час. Солдаты открывали огонь по людям, носящим бороду. В течение двух дней беспорядки были подавлены. Маудуди и его коллега Кавзар Ниази были арестованы и обвинены в измене. Виновными были признаны оба, но Маудуди приговорили к смертной казни, впоследствии замененной несколькими годами тюрьмы. Ему поставили в вину также и его книгу. Кавзар Ниази не отказал себе в удовольствии бросать в толпу призывы к насилию и всякого рода непристойности, чем вверг ее в такую ярость, что она окружила и растерзала стоявшего на посту полицейского[96]. Из‑за участия в подстрекательстве к мятежу, который мог бы в дальнейшем послужить интересам его фракции в Мусульманской лиге, Мумтаз Даултана вынужден был уйти в отставку, и его политическая карьера на этом закончилась.

Был созван суд присяжных, председателем которого стал судья Мухаммед Мунир, а одним из членов – судья М.Р. Каяни[97], чтобы расследовать «дело о беспорядках, направленных против ахмадитов». Отчет об этом судебном заседании на 387 страницах, опубликованный в апреле 1954 года, является единственным модернистским текстом в истории страны. Вместе того чтобы быть похороненным в архивах, он должен был бы войти в учебные планы университетов или, по крайней мере, быть доступным для читателей библиотеки Военного колледжа в Куетте. Мунир и Каяни в своих рекомендациях не знали страха. Они высмеивали встревоженных мулл и предупреждали страну, что исламское государство будет для нее бедствием.

Беспорядки, о которых идет речь, были спровоцированы рядом религиозных лидеров – улемов[98] – во исполнение их требования, чтобы правительство официально признало ахмадитов немусульманским меньшинством и предприняло другие репрессивные действия в отношении членов этого движения. По поводу призыва улемов, чтобы Пакистан стал официальным «исламским государством и были приняты меры против ахмадитов», в отчете говорилось:

 

«Таким образом, вопрос о том, является или не является человек мусульманином, будет иметь принципиальное значение, и именно по этой причине мы попросили большинство ведущих улемов дать свое определение тому, что такое мусульманин. Суть дела состоит в том, что если улемы разных сект посчитали, что ахмадиты являются кафирами (неверными), то они должны не только совершенно четко обосновать, почему они так решили, но также и определить, кто такой мусульманин, поскольку утверждение о том, что некое лицо или сообщество не вписывается в лоно ислама, предполагает наличие у обвинителя точных познаний на тему «кто есть настоящий мусульманин».

 

Результат этой части расследования, однако, нельзя назвать удовлетворительным, и если в умах наших улемов существует неразбериха по такому простому вопросу, можно легко представить, каковы будут различия по более сложным проблемам. Ниже мы приводим дословное определение понятие «мусульманин», данное каждым алимом[99]».

В судебном отчете воспроизводятся дословные ответы разных улемов на вопрос: «Кто такой мусульманин?» Судьи наверняка наслаждались этой сценой. Их официальное заключение звучит, как и подобает, бесстрастно:

 

«Принимая во внимание те несколько определений, которые дали улемы, мы вряд ли должны давать какой‑либо комментарий, за исключением того, что среди этих ученых богословов не нашлось даже двух человек, которые дали бы одинаковые определения этого фундаментального понятия ислама. Если мы попытаемся дать наше собственное определение, как это сделал каждый ученый богослов, и это определение отличается от того, которое дали все остальные, мы единодушно признаем, то уходим из лона ислама. А если мы принимаем определение, данное кем‑нибудь одним из улемов, то остаемся мусульманами в соответствии со взглядами этого алима, но кафирами по определению какого‑либо другого».

 

 

Далее, в главе под названием «Отступничество» в приведенном отчете рассматривается взгляд, которого придерживается большинство улемов: в исламском государстве мусульманин, который станет кафиром, подлежит смертной казни. В отчете упоминается министр иностранных дел страны Зафарулла‑хан, в связи с этим сказано:

 

«В соответствии с этой доктриной Зафарулла‑хан, если бы не унаследовал данных религиозных верований, но добровольно предпочел бы стать ахмадитом, подлежал бы смертной казни. Та же судьба постигла бы деобандов и ваххабитов, в том числе маулану Мухаммеда Сафи Деобанди, члена совета Талимат‑э‑Ислами при Конституционной ассамблее Пакистана, и маулану Дауда Газнави, если бы главами такого исламского государства были маулана Абул Хасанат Сайяд Мухаммед Ахмад Кадри или Мирза Раза Ахмад Хан Барелви или любой другой из многочисленных улемов. А если бы главой мусульманского государства был маулана Мухаммед Сафи Деобанди, он бы исключил из лона ислама тех, кто считает деобандов кафирам, и приговорил бы их к смертной казни, если бы они подошли под определение муртадд (т. е. вероотступников), которые изменили свои религиозные взгляды, а не унаследовали их.

Подлинность фетвы (Ex. D.E. 13) деобандов, в которой говорится, что шииты асна ашария (т. е. имамиты) являются кафирами и муртаддами, была подвергнута в ходе разбирательства сомнению, но маулана Мухаммед Сафи сделал деобандам запрос по этому поводу и получил из их архивов копию фетвы, подписанной всеми учителями Дарул Улум (традиционная школа и религиозный центр секты Деобанди), в том числе самим мауланой Мухаммедом Сафи. В ней говорится, что те, кто не верит в сахабийят (буквально – сподвижник Пророка) Хазрата Сиддика Акбара, является газифом (обвинителем) Хазрата Айши Сиддика и виновен в техрифе (искажении) Корана, являются кафирами. Этого мнения также придерживаются г‑н Ибрагим Али Чишти, который изучал этот предмет и знает его. Он считает, что шииты являются кафирами, потому что они верят в то, что Хазрат Али обладал пророческим даром, как и наш священный Пророк. Он отказался отвечать на вопрос, является ли человек, который, будучи суннитом, меняет свои взгляды и соглашается с учением шиитов, виновным в иртидаде (отступничество), вследствие чего заслуживает смертной казни. В соответствии с шиизмом, все сунниты являются кафирами, и «сторонники чистого Корана», а именно: лица, которые считают хадисы ненадежными и тем самым не обязательными, единодушно признаются кафирами, и таковыми же являются все независимые мыслители. Общим результатом всего этого является то, что ни шииты, ни сунниты, ни деобанды, ни эль‑и‑хадитяне, ни барелви (представители школы Барелви) не являются мусульманами, а любая перемена взглядов должна караться в исламском государстве смертным приговором, если правительство этого государства находится в руках одной партии, которая считает, что другая партия – кафиры. И не требуется много воображения, чтобы судить о последствиях этой доктрины, когда мы вспоминаем, что нет двух улемов, которые у нас на глазах согласились бы друг с другом в определении того, кто такой мусульманин.

Если составные части каждого определения, данного улемами, привести в действие и объединить по принципу «комбинации и перестановки», а за модель принять формулировку обвинения в приговоре инквизиции Галилею, то основания, по которым человека можно обвинить в религиозном отступничестве, будет слишком трудно сосчитать».

 

 

Это было самое начало истории этой страны. Судьями еще не могли манипулировать ни политики, ни муллы, ни офицеры. Отчет Мунира стал дерзкой защитой идеи светского государства и современности. Он осуждал религиозное сектантство как «предательство» и утверждал, что ислам неприемлем как определяющая величина в государственной политике, обращение этой религии к насилию создало политический кризис, и он мог воспрепятствовать развитию нового государства. Значит, ислам нужно исключить из государственной политики Пакистана; если страна хочет двигаться вперед, необходимо отделить церковь от государства. Главный помощник Маудуди Миан Туфайл говорил: «Наша религия – это наша политика, наша политика – это наша религия».

Кто должен был принять окончательное решение? Конечно, граждане Пакистана, если бы им дали такой шанс. Все политические партии в стране, за исключением Мусульманской лиги, выступали за немедленные всеобщие выборы, однако военно‑бюрократическая элита, действовавшая под эгидой США, нервничала, и не без оснований. Лига под руководством Маудуди не собиралась терять политическое влияние. Она могла бы получить большинство голосов в Пенджабе, но многие ожидали, что в других местах победит коалиция националистов с левыми партиями.

Первый тест был пройден в ходе провинциальных выборов в 1954 году. Больше всего тревог у правящей элиты вызывала восточная часть территории бывшей провинции Бенгалия (в Восточном Пакистане), отделенной от Западного Пакистана тысячей миль (1600 км) индийской земли. Здесь проживало 60 % населения страны, большинство составляли мусульмане, однако численность индуистов была значительной. Не все индуисты бежали в Индию после того, как Бенгалия была разделена. Фактически Восточный Пакистан был намного ближе к первоначальному видению Джинной нового государства, чем Западный, где обосновалась основная масса правящей элиты.

В марте 1954 года страхи правителей Пакистана стали реальностью. Восточный Пакистан проголосовал за партии Единого фронта, нанеся сокрушительное поражение бюрократии и партии, выражавшей ее интересы, – Мусульманской лиге. Из 309 мест Лиге досталось только 10. Все провинциальные министры на выборах провалились. Коммунистическая партия завоевала 4 места из 10, за которые боролась. Довольно интересен тот факт, что проиграли все коммунисты из мусульманских семей, коммунисты индуистского происхождения получили практически все места, на которые рассчитывали, в том числе одно в Силхете, где местное отделение «Джамаат‑э‑Ислами» имело очень сильные позиции. Коммунисты также работали в рядах других левых партий и выиграли 22 места, получив в общей сложности 26 мест, а это почти вдвое превзошло результат Мусульманской лиги – партии, основавшей Пакистан. «Джамаат‑э‑Ислами» потерпела на выборах полное поражение.

Одним из первых разногласий в парламенте провинции стал двусторонний военный пакт, который Пакистан готовился подписать с Соединенными Штатами. В Восточном Пакистане 162 члена парламента осудили готовящееся соглашение. Через два месяца центральное правительство распустило законодательную ассамблею Восточного Пакистана и установило в провинции губернаторское правление. Через неделю был подписан военный пакт между США и Пакистаном.

Новым губернатором стал бывалый бюрократ Искандер Мирза. Он уже сыграл главную роль в репрессиях против исламистов. Раньше фундаменталисты представляли ничтожное меньшинство. Теперь Мирза решил сделать то же самое с большинством населения страны. Несколько сотен членов Единого фронта были арестованы. Избранный главный министр и несколько министров Восточного Пакистана были помещены под домашний арест. Коммунистическая партия была запрещена, а работодатели получили инструкции уволить с фабрик всех известных им коммунистов. Хозяева охотно откликнулись на это требование и заодно уволили профсоюзных активистов, которые вовсе не были коммунистами.

В 1955 году, после целой серии показных компромиссов, ассамблея провинции была восстановлена, но имевшие место события подорвали доверие большинства к новому государству. В том же году Конституционная ассамблея Пакистана, которая обсуждала новую конституцию страны, услышала (и проигнорировала!) предупреждение одного из ультраконсервативных бенгальских лидеров:

 

«Сэр, я действительно начал вчера и сказал, что поведение Мусульманской лиги было оскорблением по отношению к Восточной Бенгалии, по отношению к ее культуре, ее языку и всему, что касается Восточной Бенгалии… Фактически, сэр, я говорю вам, что лидеры Мусульманской лиги далеки от того, чтобы считать Восточную Бенгалию равноправным партнером, они думают, что мы – низшая раса, а они принадлежат к расе завоевателей».

 

 

Это была правда, но Мусульманская лига становилась чуждой также и Западному Пакистану. В целом ряде дополнительных выборов кандидаты Лиги потерпели поражение. Бюрократия запаниковала. Больше всего она боялась, что если малые провинции Зинд, Белуджистан и Северо‑Западная пограничная провинция создадут коалиции против Мусульманской лиги, они смогут вместе с бенгальцами править страной. На местном уровне это угрожало политической и экономической гегемонии пенджабских землевладельцев, бюрократов и представителей развивающегося класса предпринимателей‑капиталистов. На глобальном уровне избранное пакистанское правительство могло бы выйти из тех альянсов «холодной войны», о которых армия и бюрократия вели переговоры.

Самым простым решением было следующее: всем забыть о демократии.

Именно Конституционная ассамблея решила, что первые в стране всеобщие выборы будут проведены в марте 1959 года. Чтобы предупредить образование правительства, избранного демократическим путем, армия, поддерживаемая пакистанской бюрократией и США, в октябре 1958 года захватила власть. Генерал Айюб‑хан стал фактическим правителем страны. Его интеллект явно вызывал сомнения, и это едва ли было секретом для пакистанцев. Несмотря на это, его замечания в качестве главы государства напугали граждан. В частности: «Мы должны понять, что демократия не может работать в жарком климате. Чтобы иметь демократию, мы должны иметь холодный климат, как в Британии». Пенджабский поэт Устад Даман высмеял нового правителя:

 

 

Теперь каждый день – ясный,

Куда ни глянь, повсюду армия.

 

 

Поэт был заключен в тюрьму за то, что продекламировал это двустишие, однако инстинкт подсказал ему, что люди в форме обосновались в Пакистане надолго. Страна собиралась страдать.

На поверхности основного потока средств массовой информации в США никаких особых сомнений не обнаруживалось. «Нью‑Йорк Таймс», как всегда, великодушная к проамериканским военным диктаторам, не смогла разглядеть подразумевавшейся в этой, казалось бы, очевидной глупости угрозы. Айюб‑хан публично распрощался с демократией. 12 октября 1958 года эта газета так прокомментировала новый режим в Пакистане:

«В Пакистане и президент Мирза, и глава армии генерал Айюб‑хан ясно заявили, что то, что они предполагают и желают сделать, является учреждением прекрасного, честного и демократического правительства, организованного должным образом. Нет оснований сомневаться в их искренности».

 

«Должный» образ действий генерала Айюб‑хана растянулся на десять лет и явился военной диктатурой. Десятилетие репрессий, войн и неполноценного экономического развития в Пакистане проходило при поддержке Китая и стран Запада. В те дни ни один из западных либералов не потребовал интервенции европейских стран в Пакистан. Все прекрасно знали, что причина существования прозападных диктатур в Азии, Африке и Америке весьма проста: либеральные демократии Запада боялись демократии в других местах. От диктатуры удалось избавиться, но не благодаря помощи со стороны, а в результате героической борьбы, которая велась народом измученной страны.

Студенческий бунт, который начался 7 ноября 1968 года, быстро распространился и, несмотря на массовые репрессии, разросся, охватив различные социальные слои. Рабочие присоединились к этому движению в январе 1969 года, и к тому времени волнения охватили почти каждый большой город в Западном и Восточном Пакистане. Вскоре в борьбу за демократию включились юристы, врачи, учителя, судьи и проститутки. Люди, которым не давали реализовать их право выбирать собственное правительство, объединились. В короткой истории Пакистана его народ только в этот период был единодушен. В марте 1969 года сам себя назначивший генерал признал поражение и ушел в отставку. Победа! В каждом большом городе люди выходили на улицу и танцевали. Когда я прилетел в аэропорт Карачи, от атмосферы, царящей там, кружилась голова. Казалось, всеобщая эйфория влияет даже на офицерский корпус.

Дожидаясь рейса на Лахор, я наткнулся на старого знакомого, дальнего родственника моей матери и армейского полковника. Он был в форме и направлялся обратно в GHQ[100] после обучения в Военном колледже в Куетте. Я не видел его несколько лет. Пока он тепло приветствовал меня, я насмешливо отдал ему честь. Он рассмеялся. Шесть месяцев назад он бы в упор меня не увидел. После завтрака он рассказал мне, что только что закончил чтение трилогии Исаака Дойтчера – биографии Троцкого. Я изумился. Он объяснил, что он должен был изучить Красную Армию, и что он нашел эту книгу в библиотеке колледжа. «Одна вещь поставила меня в тупик, – признался он. – Троцкий был блестящий лидер времен Гражданской войны. Тухачевский был блестящий военачальник. Ты согласен?» Я был согласен. «Тогда объясни, почему они не использовали армию, чтобы победить Сталина?» Я объяснил. «Я с тобой не согласен, – заявил он. – Бонапартизм Троцкого и Тухачевского был бы гораздо лучше, чем кровавый режим Сталина. Как можно быть таким наивным?»

Я начал хохотать, слегка истерически, что и раздосадовало его, и отчасти лишило спокойствия. «Разве ты не понимаешь юмора? – спросил я. – Твой главнокомандующий запретил мне возвращаться сюда. Я вернулся потому, что он ушел. Мы только что были свидетелями успешного восстания, которое лишило твоего босса власти, и ты спрашиваешь меня, почему Троцкий в 1923 году не согласился установить военную диктатуру?»

Он начал слабо обороняться, но отказался сдать свои позиции. Через несколько лет он спешно ушел в отставку из‑за акта сексуального бонапартизма. При нем в качестве курьера состоял молодой офицер, которого мой кузен отправлял с выдуманными поручениями, когда хотел позабавиться с его женой. Пара была застигнута на месте преступления, и молодой человек расквасил моему высокопоставленному кузену нос, и его военная карьера позорно окончилась. А жаль. Через семь лет можно было бы подбить его сыграть роль Тухачевского в походе против «Корнилова».

В течение шести недель я интенсивно путешествовал по всему Восточному и Западному Пакистану, встречался с мужчинами и женщинами, которые свергли режим, разговаривал с политиками. В поездке по Западному Пакистану меня сопровождал народный поэт Хабиб Джалиб, стихи которого подняли демократическое движение во многих городах. За несколько лет до того, как началось антиправительственное выступление, Джалиб осудил военное правление в нескольких мушаирах[101]: «Эта система – это ночь без зари. / Я никогда не приму ее, я никогда не починюсь». Или: «Только один лозунг, одно требование: / Президент, не люби США больше всех!» Никакого другого поэта не бросали в тюрьму так часто, как Джалиба. Но он отказался капитулировать. Во время движения сторонники Маудуди оставались в стороне. Их девиз, который на языке урду рифмуется, никогда не пленял воображение общества: «Что такое Пакистан? Это только Аллах». Джалиб придумал ответ, который также рифмуется, однако этот лозунг подхватили миллионы: «Что такое Пакистан? Еда, одежда и лекарство». Позднее он совершенно открыто высмеивал мулл.

Иногда, когда мы обращались с трибуны к аудитории из двадцати тысяч человек, он, бывало, шептал мне в ухо: «Сегодня здесь в основном рабочие и крестьяне. Расскажи им про Вьетнам. Покажи им, что мы можем победить». Я делал так, как он просил, а после он декламировал произведение «Вьетнам в огне»: «О, поклонники прав человека, где же вы? / Гуманизм дошел до предела. / Вьетнам охвачен огнем. / Не молчите, подайте свой голос сейчас. / Облака войны возглавляют этот путь».

В Западном Пакистане Мусульманскую лигу и все традиционные партии этот подъем народного движения обошел стороной. Единственным популярным политиком был Зульфикар Али Бхутто. Его исключили из кабинета Айюб‑хана, и теперь он неожиданно для многих встал во главе массового движения. Его речи были ультрарадикальными. Он грозился разрушить капитализм, клялся провести земельные реформы, а обещание «еды, одежды и крова для всех» стало лейтмотивом его политической кампании. Демократия и социальная справедливость составляли сильнодействующую смесь. Путешествуя по стране, можно было убедиться в том, что партия Бхутто в этой части Пакистана легко завоюет большинство. Преемник Айюб‑хана, генерал Яхья‑хан, немедленно объявил о дате всеобщих выборов, которые назначили на март 1970 года. Страна ликовала.

Когда я прибыл в Дхаку, столицу Восточного Пакистана, общее настроение там было таким же приподнятым, но с одной только разницей. Студенты, интеллигенция и лидеры рабочего класса, с которыми я разговаривал, были разобщены. Националисты были сыты по горло выходками пакистанской элиты. Бенгальские левые политические силы во время антиправительственного движения проявили слабость: маоисты отказались от борьбы на том основании, что генерал Айюб‑хан является «антиимпериалистом», потому что сторонник дружеских отношений с Китаем. Слабость когда‑то сильных левых дала националистам из Авами лиг возможность доминировать в этой борьбе. Они потребовали полной независимости от Запада и настаивали на том, что до тех пор, пока их требования не будут внесены в хартию «Шесть пунктов», они будут продолжать борьбу. Куда бы я ни поехал, везде было одно и то же. С Бенгалией так часто обращались плохо, что она была готова совсем отколоться от Пакистана. Когда я разговаривал со студентами в университете Дхаки, они настаивали на том, чтобы я говорил по‑английски, а не на ненавистном им урду, на котором центральное правительство хотело заставить говорить население Восточного Пакистана. Некоторые кричали: «Выучи бенгальский, пожалуйста!» Стоя под деревом амтала, где в этом студенческом городке началось антиправительственное движение, я говорил им, что нет ни малейшего шанса на то, что военные примут их «Шесть пунктов». Они не должны иметь никаких иллюзий на этот счет. Если это именно то, чего они хотят, то лучше им приготовиться к тому, чтобы пройти весь путь. Я понимал, что ошеломил их.

Впоследствии представители левых выразили протест, поскольку мои речи поощряют студентов из Авами лиг. Горячие дискуссии продолжались следующие несколько дней. Когда я встретил лидера Авами лиг Шейха Муджибура Рахмана спустя несколько дней, он уже точно знал, что я сказал в университете. «Вы уверены? – спросил он. – А что, если мы выиграем следующие выборы?» Я напомнил ему, что они выиграли выборы 1954 года. Правда, теперь условия другие, но я очень сомневаюсь, примет ли когда‑нибудь армия «Шесть пунктов». Я предсказал кровавую баню. Но он не был убежден в этом. Крестьянский лидер Маулана Бхашани, с которым я ездил по селам больше двух недель, тоже сомневался в моих словах. Я боялся худшего. Оно случилось.

Выборы прошли в декабре 1970 года. В Западном Пакистане Бхутто получил большинство голосов. В Восточном Пакистане Авами лиг набрала свыше 90 % голосов населения, она была самой большой партией в провинции. Шейх Муджибур должен был сформировать следующее правительство, но Яхья‑хан и его сторонники‑генералы выступили против этого. Бхутто пошел на сделку с ними, чем дискредитировал себя.

Если бы он поддержал Шейха Муджибура, история сложилась бы иначе. Вместо этого армия готовилась к вторжению в Восточный Пакистан и к его оккупации. Это был конец. В армии солдатам активно впрыскивали в кровь яд этнической ненависти. Им говорили, что бенгальцы только недавно были обращены в ислам, что индуизм у них в крови и что по этой причине они хотят отделиться от Пакистана. Никто не обратил внимание на то, что и мы отделяемся от них.

Солдат подстрекали насиловать женщин, чтобы заставить ген бенгальского индуизма мутировать. Именно это говорили пенджабские офицеры пенджабским солдатам. Именно это они и делали. В 1971 году армия Западного Пакистане вторглась в Восточный Пакистан. Имели место насилия и массовые убийства. В одну из ночей солдаты‑оккупанты, в сопровождении коллаборационистов из «Джамаат‑э‑Ислами», ворвались в общежития университета. Сотни студентов исчезли. Интеллектуалов левого толка выслеживали и убивали. Шейх Муджибур был арестован, доставлен в Западный Пакистан и брошен в тюрьму. Его партия ушла в подполье и готовилась к сопротивлению. Величайший поэт Пакистана Фаиз Ахмед Фаиз написал в то время: «глаза, омытые кровью».

А через десять лет в «Детях полуночи» Салман Рушди обессмертит первый день военного нападения Западного Пакистана на Восточный:

«Полночь, 25 марта 1971 года: миновав университет, который обстреливался артиллерией, буддха повел войска к логову Шейха Муджибура. Студенты и лекторы выбегали из общежитий, и их встречали пулями, пятная кровью лужайки… А пока мы ехали по городским улицам, Шахид выглядывал из окон и видел вещи, которые невозможно было себе представить: солдаты без стука врывались в женские общежития, выволакивали на улицу женщин, насиловали их, и никто не позаботился о том, чтобы сохранить свою честь…

Когда думать становится слишком больно, самым лучшим лекарством является действие… Собаки‑солдаты рвутся в бой, а потом радостно прыгают на свою добычу и рвут ее зубами или насилуют. О, охота волкодавов за «неблагонадежными лицами»! О, аресты сотен профессоров и поэтов! О, убийства при попытке к сопротивлению членов Авами лиг и известных корреспондентов! Собаки войны воют, опустошая город… испытывают позывы к рвоте, когда в их ноздри попадает зловоние горящих трущоб… ни одно «неблагонадежное лицо» не находится в безопасности сегодня ночью; нет ни одного безопасного места, где можно укрыться. Ищейки идут по следу убегающих врагов национального единства; волкодавы, чтобы не быть побитыми, свирепо вонзают зубы в своих жертв».

 

Множество моих бенгальских друзей исчезло. Везде был хаос. За границей некоторые из нас, уроженцев Западного Пакистана, организовали протесты в Британии и в Соединенных Штатах против жестокостей: вместе с Айджазом Ахмедом, Ферозом Ахмедом и Экбалом Ахмедом я писал, выступал и призывал поддержать невинных в Восточном Пакистане, однако Запад хранил молчание. Никсон еще раньше приказал Киссинджеру (или, может быть, это был обходной маневр?) «биться за Пакистан». Пекин действовал в том же направлении. Когда разразилась война, миллионам беженцев был предоставлен временный приют в индийской провинции Западная Бенгалия. В конечном итоге индийская армия пересекла границу и разгромила своих пакистанских соседей. Генерал Ниязи предпочел сдаться. Он не хотел сражаться. Это было разумное решение. Слишком много крови уже пролилось. Бенгальцы приветствовали индийские войска как освободителей. Пакистан был мертв. Родился Бангладеш.

Одно это событие полностью отдалило меня от «нового» Пакистана. В прошлом шла борьба против произвола элиты, а на этот раз большая часть населения была заражена отвратительным шовинизмом. Это были не столько белуджи или пуштуны, сколько пенджабцы и в некоторой степени синдхи. Неспособность пенджабцев протестовать против преступлений, совершенных во имя их процветания, сделала их соучастниками этих преступлений. Некоторые были, вне всякого сомнения, напуганы, но как это могло случиться, когда они еще недавно не поддавались страху и свергли диктатуру? Был еще один фактор. Это был Бхутто. Если бы они пошли за ним, проголосовали за него, они не смогли бы его предать. Они понимали, что Бхутто, должно быть, прав, и поэтому молчали. Именно тогда я принял свое личное решение – отступиться от них. Кровь бенгальцев разделила нас.

Пакистан должен еще признать эти преступления и попросить за них прощения у народа Бангладеш. Не только ради них, но и ради самих себя. Официальная история в Пакистане продолжает лгать. Историки пишут о том, как Индия решила расколоть Пакистан. Неправда! Именно пакистанская армия при поддержке бюрократии и большинства членов Народной партии под руководством Зульфикара Али Бхутто рискнула и проиграла. Они не преуспели во внедрении бенгальцам «чистого мусульманского гена» через «чистую мусульманскую сперму» пенджабской солдатни.

Бхутто получил то, что хотел. Он стал лидером разделенной страны, много пообещал и очень мало сделал, по крайней мере с точки зрения его сторонников[102]. Как только Соединенные Штаты решили свалить его, стало очевидно, что инструмент, который будет использован для достижения этой цели, – это армия.

Бхутто, который всегда плохо разбирался в людях и был падок на лесть, возвысил генерала Зия‑уль‑Хака. Он считал, что Зия‑уль‑Хак, который по характеру был настоящий Урия Гипп, «у него в кармане». Однако уль‑Хак был офицером, обученным в форте Брэгг. Его преданность выходила за рамки национальных границ. Он уже показал свой характер в сентябре 1970 года, возглавив вооруженное нападение на палестинское сопротивление в Иордании и нанеся ему тяжкое поражение. Эта операция с целью спасения короля Иордании Хусейна проводилась под руководством Соединенных Штатов и Израиля. В этом деле Зия‑уль‑Хака не слишком беспокоило торжество ислама. Через семь лет генерал уль‑Хак захватил власть в Пакистане и сверг Бхутто, которой был арестован, а позднее обвинен в убийстве. За одну ночь он вновь стал популярным. Когда Верховный суд Пакистана освободил Бхутто под залог, этот свергнутый политик вылетел в Лахор, чтобы посоветоваться с друзьями. Когда его самолет приземлился, сотни тысяч людей выстроились вдоль улиц, чтобы приветствовать его освобождение. Эта всенародная поддержка стала причиной его смертного приговора[103]. Зия‑уль‑Хак знал, что живой Бхутто в один прекрасный день вернется к власти. На один гроб явно было два претендента!

Военная диктатура Зия‑уль‑Хака, которую вновь целиком поддержал Вашингтон, стала худшим периодом в истории страны. Люди уль‑Хака были тупы, глухи и бессердечны. Новый режим решил использовать ислам как стенобитное орудие, и муллы, часто невероятно тупые, были оппортунистами до мозга кости. Они соединили религию с профанацией самого гнусного типа. При Зия‑уль‑Хаке деспотизм и ложь искалечили целое поколение. Были введены исламские наказания, начались публичные порки и повешения. Политическая культура Пакистана была низведена до первобытного состояния. Она еще должна выздороветь. Вашингтон и Лондон наблюдали со стороны, как был казнен избранный народом лидер этой страны. Работа над ядерной программой продолжалась, но Вашингтон теперь предпочел игнорировать этот процесс, потому что к тому времени промосковски настроенные левые захватили власть в Афганистане.

«Холодная война» достигла Памира. Соблазн спровоцировать, изолировать и разгромить СССР оказался слишком силен. Убогий военный диктатор стал инструментом, посредством которого проводилась эта кампания. Все остальное было подчинено этой цели. Попытка разгромить Советский Союз стоила благополучия двум странам – Пакистану и Афганистану. Исламский фундаментализм и производство героина развивались слишком быстро.

В 1988 году генерал Зия‑уль‑Хак отметил десятую годовщину своего правления, проинформировав страну, что не имеет намерения уходить в отставку. В следующем году он был убит политическими противниками. Специально сконструированный для него по секретным чертежам самолет взорвался в воздухе. Кроме уль‑Хака погибли еще один генерал и посол Соединенных Штатов Арнольд Рафаэль, которые летели вместе с ним. Кто убил уль‑Хака? Его жена имела привычку рассказывать всем, что он был убит своими собственными людьми, имея в виду, что к убийству были причастны военные. Расследование оказалось бесплодным. Ни американская, ни пакистанская разведка так и не раскрыли тайну этого необычного убийства.

Реакцией в Пакистане на смерть генерала была ничем не сдерживаемая радость. Не радовались только сторонники Зия‑уль‑Хака и те исламистские организации, которые он лелеял. Во многих городах на улицах раздавали конфеты, чтобы отпраздновать эту смерть. Преемника уль‑Хака заставили объявить всеобщие выборы. Беназир Бхутто со своей Народной партией уже инициировала движение против диктатуры и снова была арестована. Теперь ее кампания начала привлекать внимание масс. Ее оппонент Наваз Шариф был порождением бывшей военной диктатуры. Беназир выиграла выборы и стала премьер‑министром, к великой досаде высшего военного командования, однако она была с одной стороны окружена военными, с другой – враждебной бюрократией. Президентом страны был человек, которой помогал казнить ее отца. В Пенджабе, одной из крупнейших провинций, победил Наваз Шариф. Муллы тоже были во всеоружии. Среди ее сторонников было немало посредственностей и примазавшихся к победившей стороне карьеристов всех мастей. Через несколько лет ее парализованное правительство было смещено. Бюрократия помогла Навазу Шарифу вернуться к власти. Соперничество между Беназир, дочерью Бхутто, и Навазом, сыном Мухаммеда, имело богатое прошлое.

С 1947 года Лахор стал родным городом для семьи Шарифа, предки которого были кузнецами из Восточного Пенджаба (ныне находящегося в Индии) и искали убежища на новой мусульманской родине. Они упорно работали, и их кузнечное производство процветало. Они были деловыми людьми, которые не интересовались политикой. Однажды в 1972 году отцу Беназир, Зульфикару Али Бхутто, посоветовали национализировать семейную фабрику Шарифов. Это было глупое с экономической точки зрения решение, но оно пришлось по вкусу партийным лоялистам и отвлекло внимание от того факта, что Бхутто не удалось осуществить крайне необходимые в деревне земельные реформы. Землевладельцы были тоже только рада поддержать скоропалительную национализацию промышленности, и большой, и малой. Одним из ее результатов было превращение Мухаммеда Шарифа, главы скромной работящей семьи, в пожизненного врага Бхутто. Когда в июле 1977 года к власти пришел генерал Зия‑уль‑Хак, клан Шарифов громко его приветствовал. Когда уль‑Хак приказал казнить Бхутто после нечестного судебного разбирательства, семья Шарифа вознесла благодарность Аллаху за то, что он внял ее молитвам о мести.

Наваз Шариф стал протеже покойного генерала уль‑Хака и пришел в политику как ставленник Межведомственной службы разведки (ИСИ), самого мощного в стране института. После первого изгнания Беназир из страны он стал премьер‑министром Пакистана. Его брат Шахбаз, единственный интеллектуал в семье, держался умеренной линии в политике. Но и это правительство не продержалось у власти долго. Народ проголосовал за возвращение Беназир к власти, причем подавляющим большинством голосов. На этот раз перед ней никто не извинился. Она могла бы провести давно необходимые реформы, но вместо этого ее правительство погрязло в коррупции.

Когда я был в Пакистане в 1997 году, внешнее спокойствие здесь было обманчивым. Когда я завтракал со своей матерью в ее любимом исламабадском ресторане, из‑за соседнего столика поднялся, чтобы поприветствовать нас, веселый усатый сенатор Асиф Зардари, государственный министр по инвестициям. Его жена Беназир Бхутто была за границей с государственным визитом. Он развлекал своих детей и привел их в ресторан, чтобы доставить удовольствие. Последовал обмен любезностями. Я спросил, как идут дела в стране. «Хорошо, – ответил он с чарующей улыбкой. – Все хорошо». Ейу бы следовало быть более осведомленным. За закрытыми дверями в Исламабаде готовился дворцовый переворот. Беназир Бхутто была близка к тому, чтобы быть «красиво» преданной. Выбранный ею соратник, действующий президент Фарук Легари, после тайных консультаций с армией и лидерами оппозиции готовился свергнуть ее правительство.

Во время обеда на той же неделе мой старый знакомый, теперь один из главных гражданских служащих и большой поклонник Беназир, был в отчаянии. Он описывал, как президент старался смягчить политический кризис, попросив о специальной встрече с премьер‑министром. Беназир, как обычно, появилась со своим мужем, сенатором Зардари. Это возмутило Легари, поскольку в первую очередь он стремлся обсудить сказочную жадность Беназир и ее мужа. Но, несмотря на раздражение, он оставался спокойным, когда пытался убедить высокопоставленных супругов в том, что от него требуют действий не просто их традиционные политические враги и недалекие люди. Коррупция и связанное с ней разложение государственного аппарата начали принимать масштабы общенационального скандала. Как президент страны, он находился под давлением армии и различных гражданских объединений, призывавших его действовать против правительства Беназир. Для того чтобы дать им отпор, ему была необходима ее помощь. Лагери умолял ее призвать к порядку свого мужа и других вышедших из‑под контроля министров. Тут Зардари, упрямо отстаивающий свои материальные интересы, ухмыльнулся и поддел президента замечанием, что никто в Пакистане, в том числе и Легари, не имеет безупречной репутации. Угроза была очевидна. Вы тронете нас, а мы подставим вас.

Легари почувствовал, что оскорблено его достоинство как президента. Он затрясся от гнева. Он предложил министру по инвестициям покинуть помещение. Беназир кивнула, и Зардари вышел. Оставшись наедине с премьер‑министром, если не считать присутствия скромного гражданского служащего, президент еще раз обратился к ней с мольбой унять аппетиты своего супруга. Она покровительственно улыбнулась и прочитала президенту коротенькую лекцию о том, как она ценит преданность. Те люди, которые жалуются, сказала она ему, просто завидуют деловой проницательности ее мужа. Они профессиональные нытики, ничтожества и мошенники, обиженные тем, что их обошли, когда распределялись высшие посты. Она не делала никаких уступок.

По пакистанским стандартам Легари был честным и прямым человеком. Беназир выбрала его в президенты только потому, что думала, что он не слишком честолюбив и будет действовать по ее воле. Он был бы хорошим сторожевым псом. Разочарованным претендентам на президентский пост говорили: «Он, возможно, и не очень яркая личность, он человек немного ограниченный, но у него верное сердце».

Во время короткой встречи в январе 1999 года Легари рассказал мне, что именно эта встреча с Беназир, последняя из многих, оказалась решающей. Его терпение лопнуло. Он не мог больше выносить ее невоздержанность и высокомерие. Легари считал, что, если она останется на посту, в дела вмешается армия и убьет демократию четвертый раз в изменчивой истории его страны. Хотя и неохотно, но он решился использовать пресловутую восьмую поправку (подарок нации от последнего диктатора, генерала Зия‑уль‑Хака), дававшую президенту право смещать избранное правительство, и отправил правительство в отставку. В течение 90 дней были проведены новые выборы.

Главным обвинением, выдвинутым против Беназир и ее мужа, стала коррупция. Ходили слухи, что супружеская пара использовала положение Беназир как премьер‑министра, чтобы сколотить громадное личное состояние и перевести свои активы за границу. Цена этого подарка судьбы обычно исчисляется в один миллиард долларов.

Немедленно после падения Беназир сенатор Зардари был арестован. До сего дня он томится в тюрьме в Карачи по обвинению в целой серии преступлений, для которых правительственные юристы еще не нашли доказательств, приемлемых даже в пакистанском суде, где требования к представленным доказательствам исключительно низкие. У государства до сих пор нет надежных свидетелей. Коллеги Зардари по бизнесу и его друзья остаются верными ему. Оказавшись замешанным в том, что теперь кажется генеральной репетицией Энронского скандала[104], один из них, председатель «Пакистан Стил», предпочел покончить с собой, но не давать показаний против своего бывшего патрона. Некоторые из ярых сторонников Беназир, – а их остается немало – уверены, что ее политический престиж был подорван мужем, который является мошенником, позером, мотом и развратником. Во время встречи в Исламабаде с представителями Оппозиции Беназир пыталась защитить незадачливого министра инвестиций. Его неправильно поняли, сказала она, однако, не давая ей продолжить свою речь, аудитория начала мотать головами в знак несогласия и кричать: «Нет! Нет! Нет!» Она сделала паузу, а потом сказала со вздохом: «Удивляюсь, почему всегда так реагируют, когда бы я ни упомянула о нем?» Либо вопрос был риторическим, либо любовь действительно слепа.

Я не думаю, что Зардари был единственной причиной непопулярности Беназир. К несчастью, правительство Народной партии почти ничего не сделало для бедных в городе и деревне, чтобы создать себе электорат. Большинство министров Беназир на национальном и провинциальном уровне были так заняты набиванием собственных карманов, что не смогли заметить, как влияет на содержимое желудков голодающих детей недостаток продовольствия и несоблюдение необходимой диеты. Цифры детской смертности оставались неизменными в течение всего периода пребывания Бхутто в должности премьер‑министра.

Беназир, окруженная близкими друзьями и льстецами, постепенно оказалась изолированной как от своего электората, так и от реальной действительности. На всеобщих выборах, последовавших за ее отстранением от власти, Народная партия потерпела позорное поражение. Пакистанский электорат, возможно, большей частью неграмотен, но, без сомнения, искушен в политике. Его настроение было продиктовано разочарованием, которое привело к апатии и скуке. Сторонники Беназир отказались за нее голосовать, но они не могли заставить себя голосовать за ее врагов. Вместо этого они просто остались дома. Мусульманская лига получила громадное большинство (свыше двух третей мест в Национальной ассамблее) из проголосовавшего меньшинства. Около 30 % граждан, имеющих право голоса, не потрудились прийти на избирательные участки.

Семья Шарифов вернулась к власти. На этот раз, в то время как Наваз стал премьер‑министром, его младший брат Шахбаз стал главным министром Пенджаба. Их абаджи («дорогой отец»), Мухаммед Шариф, впав в старческое слабоумие, развлекался тем, что спонсировал назначение старых друзей послами и даже избрание президентом страны бородатого простака по имени Рафик Таррар, одного из фактотумов[105] абаджи. Что делало Таррара опасным, так это его открытая симпатия к фундаменталистской мусульманской секте Абдель‑Хадис, которая имела собственную вооруженную организацию.

Из двух братьев именно Шахбаз показал себя более искушенным политиком. Посольство США любезно организовало ему поездку в Вашингтон для встречи в Белом доме с Сэнди Бергером[106]. Ни для кого не секрет, что Вашингтон стремился передать пост премьер‑министра Шахбазу, предоставив Навазу его старую работу в Лахоре. Но самого абаджи при помощи такого плана завоевать было нельзя.

После того как братья Шарифы выиграли последние выборы, изменилось немногое, но почти никто и не ожидал, что произойдут существенные перемены. Коррупция, раскинув свои щупальца сверху донизу, распространилась так широко, что экономисты Всемирного банка и МВФ, посетив страну, ужаснулись масштабам этого кошмара. Местные остряки выразили замешательство при новости, что список самых коррумпированных стран мира возглавляет Нигерия. «Даже здесь, – говорят они, иронически сетуя, – мы не можем занять первое место. Жаль, что мы не подкупили агентство, составляющее этот список».

Элита продолжала расхищать богатство страны. Сначала камарилья Беназир воспользовалась своей очередью, а теперь опять пришло время братьев Шарифов. Нерегулярно выплачивается подоходный налог, политики, многие из которых являются землевладельцами, прямо отказываются вводить сельскохозяйственный налог, принадлежащие государству банки бесстыдно мародерствуют. Принуждаемые последовательно сменяющими друг друга правительствами одалживать деньги политикам, землевладельцы, бизнесмены и банкиры практически уверены, что эти деньги им не вернут. Безнадежные банковские займы обошлись почти в 200 миллиардов рупий (1$ = 60 рупий), что составляет примерно 70 % от общей доходной базы бюджета страны. Пакистан встретил новое тысячелетие с внешним долгом в 42 миллиарда и с внутренним долгом 70 миллиардов долларов, при этом общая сумма долга на 50 миллиардов долларов превышает валовой внутренний продукт.

А страна между тем продолжает загнивать: в Пакистане никогда не было бесплатного образования и здравоохранения, теперь правительство больше не может гарантировать субсидии на пшеницу, рис и сахар или обеспечить невинным людям защиту от случайных грабителей и убийц. Самый крупный город страны Карачи целое десятилетие находится в состоянии настоящей гражданской войны. Национальная организация беженцев (МКМ), или «Мухаджир Карни Махаз», объединившая говорящих на урду детей беженцев, которые переселились на новую родину из Индии в 1947 году, развязала войну с местными синдхами, а также с правительством. В вооруженных столкновениях уже погибло несколько тысяч человек с обеих сторон.

В этих условиях люди должны заботиться о себе сами. Уровень суицида все время возрастает, особенно среди бедных женщин и мужчин, доведенных до отчаяния нищетой, которая не дает им возможности прокормить своих детей. В январе 1999 года транспортный рабочий из Хайдерабада, которому два года не платили заработную плату, пришел в Пресс‑клуб, облил себя бензином и поджег. Он оставил такое письмо:

«Я больше не могу. Я и мои друзья‑рабочие уже долгое время протестуем против невыплаты нам зарплаты. Но никто не обращает на это внимания. Моя жена и мать серьезно больны, а у меня нет денег на их лечение. Моя семья голодает, а меня кормят тяжбами. Я не имею права жить. Я уверен, что когда‑нибудь пламя от моего тела достигнет домов богачей».

 

Это отречение коррумпированным государством от своей традиционной роли, вкупе с неолиберальными экономическими предписаниями и исламским фундаментализмом, врученными стране аятоллами, ВМФ и Всемирным банком, открыло исламу дорогу в политику. На следующих друг за другом всеобщих выборах народ голосовал против консервативных партий, придерживающихся линии религиозного фундаментализма. С учетом численности населения избиратели в Пакистане отдают религиозным фундаменталистам меньше голосов, чем в Израиле. Религиозный экстремизм до сих пор укреплялся за счет государственного патронажа, а не за счет народной поддержки. Политические организации, которые парализуют страну в течение двух десятилетий, были творением покойного генерала Зия‑уль‑Хака, который получал политическую, военную и финансовую помощь от Соединенных Штатов и Британии все одиннадцать лет, пока был диктатором Пакистана. Западу уль‑Хак был нужен, чтобы вести войну против бывшего СССР в Афганистане. Больше ничего не имело значения. ЦРУ закрывало глаза на продажу героина, вероятно, для того, чтобы было чем финансировать эту войну. Количество официально зарегистрированных в Пакистане наркоманов, употребляющих героин, выросло со 130 человек в 1977 году до 30 000 в 1988 году.

Именно в этот период (1977–1989) в стране была создана сеть медресе, большинство которых финансировалось сначала за счет иностранной помощи. Эти религиозные школы‑интернаты стали основой обучения «ученых‑богословов» нового типа. Поскольку еда и проживание в медресе были бесплатными, получить там привилегированное и уникальное образование стремились не только дети беженцев. Бедные крестьянские семьи были счастливы отдать сына в медересе. Они думали о том, что дома одним ртом будет меньше, а мальчик получит образование и сможет найти работу в городе или, если ему по‑настоящему повезет, в одном из государств Персидского залива.

Вместе со стихами из Корана (заученными наизусть) и напоминаниями о необходимости вести праведную жизнь, этих детей учили не сомневаться. Единственной правдой была правда ислама, единственным кодексом поведения было то, что написано в Коране или в хадисах, добродетель находилась в бездумном повиновении. Каждый, кто восставал против имама, восставал против Аллаха. Эти медресе имели единственную функцию – они были «идеологическими яслями», предназначенными для производства фанатиков. В букварях, например, приводились такие примеры на буквы алфавита языка урду: на букву «джим» слово «джихад»; на «тай» – «топе» (пушки); на «кааф» – «Калашников», а на «хай» – «хун» (кровь).

Когда ученики становились постарше, их учили пользоваться сложным ручным оружием, а также изготавливать и закладывать бомбы. Агенты ИСИ проводили тренировки и обеспечивали надзор за учащимися. Они могли также наблюдать за развитием самых многообещающих студентов (по‑арабски – талибов), которых позже отбирали и посылали в секретные военизированные лагеря для специального обучения, чтобы лучше подготовить их к «священной войне» против неверных в Афганистане.

Влияние «Джамаат‑э‑Ислами» во время правления уль‑Хака возросло. Ее лидеры приняли на себя руководство этими школами. Эта партия всегда гордилась своей кадровой организацией, построенной на «ленинской модели» мелких подпольных ячеек. «Джамаат‑э‑Ислами» остерегалась массового членства, но это могло быть и потому, что ее, в свою очередь, остерегались массы. Теперь ее лидеры решили, что пришло их время. Они увидели в учащихся медресе потенциальных новообращенных, однако им пришлось разочароваться. Возникли новые проблемы. Поскольку доллары были легко доступны, возникли различные исламистские организации и начали конкурировать друг с другом за опеку над этими школами. ИСИ стала арбитром в религиозных диспутах различных фундаменталистских организаций, благоволила к одним организациям и не поощряла другие. Во время войны в Афганистане их энергия была растрачена. После того как окончилась первая война, Пакистан отказался признать коалиционное правительство Афганистана. Именно правительство Беназир Бхутто, при поддержке пакистанских подразделений коммандос, бросило в бой талибов, стремясь взять Кабул. Соединенные Штаты, боясь усиления иранского влияния в регионе, поддержали это решение.

«Зубы дракона», посеянные в 2500 медресе, принесли урожай из 225 000 фанатиков, готовых убивать и слепо умирать за свою веру, когда им прикажут религиозные лидеры. Генерал Назирулла‑хан Бабар, министр внутренних дел во втором кабинете Беназир Бхутто, конфиденциально сообщил друзьям, что, поскольку талибы начали угрожать спокойствию Пакистана, он решил, что единственным решением проблемы является предоставление экстремистам своей собственной страны. В то время этот аргумент можно было бы посчитать обычным лицемерием, однако в свете того, что случилось через несколько лет, Бабар заслуживает, чтобы его судили как военного преступника.

С распадом Советского Союза «холодная война» скончалась, завещав каждому континенту своих сирот. Для Пакистана последствия этого сиротства оказались катастрофическими. Фундаменталистские организации уже сыграли свою роль, поэтому неудивительно, что Соединенные Штаты больше не испытывали необходимости снабжать их деньгами и оружием. В одночасье эти организации обратились в ярых противников своих бывших хозяев и стали мечтать о мести. Политические и военные лидеры Пакистана, которые верно служили Соединенным Штатам с 1951 года, почувствовали себя преданными и униженными равнодушием Вашингтона. Один отставной генерал сжато суммировал это так: «Пакистан стал презервативом, который был нужен американцам, чтобы войти в Афганистан. Мы выполнили свою задачу, и они думают, что нас можно просто спустить в унитаз».

Армия Пакистана – один из порочных отпрысков Пентагона в Азии – отказалась быть низведенной до статуса «ручной» армии Кувейта. Для того чтобы привлечь к себе внимание, Пакистан объявил себя ядерной державой, что возымело желаемый эффект. В Государственном департаменте Пакистан вписали в вернули в «Б‑перечень» стран.

29 ноября 1998 года министр иностранных дел Сартадж Азиз попытался умиротворить Запад: «Я не вижу никакой возможности случайного возникновения ядерной войны между Пакистаном и Индией. Пакистан имеет эффективную систему командования и контроля». На научном уровне это заявление – чистейший вздор, но, даже если принять это во внимание, немедленно возникает вопрос. Что, если бы наши ночные кошмары приобрели реальные очертания и твердолобые исламисты захватили бы пакистанскую армию? Каждый политический лидер в Пакистане осознает эту опасность. Грубая попытка Наваза Шарифа обуздать и использовать ислам в политике, нарядившись в одежды фундаменталистов, закончилась предсказуемым крахом.

Ирония настоящей ситуации состоит в том, что религия в Пенджабе всегда была связана с отдыхом. Старая традиция мистицизма суфиев, которая подчеркивает общность отдельной личности с Создателем и враждебна ко всяким проповедникам, глубоко укоренилась в деревне. Могилы старых святых суфиев, веками служившие местом проведения различных праздников, участники которых пели, танцевали, пили, вдыхали бханг и прелюбодействовали в сердце своем, после введения военного положения генерала уль‑Хака не слыша ли громких голосов веселящихся. Людям пришлось отказаться от этих простых удовольствий.

Эта совершенно несвойственная Пенджабу форма религиозного диктата не пришла в Пакистан невесть откуда. Она была одобрена Вашингтоном, оплачена саудовскими нефтедолларами и любовно взлелеяна генералом уль‑Хаком. В результате родилось безумие. Едва ли можно сомневаться в том, что большинство организаций, которые, как грибы, выросли в последние пять лет, имеют опасный и саморазрушительный характер. 90 % пакистанских мусульман являются суннитами, остальные – в основном шииты. Сунниты делятся на две основные религиозно‑философские школы: деобандов – сторонников ортодоксии, и барелви, исповедующих ислам, несущий существенный отпечаток местных культурных особенностей региона.

В течение многих лет шли литературные диспуты, в которых публично принимали участие муллы и ученые‑богословы. Теперь их больше нет. Каждая организация теперь предъявляет исламу претензии, моральные и политические. Споры теперь решаются не посредством дискуссии, а посредством автоматов и массовых убийств. Некоторые партии деобандов требуют, чтобы шиитов объявили еретиками и предпочитают, чтобы они были физически истреблены. Много лет идет фактически гражданская война между сектами. Сунниты «Сипах‑э‑Сахаба» (буквально – «Солдаты сподвижников Пророка») напали на шиитские мечети в центре Лахора и вырезали верующих‑шиитов во время молитвы. Шииты ответили тем же. Они создали организацию «Сипах‑э‑Мухаммед» (буквально – «Солдаты Мухаммеда»), добились поддержки Ирана и начали требовать страшной мести. Несколько сотен человек, главным образом шиитов, погибли во время массовых религиозных столкновений.

В январе 1999 года вооруженная группировка талибов захватила целый ряд селений в области Ганга в Северо‑Западной пограничной провинции Пакистана. Они провозгласили, что эта область будет жить строго по «исламским законам» и срочно устроили публичное разбивание телевизоров и тарелочных антенн в селении Заргари. За этим последовало сжигание 3000 «непристойных» видео и аудиокассет на маленькой площади в Лукки.

Есть что‑то комическое в этой враждебности к телевидению, и это напоминает один из ситуационистских спектаклей 1960‑х годов, однако юмор, увы, талибам не свойствен. Лидер этого движения Хуссейн Джалали хочет распространить афганский опыт и на Пакистан. После сжигания телевизоров он провозгласил, что «руки и ноги ворам будут отрубать и всех преступников также будут судить в соответствии с законами ислама…»

«Что мы можем сделать?» – с болью спросил меня сторонник братьев Шарифов.

Я указал на то, что правительство вооружило некоторые из этих негодяев с целью нанести вред соседнему Кашмиру, но ведь и наша раздутая армия тоже была вооружена. Почему же ее не попросили разоружить эти группы? На этом разговор кончился. Нет никакого секрета в том, что фундаменталисты уже давно проникли в армию. Что отделяет их от религиозных старорежимных организаций, так это то, что они хотят захватить государственную власть, а для этого им нужна армия.

Фактически, одной из наиболее опасных организаций этого типа является ИСИ; ее политическое крыло стремилось внедрить в Пакистане саудовскую модель государственного устройства, однако без монархии. У них есть сторонники по всему миру, в том числе в Британии и в Соединенных Штатах. Их целью является обеспечение «джихада» во всем мире военными кадрами и деньгами. Это самая ортодоксальная из суннитских сект, и она представляет меньшинство, за исключением того, что ее сторонником является президент страны, а министры правительства украшают ее собрания своим присутствием. Их штаб в то время находился в Лахоре, и меня уговорили пойти туда и взять у них интервью, однако при виде тридцати вооруженных до зубов охранников я решительно отказался от этого мероприятия.

Военизированное крыло ИСИ, «Лашкар‑и‑Тайаба» (буквально – «Солдаты Медины»), не могло существовать без патронажа армии. В организацию входит 50000 боевиков, и она является лидирующей группой, выступающей за «джихад с целью освобождения Индийского Кашмира». Ее пехотинцы проходят военное обучение в восьми специальных лагерях на территории Кашмира, контролируемой Пакистаном, финансируются Саудовской Аравией и правительством Пакистана. Организация вербует новобранцев из бедных семей и уже потеряла в Кашмире несколько сотен своих членов. Правительство платит руководству организации по 50 000 рупий (примерно 500 фунтов) за каждого погибшего: 15 000 рупий идут семье «мученика», а остальные – в фонд организации.

Партия «Харкатул Анзар» (буквально – «Движение добровольцев»), когда‑то финансировавшаяся Соединенными Штатами и поддерживаемая ИСИ, была в 2001 году объявлена Государственным департаментом США террористической организацией. После чего она быстро изменила свое название на «Харкатул Муджахидин». Ее бойцы были в рядах самых преданных талибов, а ее тренировочные лагеря перенесли из Пенджаба в Афганистан. Лидер этой организации Усама бен Ладен до 11 сентября 2001 года поддерживал тесные контакты с ИСИ. Перед этим днем его сторонники предупредили правительство, что любая попытка похитить его или запретить организацию приведет к немедленной гражданской войне в Пакистане. Они утверждали, что армия никогда не согласится на то, чтобы ее использовали против бен Ладена и его сторонников, однако удары по Америке 11 сентября 2001 года изменили ситуацию и хотя бы временно изолировали исламистов внутри армии.

Эти организации хотели взять на себя руководство Пакистаном. Они мечтали о создании Исламской федерации, которая распространила бы власть талибов от Лахора до Самарканда, за исключением «еретической» республики Иран. При всей своей несообразности и бессмысленной злобе их цели привлекают людей, хотящих, чтобы в их жизни был хоть какой‑нибудь порядок. Если эти фанатики пообещают накормить этих людей и дать образование их детям, то те готовы будут отказаться от наслаждения передачами «Си‑Эн‑Эн» и «Би‑Би‑Си Уорлд».

Воистину пугающее стремление исламских боевиков сложить голову в борьбе, даже если они сами окажутся жертвами террористических актов, отличает новую волну движения исламистов в Пакистане. К счастью, они все еще составляют в стране меньшинство, но все это могло бы измениться.

Однако в стране произошло нечто старое, но полное совершенно нового смысла. Да, это был еще один переворот, но отличающийся от прочих – в первый раз армия захватила власть без одобрения Вашингтона. В октябре 1999 года Наваз Шариф при поддержке США попытался снять генерала Мушаррафа с поста начальника Генерального штаба пакистанской армии. Это планировали сделать, когда генерал был в Шри Ланке с официальным визитом. План произвел обратный эффект: генералы отказались поддержать снятие своего шефа с должности. Мушарраф ринулся домой и взял на себя руководство страной, и братья Шарифы были посажены под арест. Новый военный руководитель вскоре обнаружил, что избавиться от коррупции, модернизировать страну или, что важнее всего, обуздать вооруженные фундаменталистские группы не так легко. А потом, 11 сентября 2001 года, небольшая группа исламистов решила взорвать Пентагон и башни‑близнецы в Нью‑Йорке. Соединенные Штаты жаждали мести, и под ударом оказался весь регион. На короткое время Пакистан вновь стал ключевой фигурой, и вновь причиной этого стал Афганистан.

Дестабилизирующее влияние войны в Афганистане, вероятно, всегда ощущалось прежде всего здесь. Пуштунское население Северо‑Западной пограничной провинции Пакистана было лингвистически и этнически связано с тем регионом, где сформировалась главная база талибов в Афганистане. По обе стороны границы было сильно одно и то же направление ислама – деобанды. Стоит подчеркнуть, что в последние три месяца 2001 года борьба здесь была уже не такой яростной, как всю последнюю четверть XX века, многие талибы просто не хотели больше сражаться, часть вернулась домой, в Пакистан. Некоторые из них были, без сомнения, деморализованы и радовались тому, что остались живы, но, естественно, существовало меньшинство, которое было разгневано предательством Исламабада и жаждало завязать связи с вооруженными фундаменталистскими группировками, которые уже активно действовали в стране. Лидеры наиболее опасных сект, поддерживающих джихад, были арестованы, но кто подумал о том, что нужно разоружить их боевиков? До сентября 2000 года некоторые исламистские лидеры хвастались тем, что уже выбрали 20 пакистанских городов, которые будут подчинены законам ислама. Невысказанная угроза была очевидна. Если какая‑то власть попытается вмешаться, они развяжут гражданскую войну. Когда в октябре 2001 года началась новая война в Афганистане, Вашингтон не скрывал своих страхов по поводу того, что массированная западная интервенция в Афганистан, в ходе которой Пакистан открыто использовали как плацдарм, может вызвать взрыв недовольства или даже государственный переворот с целью свержения коллаборационистского режима. США сделали все, чтобы соблюсти видимость приличий по отношению к правителю Пакистана генералу Мушаррафу, по ходу дела убеждаясь в том, что практичный Исламабад с готовностью идет на уступки. В ответ на это были сняты экономические санкции, и в Пакистан вновь потекли деньги и современнейшее оружие.

Но мог ли кто‑нибудь быть уверен в том, что, как только режим «Талибан» будет разгромлен, эти разнообразные меры, больше напоминающие фиговые листья, действительно защитят Пакистан от ярости правоверных? Все зависит от единства офицерского корпуса. Вооруженные силы до какой‑то степени, хотя трудно сказать, до какой именно, также заразились суннитским фундаментализмом. Радикальный ислам того или иного толка заявляет о себе по всей стране, хотя и остается пока в меньшинстве. Более того, военный режим генерала Мушаррафа существует не так уж долго и не очень‑то силен: он не пользуется особой поддержкой гражданского общества и сейчас вновь во всем зависит от Вашингтона.

Для многих в армии отказ от собственного политического образования на территории Афганистана – горькая пилюля, особенно это проявляется на уровне младшего командного состава, где влияние религии сильнее всего. Такой исход не доставил удовольствия также светски настроенным офицерам. Свержение режима «Талибан» в Кабуле стало единственной победой пакистанской армии. Члены правящей элиты – офицеры, чиновники и политики – втихомолку поздравляли друг друга с приобретением новой провинции. Это помогло почти забыть об отступничестве Бангладеш в 1977 году. Однако правители Афганистана и выбранный для него Вашингтоном премьер‑министр Хамид Карзай провозгласили о своем намерении вновь воссоздать такие добрососедские отношения с Индией, какими они были с 1947 по 1989 год. Это еще больше ослабило политические позиции генералов, правящих Пакистаном.

На уровне старшего командования американский «крестовый поход» против режима «Талибан» виделся как неожиданное и счастливое событие, поскольку разом позволил пакистанским генералам вновь стать для Вашингтона традиционным приоритетом в регионе. Вашингтон вернул им свое доверие и денежные кредиты, в которых они так отчаянно нуждаются, а также перестал противиться пополнению ядерных арсеналов Пакистана. В отличие от своих арабских коллег, пакистанская армия никогда не знала переворотов, осуществлявшихся капитанами, майорами или полковниками, ибо, когда она захватывала власть, а так бывало довольно часто, она всегда делала это с трогательным единодушием, по инициативе и под контролем своих генералов (по унаследованной от раджей традиции подчиняться приказаниям).

При любом развитии событий руководящая верхушка пакистанского режима вряд ли сильно пострадает, набивая себе синяки слитками серебра, которыми ее осыплют. Однако масштабы пакистанского поражения таковы, что, как только поток денег и оружия прекратится, генерала Мушаррафа могут свергнуть сами пакистанцы. В Пакистане всегда хватало жадных до власти генералов.

Именно это делает потенциально опасными трения с Индией. По иронии судьбы, Пакистаном правит светский генерал, а Индией – индиец‑фундаменталист: идеальная комбинация, чтобы добиться мира. С другой стороны, на одном уровне обе страны устроила бы маленькая война. Генерал Мушарраф мог бы доказать свою силу, а премьер‑министр Индии Атал Бихари Ваджпайи мог бы победить на выборах. Кашмирцы продолжали бы страдать. Но кто может гарантировать маленькую «безопасную» войну?

Проникновение Пакистана в такие организации, исповедующие джихад, как «Лашкар‑и‑Тайаба» и «Джайш‑э‑Мухаммед», в оккупированном Индией Кашмире, привело к созданию альтернативного военного аппарата, который Исламабад финансирует и снабжает, но контролировать который полностью не может, – совсем как талибы. Очевидно, что нападение на индийский парламент было совершено одной из таких организаций, чтобы спровоцировать более серьезный конфликт. Некоторые организации, исповедующие джихад, не слишком заботит целостность Пакистана. Их целью является восстановление мусульманского правления в Индии. Сумасшедшие? Да, но вооруженные сумасшедшие, способные посеять хаос в обеих странах.

Если Вашингтон может развязать свою «войну с терроризмом», то почему этого не может Дели? Только потому, что не сможет задним числом получить санкцию ООН? Но как вам скажет любой искушенный политик, мы говорим «ООН», а подразумеваем «США». Угроза индийско‑пакистанской войны занимает умы в Вашингтоне: как дать индийцам их фунт мяса, не дестабилизировав при этом Пакистан? Ради возвращения в Пакистан демократии вполне можно пожертвовать генералом Мушаррафом. Проблема в том, что ни один гражданский политик не имеет достаточной силы и не может похвалиться своей непродажностью, чтобы бросить вызов армии, которая правит этой страной дольше, чем любая политическая партия.

 

17

Афганистан: между молотом и наковальней

 

Непоколебимая стойкость Афганистана, которого одинаково страстно жаждали в конце XIX века и Российская, и Британская империи, дала ему возможность избежать оккупации какой‑либо колониальной державой. Два британских нападения были отбиты, что стало серьезным предупреждением как Лондону, так и Санкт‑Петербургу. В конечном итоге в ходе распространения влияние обеих империй на Индию и Персию на Афганистан – дофеодальную конфедерацию племен во главе с королем – стали смотреть как на некое буферное государство. Британия, как более мощная держава, не сводила с Кабула глаз. В то время такое положение дел устраивало все три стороны. Результатом его стало то, что афганское общество никогда не подвергалось даже частичной имперской модернизации, почти целый век оставаясь более или менее стационарным. Мозаика конкурирующих племен и национальностей – начиная с доминирующих в стране пуштунов, которые были сильно разобщены, таджиков и узбеков и заканчивая хазарейцами, нуристани и балухами – не позволяла ни одному центральному правительству властвовать слишком долго. Пропасть между Кабулом и афганской деревней заполнялась редко, если заполнялась вообще.

Когда в конце концов произошли изменения, их катализаторами стали события извне. Русская революция 1917 года и падение Османской империи под ударами кмалистской армии нового типа подогрели модернизаторские амбиции молодого афганского короля Аманулла‑хана. Раздраженный опекунством Британской империи и окруженный радикально настроенными интеллигентами, которые вдохновлялись идеалами европейского Просвещения и дерзким примером революционного Петрограда, Аманулла‑хан спешно объединил малообразованную элиту с основной племенной массой и в 1919 году одержал знаменитую военную победу над британскими войсками. Это и позволило ему продержаться на троне еще десять лет.

Успех придал Аманулла‑хану уверенности, и он начал программу реформ, инициированную отчасти кемалистской революцией в Турции. Была провозглашена новая конституция Афганистана, которая давала всем взрослым гражданам право голоса. Если бы эта конституция вступила в силу, то Афганистан стал бы одной из первых стран в мире, давшей право голоса всем женщинам. Следуя примеру Турции, Аманулла‑хан позволил женщинам обходиться без чадры и поощрял мужчин носить западную одежду. Он послал афганцев учиться за границу и разрешил смешанное обучение в кабульских школах. Одновременно его эмиссары были посланы в Москву за помощью. Хотя большевистские лидеры сами были осаждены многочисленными армиями интервентов государств Антанты, они отнеслись к визиту афганского короля довольно серьезно. Султан Галиев тепло принял посланцев Кабула от имени Коминтерна, в то время как Троцкий послал с линии фронта в Центральный Комитет ВКП(б) секретное письмо. В этой замечательной депеше он писал:

«Нет совершенно никаких сомнений в том, что наша Красная Армия составляет несравнимо большую силу на азиатской территории мировой политики, чем на европейской. Здесь для нас открывается несомненная возможность не просто ждать, как будут развиваться события в Европе, но активно действовать на азиатской территории. Дорога в Индию может оказаться для нас в данный момент легче и короче, чем дорога в Советскую Венгрию. Армия этого типа, которая в данный момент может не иметь никакого существенного значения в европейских масштабах, может опрокинуть неустойчивое равновесие в отношениях азиатских колоний с метрополиями, дать прямой толчок к восстанию угнетенных масс и обеспечить победу такому восстанию в Азии. Дорога на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии».

Один из военных специалистов Троцкого предлагал в некоем порожденном галлюцинациями документе создать антиимпериалистические кавалерийские корпуса из 30–40 тысяч бойцов для освобождения Британской Индии.

Ничего из таких сценариев не вышло. Без сомнения, неудачный марш Тухачевского в Польшу два года спустя оказал на Москву отрезвляющее воздействие. Аманулла‑хан не получил от большевиков ничего, кроме дружеских советов. Британцы, волнение которых можно понять, решили теперь лишить афганского короля престола. Нью‑Дели предложил королю в качестве советника Т.Э. Лоуренса, подкупил пару ведущих племен, занялся подстрекательством религиозной оппозиции и в конечном итоге сбросил короля с престола в результате военного переворота 1929 года[107]. Коминтерновский журнал «Инпрекорр» прокомментировал это так: Аманулла‑хан продержался у власти десять лет благодаря «дружбе с Советами». Более уместно замечание одного из большевистских боссов о том, что Аманулла‑хан провел «буржуазные реформы без буржуазии»; платить за них пришлось крестьянам, которых королю не удалось завоевать аграрной реформой, а это позволило Британии эксплуатировать социальные и племенные противоречия в стране.

Как имперская власть в регионе, Британия не была популярна даже среди тех племенных вождей, которых поддерживала. Во время Второй мировой войны Афганистан оставался нейтральным. Документ германского Министерства иностранных дел от 13 октября 1940 года (расшифрованный при помощи дешифратора «Энигма» во время Второй мировой войны) – захватывающее чтение. Статс‑секретарь Вайцзекер писал в немецкую дипломатическую миссию в Кабуле:

 

«Афганский министр позвонил мне 30 сентября и передал приветствие от своего министр‑президента и военного министра, а также добрые пожелания успешного окончания войны. Он спросил, совпадают ли цели Германии с надеждами афганцев, намекая на угнетение арабских стран и ссылаясь на те 13 миллионов афганцев (в основном пуштунов Северо‑Западной пограничной провинции. – Т. Али), которых заставляют страдать на территории, принадлежащей Индии. Мое заявление, что целью Германии является освобождение народа, живущего в том регионе и находящегося под игом Британии, а также восстановление его прав, было воспринято афганским министром с удовлетворением. Он заявил, что справедливость по отношению к Афганистану будет восстановлена только тогда, когда граница страны будет продлена до Инда; это было бы также приемлемо, если Индия отделится от Британии. Этот афганец отметил, что Афганистан доказал свое лояльное отношение к Германии, энергично сопротивляясь требованию Британии о разрыве отношений с германским правительством. Сегодня он хотел выразить пожелания Афганистана, но в качестве меры предосторожности потребовал строгой секретности; он назвал исполнение этих пожеланий делом будущего».

 

 

Королем, который послал своего министра в Берлин, был двадцатишестилетний Захир Шах. Премьер‑министром был его дядя, Сардар Мохаммед Хашим‑хан.

Что интересно в этой немецкой депеше, так это то, что в ней нет особой ненависти к Британии, хотя в то время это было нормой. В ней содержится лишь пожелание, чтобы Афганистан стал великой державой посредством проникновения на территорию, которая сейчас является Северо‑Западной пограничной провинцией со столицей Пешавар[108].

Через пятьдесят лет после того, как Аманулла‑хан взошел на трон, история повторилась, однако она имела более мрачный конец. В начале семидесятых годов правящий король Захир Шах был свергнут своим двоюродным братом Мухаммедом Даудом, которой при поддержке местных коммунистов и финансовой помощи Советского Союза провозгласил республику. Когда в апреле 1979 года шах Ирана убедил Дауда начать борьбу с коммунистами в армии и государственной администрации, они с целью самозащиты совершили государственный переворот. При отсутствии сплоченности – внутрипартийные разногласия иногда разрешались при помощи оружия – афганские коммунисты не имели никакой социальной опоры за пределами Кабула и нескольких других крупных городов. Их власть основывалась на том, что они контролировали армию и военную авиацию. Тем не менее они начали проводить программу реформ. Особое значение новый режим придавал развитию образования. В деревнях начали обучать девочек; были также созданы некоторые учебные заведения смешанного типа. В 1978 году неграмотность среди мужчин составляла 90 %, тогда как женская неграмотность доходила до 98 %. Через десять лет уровень неграмотности в стране резко снизился. Представителями молодого поколения афганских мужчин и женщин стали врачи, учителя, ученые и инженеры. Несмотря на многие негативные черты режима Народно‑демократической партии Афганистана (НДПА), в частности чисток в стиле безумного Пол Пота среди тех, кто был в оппозиции к реформам, при нем вновь в стране начался процесс модернизации, который был прерван свержением короля Аманулла‑хана.

Соединенные Штаты, взяв на себя прежнюю роль Британии, вскоре начали подрывать этот режим, вооружая религиозную оппозицию, а в качестве канала использовалась пакистанская армия. Это привело к росту насилия в деревне, так как в племенах раздавали деньги и оружие, побуждая недовольных начать гражданскую войну. Под все возрастающим давлением афганские коммунисты включились в междоусобную борьбу. При таких обстоятельствах Брежнев сделал решительный, но совершенно небольшевистский шаг – послал в Кабул мощную военную колонну, чтобы спасти просоветский режим. Это было именно то, на что надеялся глава картеровской национальной безопасности Збигнев Бжезинский. Интервью, опубликованное французским еженедельником «Нувель Обсерватер» от 15–21 января почти не оставляет места сомнениям:

 

 

Вопрос:  Бывший директор ЦРУ Роберт Гейтс начинает свои мемуары «Выход из тени» с заявления, что американская разведка начала помогать моджахедам в Афганистане за 6 месяцев до советской интервенции. В этот период Вы были советником по. национальной безопасности при президенте Картере. Тем самым Вы сыграли в этом деле определенную роль. Так ли это?

Бжезинский:  Да. В соответствии с официальной версией этой истории, помощь ЦРУ моджахедам началась в 1980 году, то есть после того, как советская армия 24 декабря 1979 года вторглась в Афганистан. Однако на самом деле этот факт до сих пор держался в секрете, все было как раз наоборот: 3 июля 1979 года президент Картер подписал первую директиву о тайном предоставлении помощи оппонентам просоветского режима в Кабуле. И именно в этот день я написал ноту президенту, в которой объяснил ему, что, по моему мнению, эта помощь приведет к советской военной интервенции в Афганистан.

Вопрос:  Несмотря на риск, Вы стали сторонником этой тайной акции. Но, может быть, Вы сами хотели, чтобы Советы втянулись в войну, и спровоцировали их?

Б:  Это не совсем так. Мы не толкали русских на интервенцию, но сознательно увеличивали вероятность того, что они на это пойдут.

Вопрос:  Когда Советы оправдывали свою интервенцию, заявляя, что они намеревались бороться против тайного проникновения Соединенных Штатов в Афганистан, люди им не верили. Однако это была, по сути дела, правда. Вы ни о чем не жалеете сегодня?

Б:  О чем жалеть? Эта секретная операция была блестящей идеей. Она заманила русских в афганскую ловушку, а Вы хотите, чтобы мы об этом жалели? В тот день, когда Советы официально пересекли границу, я написал президенту Картеру: «Теперь у нас есть возможность подарить СССР его “вьетнамскую войну”. И действительно, почти 10 лет Москва вела изнурительную войну, которая не способствовала популярности правительства. Этот конфликт привел к деморализации и в конечном итоге к развалу советской империи.

Вопрос: И Вы не жалеете о том, что поддерживали исламский фундаментализм и давали оружие и советы будущим террористам?

Б:  Что для мировой истории важнее? «Талибан» или распад советской империи? Несколько безумных мусульман или освобождение Центральной Европы и окончание «холодной войны»?[109]

 

 

Русские лидеры попались в ловушку. Документы Политбюро того периода читать очень интересно. За два дня до принятия решения, все Политбюро было против военной интервенции.

Случилось нечто, изменившее их настроение. Еще предстоит узнать, что именно это было, однако ответ, возможно, лежит в архивах ЦРУ. Вероятнее всего, это была дезинформация со стороны США, намекавших на то, что афганский лидер Хафизулла Амин собирается изменить своим покровителям, и именно она сыграла значительную роль в изменении решения Политбюро. Москва решительно заявила, что Амин является агентом ЦРУ, но в то время это расценили как обычную клевету, которая предшествует любой интервенции «великой державы» времен «холодной войны». Ввод советских войск в Афганистан превратил малоприятную гражданскую войну, финансируемую Вашингтоном, в джихад и дал моджахедам («воинам священной войны») возможность выступить в качестве защитников афганского суверенитета от иностранной оккупационной армии. Бжезинский вскоре начал позировать фотографам в пуштунском тюрбане на перевале Хибер и кричать: «Аллах на вашей стороне!», в то время как афганских фундаменталистов в Белом доме и на Даунинг‑стрит приветствовали как «борцов за свободу».

Роль Вашингтона в афганской войне никогда не была тайной, однако немногие западные граждане знают, что Соединенные Штаты использовали разведки Египта, Саудовской Аравии и Пакистана, чтобы создать, обучить, финансировать и вооружить международную сеть исламистских боевиков для борьбы с русскими в Афганистане. Бывший корреспондент «Крисчен Сайенс Монитор» и телевидения Эй‑би‑си на Ближнем Востоке Джон Кули, который легко заводил знакомства с государственными чиновниками и госслужищими в отставке в вышеперечисленных государствах, написал очаровательный рассказ об этом завершающем эпизоде «холодной войны»[110]. Хотя он не всегда называет источники своей информации, а к некоторым сведениям, которые он предоставляет, следовало бы относиться скептически, его информация подтверждает многое из того, о чем в 1980‑е годы в Пакистане ходили упорные слухи.

Как следует из его рассказа, США вовлекли в антисоветский джихад ряд держав. Кули утверждает, что Китай не ограничивал свою помощь просоветским войскам только оружием; китайцы оборудовали в Синьцзяне подслушивающие станции и даже посылали в Афганистан уйгурских добровольцев, расходы на которых покрывало ЦРУ. Предоставление Китаем помощи до известной степени уже признано в частных беседах высшими военными чинами в Исламабаде, хотя Пекин никогда этого не признавал. Кули предполагает даже, что КНР не имела иммунитета к синдрому постсоветского вывода войск, поскольку боевики‑исламисты обрушились на те державы, которые их вооружили. Однако страной, которую Кули не упоминает вовсе, является Израиль, роль которого в этой афганской войне остается самым тщательно хранимым секретом. В 1985 году молодой пакистанский журналист Ахмед Мансур, работая для «Мусульманина», в баре отеля «Интерконтинентал» в Пешаваре случайно наткнулся на группу израильских «советников». Сообразив, что эта новость может подорвать диктатуру уль‑Хака, он проинформировал об этом открытии своего редактора, нескольких друзей и корреспондента Всемирной технологической сети (BTC) [World Technology Network (WTN)]. Через несколько дней моджахеды, предупрежденные пакистанской службой внутренней разведки, схватили и убили Мансура.

Кули описывает также встречу в 1978 году в Бейруте с Рэйем Клоузом, бывшим шефом ЦРУ в Саудовской Аравии, который явно очаровал его. Если бы Кули расспросил Клоуза поподробнее, то он бы узнал, что перед этим Клоуз был командирован в Пакистан, где его отец‑миссионер преподавал в христианском колледже Формана в Лахоре. Его сын бегло говорил по‑персидски, на урду и по‑арабски. Формально будучи в отставке, Клоуз идеально подошел бы для того, чтобы помочь срежиссировать операции в Афганистане и продублировать их в Пакистане, где в качестве канала для финансирования подпольной деятельности ЦРУ и отмывания прибыли от продажи героина функционировал Международный кредитно‑коммерческий банк (МККБ) [ВССI].

Сам Афганистан через десять лет после вывода советских войск все еще раздирала жестокая междоусобная борьба. Ветераны этой войны помогали дестабилизировать ситуацию в Египте, Алжире, Филиппинах, Судане, Пакистане, Чечне, Дагестане и Саудовской Аравии. Задолго до 11 сентября они бомбардировали цели в Соединенных Штатах и объявили собственную войну «Великому Сатане». Усама бен Ладен стал настоящим пугалом для чиновников США и многих людей в западных странах только после того, как сделал карьеру строительного магната в Саудовской Аравии, имеющего тесные связи с ЦРУ. Когда пакистанские генералы пообещали саудовской династии прислать какого‑нибудь князька из королевской фамилии, чтобы возглавить священную войну, добровольцев не оказалось. Вместо этого во дворец в подобном качестве прислали Усаму. Показав себя с лучшей, по мнению «работодателей» стороны, он решил удивить своих патронов в Эр‑Рийяде и Фогги Боттом[111]. Кули заключает свой рассказ следующим советом правительству США:

«Когда вы решите начать войну против своего главного врага, сначала хорошенько посмотрите на людей, которые стоят за вами, которых вы выбрали в друзья, в союзники или наемники. Посмотрите хорошенько, чтобы увидеть, не вынули ли эти союзники свои ножи, и не вонзают ли они их в вашу собственную спину».

Его призывы вряд ли достигли ушей Збигнева Бжезинского, который ни о чем не сожалеет. После ухода СССР из Афганистана в 1989 году фактический альянс государств, которые поддерживали разные фракции моджахедов, быстро распался. Исламабад не хотел никакого правительства, которое способно было бы на глубокую реконструкцию. Он предпочел при поддержке США и Саудовской Аравии навязать стране своего собственного заложника – Гульбеддина Хекматиара (глава «Исламской партии Афганистана» и премьер‑министр Афганистана в 1994 и 1996 годах. – Прим. ред.).

В результате произошла целая серия жестоких гражданских войн, перемежающихся временным прекращениями огня, между хазарейцами, которых поддерживал Иран, Ахмад Шах Масудом, которого поддерживала Франция, и узбекским генералом Достумом, которого поддерживала Россия, и правительственными силами. Когда стало очевидно, что силы Хекматиара не в состоянии разбить врагов, пакистанская армия решила поддержать талибов, которые тренировались в религиозных школах Северо‑Западной пограничной провинции начиная с 1980 года. В 1992 году главный министр Северо‑Западной пограничной провинции сказал мне, что сомневается в том, что эти молодые фанатики из медресе смогут «освободить» Афганистан, но все оставшееся от Пакистана они определенно дестабилизируют.

Талибы были сиротами войны против русских неверных. Обученные и переправленные через границу, они должны были сражаться против мусульман, которые, как им сказали, не являются истинными мусульманами. Ахмед Рашид в своем нынешнем культовом тексте описывает талибов живо и ярко:

«Эти мальчики были совершенно не похожи на моджахедов, которых я хорошо знал в 1980‑х годах. Это были мужчины, которые могли говорить о своем племенном или клановом происхождении, с ностальгией вспоминать свои покинутые фермы и долины и рассказывать легенды и истории из афганского прошлого. Эти же мальчики были из поколения, никогда не видевшего свою страну мирной. У них не было никаких воспоминаний ни о своих старейшинах, ни о своих соседях, ни о той сложной этнической мозаике, которая была характерна в этих местах. Они упивались войной, потому что это было единственно возможное занятие, к которому они могли адаптироваться.

Примитивная вера в мессианский пуританский ислам была их единственной опорой, за которую они могли ухватиться и которая придавала их жизни какой‑то смысл»[112].

Этот лишенный корней фанатизм, бледная тень исламского космополитизма, сделал талибов более эффективной ударной силой, чем любые их локализованные недруги. Лидеры «Талибана», пуштуны по происхождению, могли быть уверены в том, что их солдаты не уступят соблазну быть верными своей нации или своему племени, что в корне подрывает военную мощь армии, хоты с этой проблемой не могли справиться левые силы в Афганистане. Когда талибы начали свое наступление с границы, измученное войной население часто приветствовало их вздохом облегчения: жители крупных городов потеряли веру во все остальные политические силы, которые после ухода Советов сражались друг с другом за власть.

Если бы режим «Талибан» просто предложил мир и хлеб, он мог бы завоевать популярность у населения на долгое время. Вскоре, однако, стало ясно, что характер режима, который талибы твердо решили установить в стране, сбивает население с толку. Женщинам вновь было запрещено работать, встречать детей из школы, а в некоторых городах даже ходить по магазинам: они были фактически заперты дома в четырех стенах. Были закрыты школы для девочек. В медресе талибов учили избегать женского общества – мужское братство было необходимым условием поддержания строгой воинской дисциплины. Это жесткое пуританское установление подавляло любое сексуальное влечение. Хотя в этом регионе гомосексуальная практика была обычным делом на протяжении веков, командиры талибов казнили своих воинов, виновных в этом «преступлении». Вне армии несогласие любого рода с режимом «Талибан» жестоко подавлялось посредством террора, который не имел себе равных ни при одном из предшествующих режимов. Убеждения талибов – это разновидность учения деобандов, которое исповедует одна из крупных сект в Пакистане, – и эта разновидность в некоторых отношениях еще более экстремальна, чем даже учение ваххабитов, поскольку даже правители Саудовской Аравии не лишили во имя Корана половину своего населения всех гражданских прав. Это одна из жалоб Усамы бен Ладена на саудовцев – они слишком мягки по отношению к отступлениям от ортодоксального ислама. Для него «эмират Афганистан» больше отвечал первоначальной философии ваххабитов, чем это богатое королевство в пустыне. Жестокость афганских мулл была осуждена суннитскими клерикалами в Ал‑Азаре (один из самых престижных институтов по изучению ислама, университет Ал‑Азар в Египте. – Прим. ред.) в Каире и суннитскими теологами в Куме. Они назвали ее позором, которым афганские муллы покрывают Пророка. Фаиз Ахмед Фаиз, отец которого провел свою молодость в афганских тюрьмах и который всегда со знанием дела говорит о Кабуле и Кандагаре, мог бы написать эти стихи об Афганистане при режиме «Талибан», находясь в тюрьме:

 

 

Похорони меня под своими тротуарами, о моя страна,

Где ни один человек сейчас не смеет идти с высоко поднятой головой,

Где истинно любящие тебя и дарующие тебе свое уважение

Идут, крадучись, в страхе за свою жизнь;

Во всем теперь новый закон и порядок,

Стены тюрем заперты, а сторожевые собаки спущены с цепи –

Негодяи являются судьями и узурпаторами власти,

Кто заступится за нас?

Где нам искать справедливость?

 

 

Где? Ну конечно же, не у главнокомандующего в Белом доме и его личного адъютанта на Даунинг‑стрит. До 11 сентября, когда женщины Афганистана подвергались гнусному преследованию, от них нечасто можно было услышать о правах человека в Афганистане. Снисходительная критика, на которую решилась Хилари Клинтон во время правления ее мужа, была в основном предназначена для того, чтобы утихомирить американских феминисток во время скандала с Моникой Левински, – чего в принципе и не требовалось, – а не для того, чтобы изменить ситуацию в Кабуле, Кандагаре или Херате, где женщины никогда еще не опускались в такую пучину страданий. Американский бизнес был менее лицемерен. Отвечая на жалобы по поводу нефтепровода, который американский нефтяной гигант «Унокал» тянул из Средней Азии через Афганистан в Пакистан, представитель этой компании объяснил, почему капитализм закрывает глаза на проблему дискриминации по половому признаку в Афганистане: «Мы не согласны с некоторыми феминистскими организациями США по вопросу о том, как “Унокал” должен реагировать на эту проблему. Мы являемся гостями в странах, которые имеют суверенные права и свои собственные политические, социальные и религиозные традиции. Уход из Афганистана не решил бы эту проблему». Но не повысил бы, конечно, показатель возврата вложенных в проект инвестиций.

Талибы не смогли бы захватить всю страну без военной и финансовой помощи Исламабада, подпитываемого, в свою очередь, Вашингтоном. Главнокомандующий талибов мулла Омар, одноглазый правитель Кабула до самой последней афганской войны, долго числился как получатель средств в платежных ведомостях пакистанского режима. Власть оказала на афганских фанатиков опьяняющее действие. У талибов была в регионе собственная цель – создание Федерации исламских республик, которая распространила бы режим «Талибан» от Самарканда до Карачи. Талибы контролировали значительную часть доходов от торговли героином, чтобы финансировать свои военные кампании на суше, но им нужен был выход к морю, и они не делали никакого секрета из своей веры в то, что Пакистан с его ядерным оружием однажды падет к их ногам.

Отношения между Пакистаном и режимом «Талибан» стали натянутыми с октября 2000 года, поводом послужила попытка Пакистана укрепить дружбу и сотрудничество между двумя странами, отправив свою футбольную команду на товарищескую встречу с Афганистаном. Когда две команды выстроились друг против друга на стадионе в Кабуле, на поле появились агенты службы безопасности и объявили, что пакистанские футболисты неприлично одеты. Пакистанцы были одеты в футбольные шорты, у некоторых, в подражание звездам европейского футбола, были длинные волосы. На афганцах же были длинные трусы ниже колен. Возможно, служба безопасности почувствовала, что голые ляжки пакистанцев потрясут моральные устои чисто мужской аудитории? Короче говоря, в тот день никакого футбола не было. Пакистанская команда была арестована, игрокам обрили головы и всех их публично выпороли, а собравшуюся на стадионе публику заставили в это время скандировать стихи из Корана. Вот такой способ выбрал мулла Омар, чтобы нанести удар Пакистану.

А потом было 11 сентября и новая война. Сначала Соединенные Штаты потребовали голову Усамы бен Ладена. Мулла Омар нагло, хотя, по сути, правильно потребовал доказательств причастности бен Ладена к терактам. Никаких доказательств представлено не было, потому что в то время ни одного такого доказательства не существовало. Затем Вашингтон напрямую пригрозил режиму «Талибан», хотя еще за неделю до начала бомбардировок министр обороны США Дональд Рамсфилд вел речи об «умеренном крыле талибов». Как только началась война, единственным серьезным вопросом был вопрос о том, сколько времени продержится Кабул.

После 11 сентября военные правители Пакистана пытались убедить «Талибан» выдать Усаму, чтобы избежать грядущей катастрофы. Им это не удалось. Более интересным был вопрос о том, удастся ли Пакистану после вывода своих собственных солдат, офицеров и летчиков из Афганистана расколоть режим «Талибан» и взять под контроль его войска, полностью зависящие от боссов в Пакистане. Это была главная цель военного режима, если он намеревался сохранить влияние на будущее коалиционное правительство в Кабуле[113]. Ему удалось установить контроль над довольно многими боевиками «Талибана». Некоторые вернулись в Пакистан. Другие получили указание сбрить бороды и присоединиться к тем политическим силам, которые торговались за власть в Кабуле.

Я никогда не верил в миф об афганской непобедимости. Правда, в XIX веке афганцы дважды разбили британцев, однако тогда еще не были изобретены вертолеты, реактивные бомбардировщики и управляемые ракеты. Советская армия была разбита благодаря массированной военной и экономической помощи, предоставленной Соединенными Штатами, и прямой военной интервенции из Пакистана.

Мнение, что режим «Талибан» может сопротивляться нападению Запада, было смехотворно. Фактически, вскоре после начала бомбардировок, я предположил в статье в «Гардиан»:

«Бомбардировки Соединенными Штатами Кабула и Кандагара не повлияют на боевую мощь талибов или специальной бригады бен Ладена, состоящей из боевиков‑арабов. Тем не менее талибы будут успешно окружены и изолированы. Поражение режима неизбежно. Против него выступают граничащие с афганистаном государства – Пакистан и Иран. Вряд ли режим продержится больше двух недель».

Что же до предполагаемой цели этой операции, то есть захвата Усамы бен Ладена, ее осуществление может оказаться не таким легким, как кажется. Он хорошо защищен и скрывается в горах Памира, а поскольку у него были три недели, чтобы продумать свои действия, он, скорее всего, бесследно исчезнет. Но победу все‑таки провозгласят. Запад будет полагаться на короткую память своих граждан. Однако давайте все‑таки предположим, что бен Ладен пойман и убит. Насколько это поможет «войне против терроризма»? Другие люди непременно решат подражать событиям 11 сентября другими способами.

Укрепление в Афганистане нового режима, особенно подчиняющегося Западу, будет нелегким делом, принимая во внимание местное и региональное соперничество. Первая попытка была сделана после долголетней гражданской войны моджахедов, последовавшей за коллапсом режима НДПА. В марте 1993 года король Саудовской Аравии и правительства Пакистана и Ирана объединили воюющие исламистские группировки. Подробный, но половинчатый план конституционных преобразований, основанный на разделении властей и создании национальной армии, которая должна быть хорошо вооружена, официально одобрил Исламабад. Было также одобрено и назначение избирательной комиссии для подготовки выборов в Великую конституционную ассамблею, которая должна принять новую конституцию. Несмотря на то что соперничавшие военные вожди, находясь в одном помещении, с трудом скрывали свое отвращение друг к другу, премьер‑министр Пакистана Наваз Шариф был так возбужден своим собственным успехом, что предложил, чтобы все они вместе полетели в Мекку и скрепили свое соглашение в самом святом для мусульман городе. Военные вожди – лидеры девяти групп моджахедов, – довольно заулыбались и поднялись на борт самолета. Соглашение в Мекке было надлежащим образом подписано в присутствии короля Фахда (король Саудовской Аравии), которой был в то время compos mentis[114]. Наваз Шариф заявил, что история и Аллах никогда не простят того, кто нарушит подписанное в Мекке соглашение. Однако это не помогло. Не успели они вернуться в Афганистан, как между основными группировками началась борьба. Генерал пакистанской армии Сиед Рафакат представил интересное, хотя и необычное объяснение причин этой гражданской войны:

 

«Пять несчастий, одно за одним, появились из священного чрева джихада: ослабление афганского самосознания, повышенное внимание к этническому происхождению, возникновение сектантства, культ военной диктатуры и привычка иностранных держав вмешиваться во внутренние дела Афганистана. Первое подорвало национальное самоуважение афганцев».

 

 

Из «священного чрева» джихада выскользнуло гораздо больше зол: привычка к постоянному поступлению наличных, оружия и героина. Поступление первого и второго прекратилось, как только СССР потерпел поражение в афганской войне. Поступление героина не прекратилась, и все группы моджахедов были в той или иной степени вовлечены в нее: выращивали, производили, распределяли этот наркотик. Пути доставки у разных фракций были различны. Пуштуны использовали пакистанский порт Карачи. Хазарейцы и таджики решили, что проще сотрудничать с мощной русской мафией, которая контролировала распределение героина во всех бывших советских республиках и имела в Албании, а впоследствии и в Косово, колоссальные базы для снабжения Европы. Соперничество между группами моджахедов было основано не столько на этнической вражде, сколько на простой жадности. Когда режим «Талибан» заключил в 2000 году сделку с Соединенными Штатами и согласился сжечь под их контролем свои маковые поля в обмен на 43 миллиона долларов, их конкуренты в НАТО были счастливы. Теперь они стали монополистами. Российская мафия блистательно разгромила пакистанских торговцев героином.

Старых военных диктаторы, которые собирались в Мекке в 1993 году и в Бонне в 2001 году, не было видно. Некоторые умерли. Другие предпочли остаться дома. На этот раз их представители, после тщательной проверки западными разведками и отбора ветераном‑посредником из ООН Лахдаром Брахими, одетые в аккуратные европейские костюмы, были безумно рады в угоду своим новым хозяевам декламировать риторические фразы. В Мекке они благодарили всемогущего Аллаха за свою победу над неверными. На этот раз они благодарили «неверных» за свою победу над «плохим семенем Ноя» и «мнимыми мусульманами». Сейчас они говорили медовыми голосами об «одной стране и одной нации, которая, умиротворив сама себя, уверенно движется к модернизации и не представляет никакой угрозы для своих соседей».

Мать Наполеона, когда придворные льстецы поздравляли ее с тем, что у нее так много детей, получивших европейские троны, кисло отвечала: «А надолго ли это?»

Факты таковы: ситуация в Афганистане нестабильна по своей сути. Только фантасты могут предполагать обратное. Мнение, что Афганистан в его настоящем виде может просуществовать несколько лет, смехотворно. В освобожденном Кабуле уже началась скрытая борьба, хотя открытых стычек избегают. Слишком многое поставлено на карту. Запад наблюдает. Деньги обещаны. Путин и Хатами настаивают на осторожности. Но эта дамба прорвется, и скорее рано, чем поздно. Бывший сотрудник ЦРУ Хамид Карзай всегда может работать в Северной Америке или Европе модельером и создавать роскошные одежды в роскошном стиле, проконсул США Залмай Халилзад может вернуться в Белый дом или на работу в «Унокал». А что же делать вымирающему и страдающему народу Афганистана? Как только морская пехота США уйдет, с головой бен Ладена или без нее, альянс обнаружит, что денег на что‑либо другое, кроме войны, нет. Бойскаутская болтовня Америки о том, что «мы переделываем мир», предназначена для домашнего употребления. В Афганистане или Косово школы, больницы и жилые дома не вырастут из‑под земли с приходом весны, да и с приходом следующей тоже. Я боюсь, что эта история также еще не закончена.

 

18

Кашмирская история

 

В долине Кашмира веют смертоносные ветра. Смерть блуждает по региону в разных обличьях, иногда в индийской военной форме, иногда – принимая облик бородатых мужчин, говорящих на языке джихада, вооруженных и присланных сюда Пакистаном. Аллах и Смерть сливаются воедино. Незримое присутствие ядерных ракет не позволяет расслабиться ни одной из сторон. Кашмир, попавший в эту ловушку «между двух огней», задыхается. Впавшие в депрессию и измотанные десятилетиями насилия, многие кашмирцы стали ко всему безразличны. Красоты весны и лета проходят мимо них незамеченными. Боясь даже думать о будущем, люди предпочитают жить настоящим. Угнетенные ситуацией, в которую попали, они молчат на публике и говорят правду шепотом. Они боятся, что Кабул двинет войска в Шринагар и во имя косной религиозности запретит поэзию и музыку, объявит нарушением закона появление женщин на людях без чадры, закроет университет и установит диктатуру священнослужителей. Трудно представить себе Кашмир во власти режима «Талибан», но когда‑то также трудно было представить в этой роли Афганистан. Сложная и непредсказуемая комбинация обстоятельств дает иногда врагам света шанс победить. Если только не…

Я думал об этом в прекрасный октябрьский вечер в Нью‑Йорке в те дни, когда подходил к концу срок президентства Клинтона, размышляя, есть ли какая‑либо альтернатива для ситуации «между двух огней» и что Империя может предложить своим сатрапам из Юго‑Восточной Азии. Но сейчас эта страна была поглощена своей собственной избирательной кампанией.

Спускаясь по 8‑й авеню в поисках места, где можно подкрепиться, я остановился между 40‑й и 41‑й улицами, привлеченный мерцающей неоновой вывеской: «К‑А‑Ш‑М‑И‑Р».

Неоновая стрелка свидетельствовала о наличии в подвале закусочной‑забегаловки. Я решил рискнуть. К примитивной зоне приема пищи примыкало продолжение в виде приподнятой деревянной платформы. Табличка на стене гласила, что это Джинна‑холл, торжественно открытый в 1996 году премьер‑министром Пакистана Навазом Шарифом. Я спросил молодую женщину, видимо из Кашмира, сидящую за кассой, возможно ли, что это был тот самый Наваз Шариф, который сидел в то время в пакистанской тюрьме по обвинению в коррупции и убийствах. Она улыбнулась, но не ответила. Вместо этого она обратила свой взор на «Джинна‑холл», где происходил какой‑то митинг. Почти все места были заняты, там расположились около двадцати мужчин из Юго‑Восточной Азии и одна белая женщина. В «президиуме» за отдельным столом сидели бородатые мужи в традиционных мешковатых брюках и длинных рубахах. Я посочувствовал одному из них. Пораженный жуткой чесоткой, обычной у мужчин‑прачек, он был занят своим персональным «джихадом» и весь вечер неприлично чесался.

Выступал чисто выбритый белый американец и просто фонтанировал словами. По жестам и ходульной риторике в нем можно было угадать политика, который мог бы принадлежать к любой партии. Он оказался конгрессменом‑демократом, «другом народа Кашмира». Недавно вернувшийся из поездки по стране, он был «глубоко тронут» страданиями, свидетелем которых стал, и теперь убеждал присутствующих, что «мировые лидеры просто обязаны заняться этой проблемой». Бородачи молча кивали, без сомнения вспоминая ту помощь, которую мировые лидеры оказали Кабулу и Косово. Конгрессмен сделал паузу. Он не хотел вводить этих людей в заблуждение: то, что предлагалось, было не «гуманитарной войной», а неофициальным Кемп‑Дэвидом. «Здесь не нужны даже Соединенные Штаты, – продолжал он, – здесь нужен какой‑нибудь великий человек. Это мог бы быть Нельсон Мандела… или Билл Клинтон».

На бородачей это заявление не произвело никакого впечатления. Один из немногих безбородых мужчин в аудитории поднялся и обратился к конгрессмену. «Пожалуйста, честно рассейте наши тревоги, – попросил он. – В Афганистане мы помогали вам разбить Советскую армию. Вы нуждались в нас тогда, и мы были вам верны. Теперь вы бросили нас ради Индии. Г‑н Клинтон поддерживает Индию, а не права человека в Кашмире. Разве так обращаются со старыми друзьями?»

Конгрессмен издал несколько сочувственных звуков и даже пообещал поставить Клинтону на заметку то, что он не был «настойчивым в вопросе о правах человека в Кашмире». Он зря старался. Поднялся бородач и спросил, почему правительство США предало их. Это повторение раздражило конгрессмена. Он обиделся, пожаловавшись на то, что на митинге присутствуют только мужчины. Почему не присутствуют жены и дочери этих мужчин? Бородачи остались пассивными. Почувствовав необходимость глотнуть свежего воздуха, я решил уйти. Когда я поднимался по лестнице, конгрессмен опять изменил тему разговора, рассказывая теперь о замечательной красоте каширской долины, которую он недавно посетил.

Черт с ней, с красотой, подумал я, прекратите убийства. Знал ли конгрессмен или внимавшие ему бородачи о бурном прошлом Кашмира – как исламском, так и неисламском? Знали ли они, что правители династии Великих Моголов при строительстве империи никогда не считали религию краеугольным камнем? Знали ли они о сильных женщинах, которые боролись с правителями в прошлом, или о том, почему Кашмир был продан Ост‑Индской компанией местному правителю за жалкие гроши? И почему все это так плохо кончилось? Могли ли бородачи представить себе, что Империя начнет интервенцию в Шринагар и превратит его в Сараево, оккупированное войсками западных стран, в то время как Индия и Китай спокойно будут наблюдать за этим со стороны? Верят ли они в то, что в один прекрасный день «религиозный» Пакистан применит ядерные ракеты, чтобы освободить их?

«Все здания в Кашмире деревянные, – писал в своих мемуарах могольский император Джахангир в марте 1622 года. – Их делают двух‑, трех‑ и четырехэтажными и покрывают земляными крышами, сажают луковицы черных тюльпанов, которые цветут год за годом с приходом весны, и это необычайно красиво. Эта традиция является особенностью народа Кашмира. В этом году в садах дворца и на крыше самой большой мечети тюльпаны цвели просто роскошно…» Описывая озера и водопады, розы, ирисы и жасмин, он называет эту долину «страницей, которую нарисовал карандашом созидания художник судьбы».

Первые мусульманские завоеватели вторглись в Кашмир в VIII веке и потерпели поражение от гималайцев. Воины пророка решили, что спуститься по южным склонам гор в долину невозможно. Победу они одержали через пять веков, в результате дворцового переворота. Буддистский вождь Ринчана из соседнего Ладакха, который и осуществил этот переворот, искал убежища в Кашмире, он принял ислам под руководством некоего суфия с приятно звучащим именем Бюль‑Бюль («Соловей») Шах. От обращения в ислам Ринчаны никому не стало бы ни жарко, ни холодно, не будь турецких наемников, из которых состояла элитная гвардия правителя, преданность которых только возросла, поскольку их господин стал их братом по вере. Однако они поклялись подчиняться только самому правителю, а не его преемникам, так что, когда Ринчана умер, власть захватил лидер наемников Шax Мир и основал первую мусульманскую династию, правившую Кашмиром семьсот лет.

На население, однако, повлиять было нелегко, и, несмотря на политику насильственного обращения, большинство кашмирцев приняли ислам только на исходе XV века, когда подходило к концу правление Зайн‑аль‑Абидина. Фактически, правитель Зайн‑аль‑Абидин в порыве вдохновения положил конец насильственному обращению индийцев и издал декрет, что те, кого обратили в ислам силой, могут вернуться к собственной вере. Он даже давал индийцам субсидии, предоставив им возможность вновь отстроить храмы, которые были разрушены во времена их отцов. Различным этническим и религиозным группам все‑таки не разрешалось вступать в смешанные браки, но они научились мирно жить бок о бок друг с другом. Зайн‑аль‑Абидин организовывал поездки в Иран и Центральную Азию, чтобы его подданные могли обучиться переплетению книг и резьбе по дереву, а также ковроткачеству и изготовлению шалей. Отсюда берет начало производство знаменитых кашмирских шалей. К концу его правления большинство населения добровольно перешло в ислам, и количественное соотношение мусульман и немусульман с тех пор остается практически постоянным – 85 к 15.

После смерти Зайн‑эль‑Абидина династия пришла в упадок. Несмотря на преемственность, негодные правители и бесконечные интриги знати проложили дорогу новым завоеваниям. В конечном итоге могольское завоевание в конце XVI века, вероятно, было воспринято большинством людей с облегчением. Землевладельцев и их слуг сменили представители государственной администрации империи Великих Моголов, которые управляли страной гораздо эффективнее. Они реорганизовали торговлю, производство шалей и сельское хозяйство страны. С другой стороны, оставшиеся без местных покровителей кашмирские поэты, живописцы и писцы покинули долину в поисках должностей при дворах императоров из династии Великих Моголов в Дели и Лахоре, и центр культурной жизни страны переместился туда.

Это было тем более печально, что совпало с расцветом кашмирской культуры. Зуни, жена султана Юсуфа, была крестьянкой из селения Цандагар, некий мистик‑суфий был очарован ее голосом. Под его руководством она выучила персидский язык и начала писать собственные песни. Проходя однажды по полям со своей свитой, Юсуф‑шах, услышав ее голос, также был поражен. Он взял ее ко двору и предпочел многим другим. Итак, Зуни вошла во дворец как королева и взяла себе имя Хабба Хатун («Любимая женщина»). Она писала:

 

 

«Я думала, что не отказываю себе в удовольствии поиграть, и потеряла себя.

О, ради того дня, который умирает!

Дома я была в уединении, никому не известна,

Когда я покинула дом, моя слава распространилась далеко,

Святые люди сложили все свои добродетели к моим ногам.

О, ради того дня, который умирает!

Моя красота была как склад, полный редких товаров,

Которые притягивали мужчин из всех четырех кварталов;

Теперь мое богатство пропало, я не имею никакой цены:

О, ради того дня, который умирает!

Люди моего отца были высокого положения,

Я стала известна как Хабба Хатун:

О, ради того дня, который умирает!»

 

 

Хабба Хатун придала кашмирскому языку литературную форму и поощряла синтез персидских и индийских музыкальных стилей. Она ввела моду для женщин носить множество украшений и возродила черкесский обычай татуировать лицо и руки специальными красками и порошками. Священники были в ярости, они видели в Зуни создание Иблиса, или Сатаны, кроме того, она общалась с богохульным распущенным суфием. Однако пока Юсуф‑шах оставался на троне, Хабба Хатун была неприкасаема. Она насмехалась над претензиями духовенства, защищала мистические течения в исламе и сама сравнивала себя с цветком, который цветет на плодородной почве и которой нельзя вырвать с корнем.

Хабба Хатун была королевой, когда в 1583 году император из династии Великих Моголов Акбар послал своего любимого генерала захватить королевство Кашмир. Никакого сражения не было: Юсуф‑шах поскакал в военный лагерь моголов и капитулировал без борьбы, потребовав для себя только права сохранить трон и чеканить монету со своим изображением. Вместо этого его арестовали и отправили в изгнание. Кашмирская знать, разозленная предательством Юсуф‑шаха, посадила на трон его сына Якуб‑шаха, но тот был слабым и несдержанным молодым человеком. Он поссорил суннитское и шиитское духовенство, а вскоре Акбар прислал крупный экспедиционный корпус, Который летом 1588 года взял Кашмир. Осенью император Акбар сам явился посмотреть на знаменитые цвета долины.

После того как Акбар отправил мужа Хаббы Хатун в изгнание, ее жизнь круто изменилась. В отличие от двух сильных королев X века, Суганды и Диды, которые поднялись на трон в качестве регентш, Хаббу Хатун выгнали из дворца. Сначала она нашла убежище у суфия, а со временем начала ходить из селения в селение и пела свои песни; в ее голосе зазвучала меланхолия угнетенного народа. Нет никаких данных о том, когда и где она умерла, однако в середине прошлого столетия была обнаружена могила, которая считается местом ее успокоения, – но женщины, оплакивающие исчезновение молодых мужчин, убитых индийской армией или «добровольцами», которые ведут «священный джихад», до сих пор поют песни на ее стихи:

 

 

Кто сказал ему, где я живу?

Почему он оставил меня в такой муке?

Я, несчастная, полна тоски по нему.

Он взглянул на меня через окно,

Он, который так красив, как мои серьги;

Он заставил мое сердце волноваться:

Я, несчастная, полна тоски по нему.

Он взглянул на меня через щель в крыше,

Запел, как птица, чтобы я могла взглянуть на него,

Потом, мягко ступая, исчез из виду:

Я, несчастная, полна тоски по нему.

Он взглянул на меня, когда я набирала воду,

И я увяла, как алая роза,

Мои душа и тело были объяты пламенем любви:

Я, несчастная, полна тоски по нему.

Он взглянул на меня при свете ущербной луны пред рассветом,

Выслеживал меня, как одержимый.

Почему я пала так низко?

Я, несчастная, полна тоски по нему.

 

 

Хабба Хатун исповедовала мистическое направление в исламе, находящееся под сильным влиянием суфиев, использующее доисламскую практику. Эта традиция до сих пор сильна в деревне, чем и объясняется равнодушие кашмирцев к более ортодоксальным и воинственным формам этой религии.

Могольские императоры перебрались в свои новые владения. Сын Акбара, Джахангир, перестал бояться смерти, поскольку превзойти красоты Кашмира мог только Рай. Пока его жена и ее брат следили за управлением империей, он размышлял о том, как ему повезло, что он покинул равнины Пенджаба. Он проводил время, покуривая опиум, пробуя сок кашмирского винограда, и разбивал сады вокруг природных источников, так, чтобы в воде, которая каскадами лилась по специально проложенным каналам, можно было видеть отражение восходящего и заходящего солнца. «Если на земле есть рай, то вот он, вот он, вот он», – писал он, перефразируя известный персидский куплет.

К XVIII веку начался медленный упадок исперии Великих Моголов, и кашмирская знать попросила жестокого правителя Афганистана Ахмед‑шаха Дуррани освободить их страну. Дуррани исполнил их просьбу в 1752 году, обложив страну двойными налогами и преследуя шиитское меньшинство с такой фанатической энергией, что шокировал кашмирскую знать. Пятьдесят лет правления афганского шаха были отмечены постоянными стычками между суннитами и шиитами.

Однако худшее было впереди. В 1819 году воины предводителя сикхов Ранджита Сингха, уже одержавшие победы в Северной Индии, взяли Шринагар. Не было никакого сопротивления, стоящего упоминания. Кашмирские историки считают 27‑летнее правление сикхов, которое последовало за этой победой, самым страшным бедствием, когда‑либо постигавшим страну. Главная мечеть в Шринагаре была закрыта, другие стали собственностью государства, было запрещено забивать коров, а бремя налогов вновь стало невыносимым. В отличие от могольских правителей, Ранджит Сингх обложил налогами бедняков. Массовое обнищание привело к массовой эмиграции. Кашмирцы бежали в большие города Пенджаба: Амритсар, Лахор и Равалпинди. Эти города стали новыми центрами кашмирской жизни и культуры. Одним из многих положительных последствий этой эмиграции стало то, что кашмирские повара значительно улучшили местную кухню.

Сикхское правление не продлилось долго, ибо у границ Кашмира стояли новые завоеватели. Вероятно, развернулось самое замечательное предприятие в истории торгового капитализма на индийском субконтиненте. Наделенная британским и голландским государствами правом содержать армию, Ост‑Индская компания начала быстро продвигаться вперед со своей базы в Калькутте и после сражения при Плассей в 1757 году захватила всю Бенгалию. В течение нескольких лет император из династии Великих Моголов в форте Дели был на содержании компании, войска которой продвигались на запад, решив отобрать у сикхов Пенджаб. Первая англо‑сикхская война в 1846 году закончилась победой Ост‑Индской компании, которая по Амритсарскому договору приобрела Кашмир. Однако, обнаружив, какой там царит хаос, быстро продала его за 7,5 млн рупий правителю соседнего Джамму, которой обложил кашмирцев крайне свирепыми налогами. Когда после восстания в 1857 году диктат Ост‑Индской компании сменило прямое правление из Лондона, реальная власть в Кашмире и других княжествах перешла к британскому представителю: в эту тихую имперскую заводь обычно направляли новичков из колледжа в Хэйлибери.

Кашмир при догранских правителях жестоко пострадал. После развала государства Моголов была вновь введена барщина, и крестьяне снова получили статус крепостных. Невероятная история, которую в 1930‑е годы рассказали кашмирские интеллектуалы, чтобы привлечь внимание к положению крестьян, связана с покупкой махараджей «кадиллака». Когда его величество приехал на этой машине в Пехалгам, восхищенные крестьяне окружили автомобиль и усыпали его капот свежей травой. Махараджа соизволил заметить их присутствие и даже разрешил потрогать автомобиль. Некоторые крестьяне начали плакать. «Почему вы плачете?» – спросил их правитель. «Мы расстроились, – ответил один из плачущих, – потому что ваше новое животное отказывается есть траву».

XX век, добравшись в конце концов до кашмирской долины, принес новые ценности: свободу от иностранного правления, пассивное сопротивление, право создавать профсоюзы и даже социализм. Молодые кашмирцы, получившие образование в Лахоре и Дели, возвращались домой с решимостью вынуть свою страну из удавки махараджи и его колониальных патронов. Когда мусульманский поэт и философ Икбал, сам кашмирец по происхождению, посетил в 1921 году Шринагар, он написал куплет, быстро распространившийся по стране и подогревший возмущение рабочих:

 

 

От жгучего зимнего холода дрожит голое тело того,

Чье мастерство помогло укутать богатых в королевские шали.

 

 

Кашмирские рабочие в первый раз вышли на забастовку весной 1924 года. Пять тысяч рабочих государственной шелковой фабрики потребовали повышения зарплаты и увольнения нечестного клерка. Руководство согласилось на небольшое повышение, однако арестовало лидеров протестующих. Тогда рабочие продолжили забастовку. При поддержке британского представителя одурманенный опиумом махараджа Пратап Сингх ввел войска. Рабочие‑пикетчики были жестоко избиты, предполагаемые зачинщики забастовки уволены с «волчьим билетом», а главный организатор акции посажен в тюрьму и замучен до смерти.

Через несколько месяцев группа ультраконсервативной мусульманской знати в Шринагаре послала вице‑королю Индии, лорду Ридингу, меморандум с протестом против жестоких репрессий:

 

«Были присланы войска, и бедные, беспомощные, невооруженные и миролюбивые труженики были подвергнуты самому негуманному обращению, на них нападали со штыками, пиками и другим оружием… Мусульмане Кашмира сегодня находятся в жалком положении. Их образованием прискорбно пренебрегают. Хотя они составляют 96 % населения региона, уровень их грамотности составляет всего 0,8 %… До сих пор мы терпеливо сносили равнодушие государства к нашим горестям и нашим требованиям и его произвол по отношению к нашим правам, но наше терпение и покорность имеют пределы».

 

 

Вице‑король направил эту петицию махарадже, который разгневался. Ему нужна была «попытка подстрекательства к бунту», но у британской администрации не было оснований для репрессий. Поэтому, чтобы бросить махарадже кость, было приказано немедленно депортировать организатора петиции Саададдина Шавла. Ничего не изменилось, даже когда несколько лет спустя махараджа умер, и его заменил племянник, Хари Сингх. Новый, назначенный с одобрения британцев главный министр Кашмира, Альбион Баннерджи, нашел ситуацию нетерпимой. Расстроенный своей неспособностью провести, даже простейшие реформы, он ушел в отставку. «Мусульманское население, составляющее большинство, – заявил он, – абсолютно неграмотно, страдает от бедности и очень плохих экономических условий жизни, особенно в деревнях; им управляют фактически как бессловесным скотом».

В апреле 1931 года полиция вошла в мечеть в Джамму и прервала пятничную хутбу, которая следует за молитвами. Шеф полиции объявил, что ссылки в Коране на Моисея и фараона, которые процитировал проповедник, равносильны подстрекательству к бунту. Это была исключительная глупость, которая неизбежно привела к новой волне протестов. В июне самый большой митинг, который когда‑либо видели в Шринагаре, при шумном одобрении народа выбрал одиннадцать представителей, чтобы они возглавили борьбу против национального и колониального угнетения. Среди этих избранных был Шейх Абдулла, сын торговца шалями, который определил жизнь Кашмира на следующие полвека.

Один из самых малоизвестных ораторов этого митинга, Абдул Кадир, которой работал дворецким в домах европейцев, был арестован за то, что назвал Догранскую династию «династией кровопийц», которая «истощила энергию и ресурсы всего нашего народа». В первый день суда над Кадиром тысячи демонстрантов собрались у здания тюрьмы и потребовали, чтобы им дали возможность присутствовать на заседаниях. Полиция открыла огонь, убив 21 человека. Шейх Абдулла и другие политические лидеры были арестованы на следующий день. Это было рождение кашмирского национализма.

В то же время на Французской Ривьере Тара Деви, четвертая жена распутного и бесплодного махараджи Хари Сингха, который избавился от своих трех предыдущих жен под предлогом того, что они не родили ему детей, родила мальчика, Каран Сингха. На шринагарских базарах каждый второй утверждал, что является отцом этого «прямого наследника». Чтобы отпраздновать прибытие наследника в Шринагар народу щедро подарили целых пять дней отдыха. Через несколько недель вспыхнуло народное волнение, подогреваемое, помимо всего прочего, памфлетами о нехватке у махараджи сексуальной силы. Власти санкционировали введение публичной порки, но было слишком поздно. Кашмир нельзя было больше удержать от страстного стремления к независимости, охватившего весь Индостан. Вице‑король дал махарадже указание освободить из заключения националных лидеров, которых ликующая толпа на плечах пронесла по улицам Шринагара. Наследника Каран Сингха родили зря; он так никогда и не унаследовал владения своего отца. Через много лет он написал об отце:

«Он не умел проигрывать. Любая, даже самая маленькая, неудача в стрельбе или рыбной ловле, в игре в поло или на скачках ввергала его в мрачное настроение, которое продолжалось целыми днями. А это неизбежно приводило к тому, что получило название мукаддам, то есть к длительному расследованию якобы нерадения или плохого поведения некоторых невезучих молодых представителей обслуживающего персонала или прислуги… Здесь был авторитет без великодушия; власть без сострадания».

 

После освобождения из тюрьмы Шейх Абдулла и его коллеги занялись созданием политической организации, способной объединить мусульман и немусульман. Всеобщая конференция мусульман Джамму и Кашмира была основана в Шринагаре в октябре 1932 года, и Абдулла был избран ее президентом. Немусульманами в Кашмире были главным образом индуисты, среди которых преобладали пандиты, то есть брахманы высшей касты, которые смотрели на мусульман, сикхов и индусов низших каст сверху вниз, а на своих хозяев из колониальной администрации – снизу вверх, как раньше на представителей администрации Моголов. Британцы обычно назначали пандитов на руководящие административные должности, так что вместо двух врагов мусульмане видели одного. Абдулла, хотя и был ученым знатоком Корана, в политике решительно придерживался светских позиций. Индуисты, вероятно, составляли подавляющее меньшинство населения, однако Абдулла знал, что если игнорировать или преследовать брахманов, то это роковым образом скажется на интересах Кашмира. Мусульмане под предводительством Мирваиза Юсуф‑шаха отделились, обвинив Абдуллу в том, что тот слишком мягок по отношению к индуистам, а также к тем мусульманам, которых ортодоксы считали еретиками. Раскол был неизбежен. Из всеиндийского кашмирского комитета в Лахоре прислали довольно злой плакат, адресованный Икбалом «бессловесным мусульманам Кашмира».

Шейх Абдулла, на которого больше не давили ортодоксы, склонялся в сторону социал‑революционного национализма, сторонником которого был также Неру. Он был не единственным мусульманским лидером, разделявшим эти взгляды: Хан Абдул Гаффар‑хан из Северо‑Западной пограничной провинции, Миан Ифтихаруддин из Пенджаба и Маулана Азад из Объединенной провинции решили сотрудничать с Индийским национальным конгрессом, а не с Мусульманской лигой, однако этого было недостаточно, чтобы отвратить от нее большинство образованных городских мусульман.

Мусульмане завоевали Индию. Они считали, что их религия намного превосходит идолопоклонство индуистов и буддистов. Основная масса индийских мусульман была тем не менее обращена в ислам: одни силой, другие – добровольно, в поисках спасения от безжалостной кастовой системы, особенно в Кашмире и Бенгалии. Таким образом, вопреки самому себе ислам в Индии, равно как в Азии, Китае и на Индонезийском архипелаге, подвергался влиянию местных религий. Мусульманским святым поклонялись так же, как индуистским богам. Святые и аскеты нашли свое место в индийском исламе. Пророка Мухаммеда стали считать святым. В Кашмире широко распространился буддизм, и буддистское поклонение реликвиям тоже перешло в ислам, так что сегодня Кашмир является обладателем одной из самых священных мусульманских реликвий – пряди волос пророка Мухаммеда. Коран отрекается от некромантии, чудес и знамений, но эти предрассудки и сейчас еще остаются важной принадлежностью субконтинентального ислама. У многих мусульманских политиков до сих пор есть любимые астрологи и предсказатели.

Мусульманский национализм в Индии был продуктом изменившегося соотношения сил: пока от рук британцев не пала империя Великих Моголов, мусульмане более пятисот лет составляли правящий класс, с исчезновением в Дели могольского двора и культуры, центром которой он являлся, они стали просто религиозным меньшинством, которое индуисты ставили ниже самой низшей касты. Решительный отказ от синтеза персидской и индийской культуры, который здесь сложился, сильно обеднил местное население – как писцов и поэтов, так и торговцев и ремесленников, которые процветали при мусульманских дворах. Поэт Акбар Аллахабади (1846–1921) стал глашатаем обездоленных мусульман Индии, заявив об упадке мусульманского сообщества:

 

 

Англичанин счастлив, он владеет аэропланом,

Индус удовлетворен, он контролирует всю торговлю,

А мы – пустые барабаны, питающиеся божьей милостью,

Крошками от печенья и пеной от лимонада.

 

 

Разгневанные и озлобленные лидеры мусульман потребовали, чтобы верующие объявили Шейху Абдулле, «этому неверному», джихад и бойкотировали все, что с ним связано. Главным результатом всего этого стал почти необратимый спад уровня образования мусульман и интеллектуальной мусульманской жизни. В 1870‑е годы Сиед Ахмад Хан, призывая к компромиссу, предупреждал мусульман, что их добровольная изоляция будет иметь ужасные экономические последствия. Надеясь убедить их оставить религиозные школы, где учеников заставляли заучивать наизусть Коран на языке, которого они не понимали, в 1875 году он основал в Алигархе мусульманский Англо‑Восточный колледж, который стал прообразом мусульманского университета. Мужчин и женщин со всей Северной Индии посылали обучаться там на английском языке, а также на языке урду.

Именно в этом колледже в конце 1920‑х годов был студентом Шейх Абдулла. Руководители колледжа не поощряли занятия мусульман политикой, но к тому времени, когда в Алигарх прибыл шейх Абдулла, студенты уже разделились на либеральный и консервативный лагеря, и избегать споров о религии, национализме и коммунизме стало трудно. Даже самые твердолобые из студентов – обычно выходцы из семей землевладельцев – принимали в них участие. Большинство мусульман‑националистов из Алигархского университета тяготели к Индийскому национальному конгрессу, а не Мусульманской лиге, основанной Ага‑ханом от имени вице‑короля.

Чтобы продемонстрировать свою приверженность светской политике Шейх Абдулла пригласил в Кашмир Неру. Неру, предки которого были кашмирскими пандитами, привез с собой Абдул Гаффар‑хана, получившего прозвище «Ганди границ». Все три лидера выступали страстно и красиво и умело использовали настроение взволнованных рабочих, интеллигенции, крестьян и женщин, собравшихся на митинг. Самое большое удовольствие визитерам, однако, доставляли праздные прогулки в старых садах эпохи Моголов. Неру, как и многие другие, внес свой вклад в описание красот кашмирской долины:

«Какова невыразимо прекрасная женщина, красота которой уже почти не принадлежит ей самой и не вызывает желания, таков был и Кашмир во всей своей женственной красоте – и реки, и долины, и озера, и полные грации деревья. Спустя некоторое время можно увидеть еще один аспект этой волшебной красоты, красоты мужественной – и крутых гор, и обрывов, и покрытых снегами пиков, и ледников, и мощных потоков, свирепо обрушивающихся на распростертую внизу долину. Эта красота имела сотни ликов и бесчисленное множество выражений; иногда эти лики улыбались, иногда были печальны и полны горечи… я наблюдал это зрелище, иногда само его очарование было почти непереносимо, и у меня замирало сердце… Мне казалось, что это как сон, как мечта, как надежды и желания, которые переполняют нас и так редко находят свое воплощение. Это было как мое возлюбленное лицо, которое видишь во сне и которое исчезает при пробуждении».

 

Шейх Абдулла обещал освобождение от правления махараджи и клялся провести земельную реформу. Неру проповедовал добродетели упорной борьбы против Британской империи и утверждал, что социальную реформу можно провести только после ухода британцев; Гаффар‑хан рассуждал о необходимости борьбы масс и убеждал кашмирцев развеять свои страхи по ветру: «Вы, живущие в долинах, должны научиться подниматься на самые высокие вершины».

Неру знал, что им оказывают такое почтение главным образом потому, что с ними Абдулла. Теперь эти два человека были прочно соединены политической связью, независимо от их собственных политических взглядов. Абдулла был мусульманином скромного происхождения; его мировоззрение оставалось провинциальным, а политические взгляды в основном определялись отвращением к страданию и социальной несправедливости, и он сам это осознавал. Неру, учившийся в Хэрроу и Кембридже, как личность возвышенная, осознавал собственное интеллектуальное превосходство и редко был подвержен страху или зависти, но не выносил глупцов. Он был интернационалистом левого толка и убежденным антифашистом. Именно связи между этой парой оказались жизненно важными для Кашмира, когда в 1947 году субконтинент захлестнул сепаратизм.

В наследство от эпохи Великих Моголов мусульманам Индии, стремившимся компенсировать недостаток реальной власти, досталась привычка награждать своих лидеров забавными титулами, раздражающими последних. Так, Шейх Абдулла стал именоваться Шер‑и‑Кашмир («Лев Кашмира»), а его жена Акбар Джехан – Мадри‑и‑Мехарбан («Добрая мать»). «Лев» находился в зависимости от «Доброй матери», поскольку она производила впечатление на визитеров, принимала их во время частых отлучек супруга в тюрьму и давала мужу разумные политические советы. Акбар Джехан была дочерью владельца гостиниц австро‑швейцарского происхождения по фамилии Неду и кашмирской молочницы. Семейство Неду прибыло в Индию в начале прошлого столетия и вложило свои сбережения в великолепную гостиницу «Неду» в Лахоре, позднее появились их гостиницы в Шринагаре и Пуне. Гарри Неду был бизнесменом, его братья – Уилли и Уолли – предпочли карьеру лакея и альфонса, а сестра Инид взяла на себя поставку продуктов, ее кондитерские изделия в принадлежавшем семейству лахорском отеле считались «не хуже европейских».

Гарри Неду в первый раз заметил Мир Ян, когда она принесла молоко на его дачу в Гульмарге. Он был сражен на месте, однако она‑оказалась весьма недоверчивой. «Я, может быть, и бедная, – сказала она ему на той же неделе, – но я не продаюсь». Гарри поклялся, что у него самые серьезные намерения, что он любит ее и хочет на ней жениться. «В таком случае, – рассердившись, колко заявила она, – вы должны принять ислам. Я не могу выйти замуж за неверного». К ее изумлению, Гарри так и сделал, и в свое время у них появилось двенадцать детей (из которых выжили только пятеро). Воспитанная как истинная мусульманка, их дочь Акбар Джехан была пансионеркой в монастыре Иисуса и Марии на горном курорте Марри. Родители‑нехристиане часто посылали своих дочерей в такие монастыри, потому что образование там давали хорошее, а порядки были строгие, хотя некоторые воспитатели предполагали, что тамошние пансионерки слишком много времени проводят в мечтах о Рудольфе Валентино.

В 1928 году, когда семнадцатилетняя Акбар Джехан закончила школу и вернулась в Лахор, в отеле «Неду» поселилось некое важное лицо из британской военной разведки. Полковник Т.Э. Лоуренс в головном уборе а‑ля Валентино только что вернулся из Афганистана, где в течение нескольких изнурительных недель дестабилизировал радикальный, модернистский и антибританский режим Аманулла‑хана. Маскируясь под странствующего арабского священника «Карам‑шаха», Лоуренс развернул кампанию «черной пропаганды», направленной на разжигание религиозного пыла наиболее реакционных племен, и тем самым спровоцировал гражданскую войну. Его миссия была завершена, и он уехал в Лахор. Акбар Джехан, вероятно, встретилась с ним в гостинице своего отца. У них возникли отношения, которые вышли из‑под контроля. Отец Акбар настаивал на немедленной свадьбе, что и было сделано. Через три месяца, в январе 1929 года, Аманулла‑хан был свергнут, и его заменил пробританской правитель. 12 января консервативная газета «Сивил энд милитари газет» напечатала для сравнения профили Лоуренса и «Карам‑шаха», чтобы доказать, что это якобы разные люди. Через несколько недель калькуттская газета «Либерти» сообщила, что «Карам‑шах» – это, без сомнения, «британский шпион Лоуренс», и подробно описала его деятельность в Вазиристане на афганской границе. Лоуренса могли привлечь к ответственности, поэтому руководство приказало ему вернуться в Британию. «Карам‑шаха» никто больше никогда не видел. Неду настаивал на разводе, и Лоуренс опять уступил. Через четыре года Шейх Абдулла и Акбар Джехан поженились в Шринагаре. Из ее предыдущего брака и развода никогда не делали секрета, скрывали только настоящее имя первого мужа. Теперь Акбар Джехан включилась в борьбу за Новый Кашмир. Она собирала деньги на постройку школ для бедных детей и поощряла образование взрослых людей; это было особенно важно в государстве, где население было поголовно неграмотно. Она поддерживала своего мужа и давала ему советы, предупреждая его, например, об опасности поддаться обаянию Неру и тем самым ослабить свое собственное положение в Кашмире.

Немногие политики в 1930‑е годы верили в то, что Индостан будет когда‑либо разделен по религиозному признаку. Даже самые страстные мусульманские сепаратисты были готовы согласиться на создание федерации на основе региональной автономии. В 1937 году ИНК распространил свое влияние почти всю страну, в том числе и на мусульманское большинство Северо‑Западной пограничной провинции, где Гаффар‑хан переживал пик своей популярности. Провинции Пенджаб и Бенгалия, большинство населения которых было мусульманским, оставались верны радже и голосовали за светские партии, находящиеся под контролем земельной аристократии. Вопреки пакистанской мифологии, сепаратизм на той стадии был не столько реальной целью, сколько инструментом торга для получения гарантий, что и мусульманам при дележе постколониальной добычи достанется своя доля.

Все изменила Вторая мировая война. Индия была включена в британскую декларацию и автоматически объявила войну Германии, лидеры ИНК оскорбились, что правительство Его Величества не проконсультировалось с ними. Неру, вероятно, соглашался на участие в антифашистской борьбе при условии, что британцы согласятся уйти из Индии, как только все это кончится, а Лондон, скорее всего, счел такое требование наглым. Как бы то ни было, правительства ИНК в каждой провинции ушли в отставку. Ганди, который, несмотря на свой пацифизм, во время Первой мировой войны был сержантом и действовал как активный вербовщик добровольцев в британскую армию, на этот раз не был уверен в том, что именно следует делать. Ультранационалисты внутри Конгресса под предводительством обаятельного бенгальца Субхаса Чандры Бос выступали за альянс с врагами Британии, в особенности с Японией. Для Неру и Ганди это было неприемлемо. Однако, когда в 1942 году пал Сингапур, Ганди, как и большинство наблюдателей, был уверен, что японцы намерены захватить Индию ради Бенгалии и утверждал, что Конгресс должен стать в оппозицию к Британской империи, чего бы это ни стоило, с целью заключить выгодную сделку с японцами. Коалиция военного времени в Лондоне послала Стаффорда Криппса уговорить ИНК вернуться к сотрудничеству. Криппс предложил его лидерам «чистый чек», но после окончания войны. «Что толку в "чистом чеке” от банка, которой почти что лопнул?» – ответил Ганди. В августе 1942 года лидеры Конгресса решили организовать движение «Свободная Индия». Волна увлечения акциями гражданского неповиновения охватила всю страну. Руководство Конгресса в полном составе, включая Неру и Ганди, было арестовано; арестованы были и тысячи рядовых организаторов и рабочих. Мусульманская лига, поддержавшая эти военные действия, процветала. В конечном итоге ее наградой стало Разделение.

Когда Неру и Гаффар‑хан летом 1945 года вновь как гости Абдуллы посетили Шринагар, было очевидно, что разногласия между различными националистами резко обострились. «Лев Кашмира» встречал гостей с размахом эпох Моголов. Их повезли вниз по реке на роскошно украшенных шикарах (гондолах). Местные мусульмане, противники Абдуллы, которых не допустили на мосты встречать высоких гостей, стояли на берегу, одетые в фирены, длинные, почти до земли, туники. По обычаю, летом нижнего белья не носили. И как только лодки приблизились, демонстранты, которым запретили вынести плакаты с лозунгами, повернулись к гостям лицом и задрали свои фирены, обнажив пенисы, тогда как женщины повернулись спиной и обнажили ягодицы. Мусульмане никогда не протестовали таким образом раньше и ни разу не делали этого после. Гаффар‑хан разразился хохотом, однако Неру это не развеселило. В тот же день Гаффар‑хан упомянул об этом эпизоде на митинге и рассказал аудитории, какое впечатление произвели на него выставленные на обозрение органы. На следующий день во время обеда Неру на просьбу сравнить регионы, которые он посетил в последнее время, ответил: «Пенджабцы грубы, бенгальцы истеричны, а кашмирцы просто вульгарны».

Однако конфессиональное движение набирало силу. Отец‑основатель Пакистана Мухаммед Али Джинна в 1930‑е годы вышел из ИНК отчасти потому, что его тревожило использование религии Неру и Ганди. Он вступил затем в Мусульманскую лигу, попытавшись, и довольно успешно, очистить ее от землевладельцев‑коллаборационистов из Объединенной провинции. Джинна отчасти надеялся, отчасти верил, что Пакистан станет маленькой копией Индии, где мусульмане составят большинство населения, а индусы и сикхи образуют лояльное меньшинство. Если бы было принято решение о создании какой‑либо федерации, это, вероятно, и произошло бы, но после того, как уход британцев был воспринят как бесповоротное решение о расколе, это уже и не обсуждалось. Бенгалия и Пенджаб были провинциями со смешанным населением, и, как таковые, они также должны были быть разделены. И они были разделены.

Преступления совершались как мусульманами, так и индуистами. Тех, кто не желал покидать свои деревни, выгоняли силой или убивали. На поезда с беженцами нападали вооруженные банды, и вагоны становились могильниками на колесах. Цифр, с которыми согласились бы обе стороны, не существует, однако, по самым скромным оценкам, нарезка субконтинента на ломти стоила примерно миллиона жизней. Ни один официальный монумент не отмечает потерь от Разделения, и нет никакой официальной регистрации тех, кто погиб. Восемнадцатилетняя Амрита Притам, сикх по национальности, которая родилась и выросла в Лахоре, а теперь, вопреки своему желанию, стала беженкой, оставила жалобный плач, в котором она взывает к средневековому поэту‑суфию и независимому мыслителю Варису Шаху, чью эпическую любовную поэму «Хир‑Ранджха» пели почти в каждой пенджабской деревне по обе стороны линии Разделения:

 

 

Я сегодня взываю к Варису Шаху:

«Заговори из могилы,

В своей Книге любви разверни

Новую, совсем другую страницу.

Одна дочь Пенджаба кричала так пронзительно, что

Ты покрыл наши стены своими жалобными песнями».

Миллионы дочерей плачут сегодня

И взывают к Варису Шаху:

«Воскресни, певец нашей боли,

И посмотри теперь на свой Пенджаб;

Леса завалены трупами, как мусором,

И кровь течет вниз по Чинабу».

 

 

Кашмир – это незавершенное дело Разделения. Соглашение разделить субконтинент повлекло за собой референдумы и выборы во всех частях Британской Индии с мусульманским большинством населения. В Северо‑Западной пограничной провинции, где 90 % населения составляли мусульмане, Мусульманская лига разгромила силы противников Разделения под предводительством Гаффар‑хана. Она добилась этого при помощи запугивания, софистики, а кое‑где и насилия. Мусульманская лига никогда больше не побеждала там на свободных выборах, а Гаффар‑хан провел остаток своей жизни, – он умер в 1980‑х годах – в пакистанской тюрьме по обвинению в измене. Его поражение, кажется, доказало, что светские мусульманские лидеры, несмотря на свою популярность, бессильны против конфессионального мракобесия. Но смог бы Шейх Абдулла сохранить Кашмир единым?

На официальном языке Кашмир назывался «княжеством», что означало, что его махараджа имеет законное право выбирать, к кому присоединиться – к Индии или Пакистану. В тех случаях, когда правитель не разделяет веру большинства населения, подразумевается тем не менее, что он выполняет волю народа. В Хайдерабаде и Джунагаде, где большинство составляют индуисты, а правят мусульмане, правители колебались, но в конечном итоге выбрали Индию. Джинна начал убеждать махараджу Кашмира в надежде, что тот сделает выбор в пользу Пакистана. Это разгневало Шейха Абдуллу, а махараджа Хари Сингх проявлял нерешительность.

Вопрос о том, к кому присоединится Кашмир, был еще не решен, когда наступила полночь 14 августа 1947 года, и «Юнион Джек» спустили в последний раз. Независимость. Теперь на субконтиненте были две армии, каждая под командованием британского офицера, и большинство командного состава в них составляли британцы. Генерал‑губернатор Индии лорд Маунтбаттен и начальник единого штаба обеих армий маршал Окинлек дали Джинне понять, что не потерпят применения в Кашмире силы. Если бы такая попытка была сделана, британцы немедленно отозвали бы из пакистанской армии всех британских офицеров. Пакистан отступил. В этом решении сыграло свою роль традиционное низкопоклонство Лиги перед британцами, однако имелись и другие факторы: в руках у британцев были мощные экономические рычаги, на Маунтбаттена можно было обижаться, однако игнорировать его было нельзя; у гражданских служащих Пакистана еще не было уверенности в себе. А Джинна, которого в народе почти не знали, умирал от туберкулеза. Кроме того, первый премьер‑министр Пакистана Лиакат Али‑хан, представитель аристократии и беженец из Индии, никоим образом не являлся мятежником. Он слишком тесно сотрудничал с уходящими колониальными властями, чтобы хотеть им перечить. Он не был заинтересован во внутренней политике провинций, которые теперь составляли Пакистан, и не ужился с мусульманскими землевладельцами, которые преобладали в пенджабском отделении Лиги. Они хотели править страной, и вскоре они заказали его убийство, но до этого еще довольно далеко.

Между тем с Кашмиром нужно было что‑то делать. В армии назревало недовольство, и даже светские политики чувствовали, что Кашмир, как мусульманское государство, следует сделать частью Пакистана. Махараджа начал тайные переговоры с Индией, а доведенный до отчаяния Джинна решился на военную операцию, не считаясь с высшим британским командованием. Пакистан должен продвинуться в Кашмир и захватить Шринагар. Джинна сделал младшего коллегу из Пенджаба Сардара Шаукат Хайят‑хана ответственным за эту операцию.

Во время войны Шаукат был капитаном и провел несколько месяцев в итальянском лагере для военнопленных. По возвращении он ушел в отставку и вступил в Мусульманскую лигу. Он стал одним из самых популярных ее лидеров в Пенджабе, был предан Джинне и донельзя враждебно относился к Лиакату, которого считал карьеристом. Он страстно желал добиться титула «Лев Пенджаба», чтобы этот титул скандировали в его честь на публичных митингах. Избалованный, самовлюбленный и падкий на лесть, Шаукат был опереточным воякой. Он выдвинулся благодаря неожиданной смерти своего отца, избранного премьер‑министра прежнего Пенджаба. Он был не единственным, кто в дни кризиса смог подняться выше собственных недостатков. Я хорошо его знал, поскольку он был моим дядей. К чести его, однако, он возражал против использования нерегулярной армии и хотел, чтобы операция ограничивалась привлечением регулярного и запасного военного персонала. Над ним взял верх премьер‑министр, который настоял, чтобы в операции принял участие его крикливый протеже Хуршид Анвар. Анвар, вопреки всем советам военных, поставил под ружье пуштунские племена, призвав их к джихаду. Чтобы возглавить это нападение, были выбраны два необычайно способных военачальника – Акбар‑хан и Шер‑хан из полка пограничных сил 6/13 («волынщики» в армии старой Индии).

Вторжение было назначено на 9 сентября 1947 года, однако его пришлось отложить на две недели: Хуршид Анвар в те же самые дни решил жениться и хотел провести короткий медовый месяц. Между тем из‑за того, что Анвару не хватало благоразумия, один из военачальников пакистанской армии, бригадир Ифтихар Алихан, прослышал о том, что затевается, и сообщил эту новость генералу Мессерви, главнокомандующему пакистанской армии. Тот немедленно проинформировал Окинлека, которой довел эту информацию до Маунтбаттена, который в свою очередь передал ее новому индийскому правительству. Воспользовавшись планируемым вторжением как поводом, Конгресс послал заместителя Неру Сардара Пателя оказать давление на махараджу с целью включить Кашмир в состав Индии, в то время как Маунтбаттен приказал подразделениям индийской армии приготовиться к чрезвычайному десанту в Шринагар.

Вторжение началось, когда Анвар вернулся после медового месяца обратно в Равалпинди. Основной его целью было взятие Шрина‑гара и занятие аэропорта с тем, чтобы обезопасить его от вторжения индийцев. Однако в течение недели армия махараджи развалилась. Хари Сингх бежал в свой дворец в Джамму. 11‑й Сикхский полк индийской армии к тому времени добрался до Шринагара, однако, ожидая подкрепления, не входил в город. Пуштуны под командованием Хуршида Анвара остановились, достигнув Барамуллы, всего в часе езды на автобусе от Шринагара, и отказались идти дальше. Здесь они устроили трехдневный кутеж, грабя дома, нападая и на мусульман, и на индусов, насилуя и женщин, и мужчин, кроме всего прочего, они похитили деньги из кашмирской казны. В местный кинотеатр сгоняли всех, кого собирались изнасиловать; группа пуштунов захватила монастырь Святого Иосифа, где бандиты изнасиловали и убили монахинь, в том числе и мать‑настоятельницу, а также застрелили пару европейцев, которая там укрывалась. Известия об этих злодеяниях получили широкую огласку, и многие кашмирцы отвернулись от так называемых освободителей. Когда пуштуны в конце концов добрались до Шринагара, то так увлеклись грабежом магазинов, что даже не заметили, что аэропорт уже занят сикхами.

Махараджа тем временем подписал бумаги о присоединении Кашмира к Индии и потребовал помощи, чтобы отбить нападение пуштунов. Индия высадила воздушный десант и начала вытеснять пакистанцев из Кашмира. Спорадические схватки продолжались до тех пор, пока Индия не обратилась в Совет Безопасности ООН, который добился прекращения огня и провел между территорией Пакистана и Индии демаркационную линию. Кашмир также был разделен. Лидеры Конференции кашмирских мусульман переместились в направлении Музаффабада в оккупированном Пакистаном Кашмире, Шейх Абдулла сохранял контроль над самой долиной.

Если бы Абдулла также высказался за присоединение к Пакистану, он сделал бы больше, чем смогли сделать индийские войска. Однако он считал Мусульманскую лигу реакционной организацией и справедливо опасался, что, если Кашмир станет частью Пакистана, пенджабские землевладельцы, которые преобладали в Мусульманской лиге, помешают любым социальным или политическим реформам. Он решил поддержать индийское военное присутствие при условии, что кашмирцам разрешат самим определять свое будущее. На массовом митинге в Шринагаре Неру, рядом с которым стоял Абдулла, публично пообещал многое. В ноябре 1947 года Абдулла был назначен премьер‑министром чрезвычайной администрации. Когда махараджа выразил беспокойство по этому поводу, Неру написал ему, утверждая, что альтернативы нет: «Единственным человеком, который может принести в Кашмир добро, является Абдулла. Я высокого мнения о его честности и уме. Он, возможно, делает много ошибок по мелким вопросам, но я думаю, что он прав в отношении основных решений. В Кашмире нельзя найти никакого другого удовлетворительного пути, нежели тот, которым идет он».

В 1944 году Национальный конгресс утвердил конституцию независимого Кашмира, которая начиналась так:

 

«Мы, народ Джамму и Кашмира, Ладана и Пограничья, включая районы Пунч и Ченани, известные как государство Джамму и Кашмир, для того, чтобы сделать наш союз совершенным и равноправным, чтобы нам самим и нашим детям подняться навсегда из пучины нищеты, деградации и предрассудков, из средневековой темноты и невежества в освещенные солнцем долины изобилия, где правит свобода, наука и честный труд. Мы хотим принимать достойное участие в историческом возрождении народов Востока и трудящихся масс мира и намереваемся сделать эту нашу страну ослепительной жемчужиной на снежной груди Азии, предлагаем и выносим на обсуждение следующую конституцию нашего государства…»

 

 

Однако война 1947–1948 годов сделала независимость невозможной, а статья 370 индийской конституции признала лишь «особый статус» Кашмира. Правда, махараджу сместили, и власть передали его сыну Карану Сингху, которой стал ненаследственным главой государства, но вести политические игры с политиками в Дели был вынужден разочарованный Абдулла. Он знал, что большинство из них, выйдя из‑под влияния Ганди и Неру, мечтали бы съесть его живьем. Однако в тот момент он был им нужен. Со времени раскола в «Конференции Джамму и Кашмира» Абдулла занял левые позиции. Как главный министр Кашмира, он провел ряд основных реформ, самой важной из которых была передача земли «земледельческой законодательной власти», которая подорвала власть землевладельцев, большинство которых были мусульмане. Им разрешили сохранить максимум 20 акров земли, при условии, что они будут сами работать на этой земле: 188775 акров были переданы 153399 крестьянам, в то время как на 90000 акров правительственные организации создали коллективные хозяйства. Был принят закон, запрещающий продажу земли некашмирцам, тем самым сохранявший основную топографию региона. Были построены десятки новых школ и четыре новые больницы, а в Шринагаре был открыт университет, студенческий городок которого расположился в одном из прекраснейших мест в мире.

В Соединенных Штатах эти реформы считались инспирированными коммунистами, что было очень полезно для обеспечения поддержки новому союзнику Америки – Пакистану. Классическим примером пропаганды США является «Опасность в Кашмире», написанная Йозефом Корбелом. Чех Корбел был представителем ООН в Кашмире до того, как поддержал Вашингтон. Его книга была опубликована в Принстоне в 1954 году, а во втором ее издании, в 1966 году, автор признал, что написал ее при «значительной помощи» нескольких ученых, в том числе его дочери г‑жи Мадлен Олбрайт, получившей образование в Колумбийском университете.

В 1948 году Национальная конференция поддержала «предварительное вступление» в Индию при условии, что Кашмир будет принят как автономная республика, а центру будут переданы только оборона внешних границ и международные связи. Небольшое, но влиятельное меньшинство, состоящее из догрианской знати и кашмирских пандитов, боясь потерять свои привилегии, начало кампанию против особого статуса Кашмира. Собственно в Индии их поддержала ультраправая партия Джан Сангх (которая сегодня известна как партия Бхаратия Джаната, ее члены преобладают в коалиционном правительстве в Нью‑Дели). Джан Сангх предоставила денежные средства и добровольцев для агитации против кашмирского правительства. Абдулла, который поступился своей выгодой, чтобы интегрировать немусульман на каждом уровне администрации, был взбешен. Его позиции укрепились. На публичном митинге во враждебной Джамму 10 апреля 1952 года он дал понять, что не имеет никакого желания отказываться от частичного суверенитета Кашмира:

«Многие кашмирцы тревожатся о том, что случится с ними и их положением, если, например, что‑то случится с пандитом Неру. Мы не знаем. Как реалисты, мы, кашмирцы, должны быть готовы к любым реалиям… Если сейчас в Индии возрождается идея общинности, то как нам можно убедить мусульман Кашмира, что Индия не намерена поглотить Кашмир?»

 

Абдулла ошибся только в своей вере в то, что Неру защитит их. Когда в мае 1953 года индийский премьер‑министр посетил Шринагар, то потратил целую неделю, стараясь умаслить своего друга, чтобы тот согласился на условия Дели: если Индии хочет сохранить светскую демократию, то Кашмир должен быть ее частью. Неру уговаривал. Абдулла не был убежден, ведь мусульмане составляли внушительное меньшинство в Индии, вне зависимости, входит в нее Кашмир или нет. Он чувствовал, что Неру следовало бы давить не на него, а на политиков внутри Конгресса, которые были восприимчивы к шовинистским требованиям партии Джан Сангх.

Через три месяца Неру уступил этим шовинистам и дал разрешение на то, что стало, по сути дела, государственным переворотом в Кашмире. Шейх Абдулла был смещен Караном Сингхом, а один из его соратников, Гулам Мухаммед, был приведен к присяге как главный министр. Абдуллу обвинили в том, что он имел контакты с пакистанской разведкой, и арестовали. Кашмир восстал. Началась всеобщая забастовка, которая должна была длиться 20 дней. Было произведено несколько тысяч арестов, а индийские войска постоянно открывали по демонстрантам огонь. «Национальная конференция» заявила, что убито более тысячи человек: официальная статистика зафиксировала шестьдесят смертей. Подпольный военный совет, созданный Акбар Джехан, организовал демонстрации женщин в Шринагаре, Барамулле и Сопоре.

Через месяц волна протестов спала, но теперь кашмирцы стали еще более подозрительны в отношении Индии. В той части Кашмира, которая контролировалась Пакистаном, положение было не лучше. Там имелись дополнительные основания для недовольства из‑за превращения привлекательной восточной части старого государства в марсианский пейзаж. Ужасающие условия жизни привели к крупномасштабной экономической миграции. Сегодня в английских городах Бирмингем и Брэдфорд живет больше кашмирцев, чем в Мирпуре или Музаффарабаде.

Шейх Абдулла, просидев в тюрьме в ожидании суда четыре года, был в одно холодное январское утро 1958 года выпущен на свободу без всякого предупреждения. Отказавшись от правительственного транспорта, он поймал такси, которое отвезло его в Шринагар. В течение нескольких дней он собирал на митингах огромные толпы по всей стране, пользуясь этим, чтобы напомнить Неру его обещание, данное в 1947 году. «Почему ты не держишь свое слово, Пандит‑джи?»[115] – вопрошал Абдулла, и толпа эхом повторяла этот вопрос. К весне его снова арестовали. На этот раз индийское правительство, воспользовавшись британским колониальным законодательством, начало готовить против Абдуллы, его жены и нескольких других национальных лидеров дело о заговоре. Неру наложил вето на вовлечение в дело Акбар Джехан: ее популярность в народе делала обвинение неприемлемым. Разбирательство дела о заговоре началось в 1959 году и продолжалось более года. В 1962 году специальный магистрат передал дело в суд более высокой инстанции с рекомендацией, чтобы обвиняемого судили по статьям индийского уголовного кодекса, которые предусматривали в качестве наказания либо смертную казнь, либо пожизненное заключение.

В декабре 1963 года, когда этот суд более высокой инстанции все еще рассматривал обвинения в заговоре, из мечети Хазрат Бал в Шринагаре была похищена святыня – прядь волос с головы Пророка. Это похищение вызвало беспорядки: был учрежден т. н. Комитет действия, а страна была парализована всеобщей забастовкой и массовыми демонстрациями. В смятении Неру приказал, чтобы эта прядь волос была найдена, и она была найдена в течение недели. Но была ли она настоящей? Комитет действия призвал религиозных лидеров проверить это. Факир Мирак Шах, которого считали «святейшим из всех святых», объявил, что прядь подлинная. Кризис терял остроту. Неру заключил, что нужно найти какое‑то долгосрочное решение по проблеме Кашмира. Он прекратил дело о заговоре против Абдуллы, и «Лев Кашмира», проведший в тюрьме шесть лет, был освобожден. Миллионная толпа выстроилась вдоль улиц, чтобы отпраздновать его возвращение: Неру заговорил о необходимости положить конец вражде между Индией и Пакистаном.

Кашмир тревожил совесть Неру. Он встретился с Абдуллой в Дели и заявил ему, что хочет, чтобы проблема Кашмира была решена еще при его жизни. Он предложил Абдулле посетить Пакистан и обсудить ситуацию с его лидером, генералом Айюб‑ханом. Если Пакистан готов принять предложенное Абдуллой решение, тогда и Неру тоже его примет. Для начала Индия была готова разрешить свободное движение товаров и людей через демаркационную линию прекращения огня. Абдулла вылетел в Пакистан, полный оптимизма. После серии бесед с Айюб‑ханом он почувствовал, что дело движется. 27 мая 1964 года он добрался до Музаффарабада, столицы контролируемой Пакистаном части Кашмира, где его приветствовала огромная толпа народа. Он выступал на пресс‑конференции, когда коллега поспешил сказать ему, что Всеиндийское радио только что сообщило о смерти Неру. Шейх Абдулла не выдержал и заплакал. Он отменил все свои дела и в сопровождении министра иностранных дел Пакистана Зульфикара Али Бхутто вылетел обратно в Дели, чтобы присутствовать на похоронах своего старого друга.

Боясь, что без Неру не будет никакого мирного разрешения проблемы, Абдулла посетил крупные мировые столицы, стараясь заручиться международной поддержкой, и в некоторых столицах его встречали с почестями, как прибывшего с визитом главу государства. Его встреча с китайским премьер‑министром Чжоу Энь‑лай («Жуй и лги», как называла его ультрапатриотическая индийская пресса) вызвала в Индии ярость. И поэтому по возвращении Абдулла снова угодил в тюрьму. На этот раз его и его жену отправили в тюрьмы далеко за пределами Кашмира. Отклик на это был обычный: забастовки, демонстрации, аресты и несколько смертей.

Поощренный этим, военный режим Пакистана в сентябре 1965 года направил несколько специальных отрядов, которые должны были разжечь восстание. Как обычно, пакистанцы неправильно оценили ситуацию. Взрыв недовольства в Кашмире не был выражением пропакистанских чувств. Пакистанская армия пересекла линию прекращения огня, намереваясь отрезать Кашмир от Индии. Высшее военное командование было слишком самонадеянно. В преддверии вторжения сам себя назначивший генерал Айюб‑хан хвастался, что его армия может взять даже Амритсар – ближайший к Лахору индийский город – и использовать его в качестве разменной монеты. Один из присутствующих старших офицеров (еще один мой дядя) громко проворчал: «Дайте им побольше виски, тогда мы и Дели возьмем». Захваченная врасплох, индийская армия потерпела несколько серьезных поражений, а затем перешла пакистанскую границу близ Лахора. Если бы война продолжилась, город бы пал, однако Аюб‑хан обратился за помощью к Вашингтону. Вашингтон попросил Москву оказать давление на Индию, и в Ташкенте под бдительным оком Алексея Косыгина был подписан мирный договор.

Эта война стала идеей Бхутто. Айюб‑хан, публично униженный и в своей стране, и за границей, уволил своего министра иностранных дел. Бхутто всегда был самым неловким членом правительства, и сейчас, смущенный тем, что ему приходится служить при генерале, он разразился националистической риторикой. Министры правительства, боясь неприятностей, обычно избегали университетов, но за несколько лет до того, в 1962 году, Бхутто решил обратиться с проблемой Кашмира к студентам на митинге в Пенджабском университете Лахора, на котором присутствовал и я. Он говорил достаточно горячо и убедительно, но мы были гораздо больше озабочены местной политикой. Мы начали разговаривать друг с другом. Он остановился на полуслове и агрессивно взглянул на нас. Какого черта вам надо? Я отвечу на ваши вопросы. Я поднял руку. «Мы все за демократический референдум в Кашмире, – начал я, – но мы также за него и в Пакистане. Почему кто‑то должен принимать вас всерьез, когда вы говорите о демократии в Кашмире, а ее здесь попросту не существует?»

Он сердито взглянул на меня, но не сдержался, указав на то, что согласился говорить только о Кашмире. Тут митинг взорвался, требуя ответа и скандируя лозунги. Бхутто снял пиджак и предложил одному из забрасывавших его вопросами студентов выйти и заняться боксом. Это предложение было встречено язвительными замечаниями, и митинг неожиданно подошел к концу. В тот вечер Бхутто энергично проклинал нас, по мере того как осушал один за другим стаканы с виски и швырял их об стену: этот способ выражения чувств он перенял во время официального визита в Москву. Через много месяцев он рассказал мне, что это столкновение заставило его осознать, какой важной силой могут быть студенты.

Через неделю после отставки Бхутто весной 1966 года – к тому времени я уже был студентом в Великобритании – мне позвонил Дж. А. Рахим, посол Пакистана во Франции. Ему нужно было встретиться со мной завтра в Париже. Он обещал заплатить за мой билет туда и обратно и предложил «взятку» в виде «сенсационного ленча».

Посольский шофер встретил меня в Орли и привез в ресторан. Его превосходительство, культурный бенгалец лет шестидесяти, приветствовал меня с заговорщицкой теплотой, которая удивляла, поскольку мы никогда раньше не встречались. Когда мы наполовину покончили с закусками, он понизил голос и спросил: «Вам не кажется, что настало время избавиться от генерала?» Скрывая свое удивление, не говоря уже о страхе, я попросил его развить свою мысль. Он вытянул над столом руку, направив на меня два пальца, и нажал на воображаемый курок. Он хотел, чтобы я помог организовать политическое убийство Айюб‑хана. Мне инстинктивно захотелось забыть о главном блюде и уйти. Что это могло быть, кроме провокации? Рахим заказал еще одну бутылку «Шато Латур», в качестве презента от пакистанского правительства. Я указал на опасность индивидуального устранения военного лидера, при том, что сам институт останется в неприкосновенности. В любом случае, добавил я, мне было бы трудно организовать подобное политическое убийство из Оксфорда. Он пристально посмотрел на меня. «Нужны решительные действия, – заявил он, – а вы просто стараетесь уйти от проблемы. Армия ослаблена после этой ужасной войны. Все сыты по горло. Уберите его, и все станет возможным. Вы меня удивляете. Я и не жду, что вы сделаете это сами. Один из ваших дядей все время хвастается наследственными наемными убийцами из вашей деревни, которые работали на вашу семью в прошлом».

Я начал говорить о Кашмире, однако Рахиму это было неинтересно. «Кашмир, – заявил он, – к делу не относится. Сначала диктатура, а это после». Через неделю Рахим оставил свой посольский пост. Спустя несколько месяцев, он оказался в Лондоне с Бхутто и вызвал меня в Дорчестер. Я уже слышал, что Бхутто в депрессии, но в тот день никаких следов депрессии не было. Он был из тех людей, которые, сознавая, что жизнь коротка, решают, что ее нужно прожить ярко, романтично и с огоньком. Он также мог быть глупым, заносчивым и мстительным, мог вести себя как ребенок, именно эти недостатки и стоили ему жизни.

В тот момент, когда Рахим вышел из комнаты, я начал описывать наш с ним ленч в Париже, но Бхутто уже знал об этом. Он рассмеялся и решительно заявил, что Рахим просто испытывал меня. Потом шепнул: «Когда вы встретились с Рахимом в Париже, не представил ли он вас своей новой мадам?» Я с сожалением покачал головой. Он продолжил: «Мне говорил, что она очень красива и очень молода. Он прячет ее от меня. Я надеялся, возможно, вы…» Тут вернулся Рахим с объемистой папкой. Это был манифест пакистанской Народной партии, проект которого Рахим составил по указанию Бхутто.

«Пройдите в соседнюю комнату, внимательно прочитайте это, а потом скажите мне, что вы думаете, – велел Бхутто. – Я хочу, чтобы вы стали одним из членов‑основателей». Я прочитал уже половину, когда с извиняющейся улыбкой вошел автор. «Бхутто хочет по‑быть один. Он заказал разговор с Женевой. Вы знаете, что у него там японская мадам? Вы с ней встречались?» Я покачал головой. «Он прячет ее от меня, – сказал Рахим. – Интересно, почему?».

Я закончил чтение манифеста. Он в сильных выражениях выступал против империализма, за самоопределение Кашмира, за земельную реформу и национализацию промышленности, но был слишком мягок в отношении религии. Я сказал, что не смог бы ассоциировать себя с партией, которая не является на 100 % светской, и Рахим улыбнулся в знак согласия, но Бхутто рассердился и осудил нас обоих. Позже вечером, во время обеда, я спросил его, почему он вверг страну в войну, которую нельзя было выиграть. Ответ был поразительный: «Это был единственный способ ослабить эту кровавую диктатуру. Режим очень скоро лопнет».

Последующие события, как оказалось, подтвердили мнение Бхутто. В 1968 году восставшие студенты и рабочие в длительной борьбе окончательно свергли этот режим. Традиционные левые партии не поняли важности того, что происходит, однако Бхутто встал во главе этого переворота и пообещал, что после народной победы «генералов оденут в юбки и проведут по улицам как дрессированных обезьян», и преуспел как политик.

Когда я встретил Бхутто в Карачи в августе 1969 года, он был полон энтузиазма. Временный диктатор пообещал всеобщие выборы, и был уверен, что его партия победит. Он снова посмеялся надо мной за мой отказ вступить в партию. «Есть только два пути: мой и Че Гевары. Или вы планируете начать партизанскую войну в горах Белуджистана?»

На выборах 1970 года Бхутто одержал потрясающую победу, но только в Западном Пакистане. В том, что было тогда Восточным Пакистаном, а теперь называется Бангладеш, безусловно, выиграл националистический лидер – шейх Муджибур Рахман и его «Авамилиг». Поскольку в Восточном Пакистане проживало 60 % населения страны, Муджибур получил в Национальной ассамблее подавляющее большинство и рассчитывал стать премьер‑министром. Пенджабская элита отказалась вручить ему власть и, напротив, арестовала его. Генерал Яхья‑хан попытался сокрушить бенгальцев, а Бхутто, рвущийся к власти, поддержал его. Это был, как я предположил в предыдущей главе, час его наивысшего позора. Правительство Бангладеш в изгнании приютили в соседней Калькутте. Миллионы беженцев устремились в индийскую провинцию Западная Бенгалия и в конечном итоге, по просьбе бенгальских лидеров в изгнании, индийская армия вошла в Восточный Пакистан, где население приветствовало ее как освободительницу. Пакистан капитулировал, и родилась Республика Бангладеш.

Бхутто пришел к власти в усеченном Пакистане, однако старая игра закончилась: в 1972 году на горном индийском курорте Силма он согласился сохранить в Кашмире статус‑кво, и за это получил обратно 90000 солдат, захваченных после падения Дхаки в Бангладеш, ранее – Восточном Пакистане. В Кашмире все политические организации, за исключением религиозной «Джамаат‑э‑Ислами», были потрясены жестокостями, которым подвергали братьев‑мусульман в Бенгалии. Будь в этот момент проведен референдум, большинство предпочло бы остаться в Индии, однако Дели отказался идти на этот риск. Пакистан еще больше уронил свою репутацию, когда третий военный диктатор, вашингтонский ставленник генерал Зия‑уль‑Хак, после неправедного суда в 1979 году казнил Бхутто. Массовый митинг протеста в Шринагаре превратился в поминки по погибшему кумиру.

Шейх Абдулла (освобожденный из тюрьмы в середине 1970‑х годов из‑за плохого здоровья) заключил с Дели мир и в 1977 году был снова назначен главным министром. Это была любезность со стороны г‑жи Ганди, которая заставила «йесменов» из ИНК, заседавших в кашмирской Ассамблее и выбранных туда благодаря сомнительным средствам, изменить настроение и проголосовать за него. Эта смена прошла спокойно: кашмирцы были рады возвращению Абдуллы, хотя и помнили о том факте, что тон задает г‑жа Ганди.

Абдулла казался измученным и уставшим; тюрьмы негативно повлияла и на его здоровье, и на политические взгляды. Он подражал теперь другим властителям Индостана, пытаясь создать политическую династию. Говорят, что на этом настаивала Акбар Джехан, а он был слишком стар и слаб, чтобы сопротивляться. На многолюдном митинге в Шринагаре Абдулла назвал своего старшего сына Фарука Абдуллу – способного врача, любителя вина и блуда, но не слишком яркую личность – своим преемником.

Лежа при смерти в 1982 году, шейх Абдулла рассказал старому другу о сне, который снился ему последние тридцать лет. «Я все еще молодой человек. Я одет как жених. Я сижу на лошади. Мой жениховский кортеж выезжает из дома под фанфары. Мы направляемся к дому невесты. Но когда я прибываю туда, ее нет. Ее никогда там нет. Потом я просыпаюсь. Эта пропавшая невеста – по крайней мере, так мне всегда казалось – Неру». Абдулла так никогда до конца и не оправился от предательства Неру.

В 1984 году я спросил Индиру Ганди, почему Индия колебалась в отношении Кашмира. Она не дала никакого объяснения, по какой причине не удалось провести референдум, и согласилась с тем, что в 1978 году, возможно, было самое время пойти на риск, но, напомнила она мне с улыбкой, – «В том году я не была у власти». «Если бы я была премьер‑министром, – добавила она, – я бы не позволила им повесить Бхутто под нашей дверью».

Когда я встретил Фарука, сына шейха Абдуллы, на тайном совещании оппозиционных партий в Калькутте, он злился на неудачи Дели, но все еще был уверен, что референдум удастся. «Она становится слишком старой, – сказал мне он о г‑же Ганди. – Посмотри на меня. Кто я такой? Для Индии я никто. Какой‑то провинциальный политик. Если бы она оставила меня в покое, никаких проблем бы не было. Ее конгрессмены в Кашмире ожесточены из‑за поражений, поэтому они начинают агитировать, но чего ради? Ради власти, которой электорат их уже лишил. Я много раз встречался с г‑жой Ганди, чтобы заверить ее, что мы всегда были верными союзниками и намереваемся оставаться таковыми, хотим дружественных отношений с центром. Она, из‑за своей паранойи, хочет рабского повиновения. Это невозможно! Поэтому она дала кашмирскому Конгрессу зеленый свет, чтобы нарушить нормальную работу правительства. Именно она сделала меня национальным лидером. Я был бы намного счастливее, если бы меня оставили в покое в нашем обожаемом Кашмире».

Когда я передал все это г‑же Ганди, она насмешливо фыркнула: «Да‑да, я знаю, что он говорит. Он говорил мне то же самое, но поступает он по‑другому. Он говорит слишком много неправды. Этому мальчику совершенно невозможно доверять». Между тем «источники» г‑жи Ганди проинформировали ее, что Пакистан готовится к вооруженному вторжению в Кашмир. Могло ли это быть? Я сомневаюсь в этом. Генерал Зия‑уль‑Хак был жесток и развратен, однако идиотом он не был. Он знал, что спровоцировать Индию значило бы совершить непоправимую ошибку. К тому же пакистанская армия была втянута в войну с СССР в Афганистане. Открыть второй фронт в Кашмире было бы верхом глупости.

«Вы меня удивляете, – сказала г‑жа Ганди. – Вы, как и другие, верите, что генералы – разумные человеческие существа?».

«Есть разница между неразумностью и самоубийством», – сказал я. Правда, с тех пор я подверг это мнение ревизии.

Она улыбнулась, но не ответила. Затем, чтобы продемонстрировать неполноценность военных умов, она рассказала, как после капитуляции Пакистана в Бангладеш ее генералы хотели продолжить войну против Западного Пакистана, чтобы «покончить с врагом». Она взяла над ними верх и приказала прекратить огонь. Она считала, что в Индии армия находится под контролем гражданских лиц, а в Пакистане она сама себе голова.

В тот же вечер позже, когда я находился в Дели, мне позвонил один гражданский чиновник. «Я думаю, что у вас была очень интересная дискуссия с премьером. У нас завтра неофициальное обсуждение в клубе, и мы бы очень хотели, чтобы вы пришли и побеседовали с нами». Членами этого клуба были гражданские служащие, оперативные работники разведки и журналисты, как американские, так и советские. Они старались убедить меня, что я не прав и что пакистанские генералы действительно планируют нападение. После двух часов приведения аргументов и контраргументов мне это надоело. «Послушайте, – сказал я, – если вы готовитесь к упреждающему удару против уль‑Хака или по ядерному реактору в Кахуте, то это ваше дело, вы, может быть, даже получите поддержку в Зинде и Белуджистане, но не ждите, что мир поверит, что вы действовали в ответ на агрессию Пакистана. В данный момент этому просто невозможно поверить». На том встреча и закончилась. Вернувшись в Лондон, я описал эти события Беназир, дочери Бхутто. «Почему ты отрицаешь, что уль‑Хак планирует вторжение в Кашмир?» – перебила она меня.

Четыре месяца спустя г‑жа Ганди была убита по политическим мотивам собственными телохранителями‑сикхами. Чиновник, которого я встретил в Дели в следующем году, рассказал мне, что у них есть доказательства связей наемных убийц с тренировочными лагерями сикхов в Пакистане, организованными с помощью США с целью дестабилизации индийского правительства. Он был уверен, что США решили устранить г‑жу Ганди для того, чтобы не допустить удара по Пакистану, который сорвал бы операцию Запада в Афганистане. Бхутто явно считал, что в Вашингтоне был срежиссирован переворот, лишивший его власти. Из камеры смертников он тайно отправил свое завещание, в котором упомянул и угрозу Киссинджера «сделать из него ужасный пример», если он не откажется от ядерной программы. В Бангладеш многие до сих пор утверждают, что ЦРУ, используя Саудовскую Аравию, ответственно за падение Муджибур. Хасина, дочь Муджибура, в настоящее время премьер‑министр Бангладеш, находилась за пределами страны и единственная из всей семьи, осталась в живых. Возможно, США причастны ко всему этому, может быть, это не так, однако это была просто замечательная победа: всего за десять лет были устранены три популярных политика, каждый из которых враждебно относился к интересам США в своем регионе.

После распада государства в 1971 году Пакистан, казалось, потерял интерес к Кашмиру, да и ко всей Южной Азии. В 1980 году, через год после казни Бхутто, страну посетил молодой и амбициозный чиновник Государственного департамента и посоветовал уль‑Хаку подумать о том, какой избыток нефтедолларов накапливается в Саудовской Аравией и других государствах Персидского залива. Громадная армия Пакистана вполне могла бы гарантировать статус‑кво в Заливе. Арабы заплатят по счетам. Книга Фрэнсиса Фукуямы «Безопасность Пакистана: отчет о путешествии» была воспринята военной диктатурой очень серьезно. Офицеров и солдат посылали в Эр‑Рияд и Дубай, чтобы укрепить внутреннюю безопасность. Жалованье там было гораздо выше, и служить в Заливе стремились многие. Пакистан также экспортировал Саудовской Аравии тщательно отобранных проституток, которых вербовали в элитных женских колледжах. Исламская солидарность не признавала никаких границ.

Пока внимание Исламабада было направлено в другую сторону, индийское правительство могло бы попытаться достигнуть какого‑либо полюбовного соглашения по Кашмиру. Но в 1980‑е годы Индия влияла на весь регион со все возрастающей жестокостью, смещая избранные правительства, вводя чрезвычайные положения, меняя мягких губернаторов на жестких. Любимый Дели Джагмохан несет ответственность за преследования ультрасветского «Фронта освобождения Джамму и Кашмира» и за заключение в тюрьму его лидера Макбула Бхата. Индийские солдаты арестовывали, подвергали пыткам и убивали молодых кашмирских мужчин; женщины всех возрастов подвергались оскорблениям и насилию. Цель всего этого заключалась в том, чтобы сломить волю народа, однако вместо этого многие молодые мужчины вынуждены были взяться за оружие, не раздумывая о том, откуда оно берется.

Я встретил Бхата в Кашмире, находящемся под контролем Пакистана, в начале 1970‑х годов. Он, казалось, одинаково враждебно относился к Исламабаду и к Дели и поставил себе целью переделать Кашмир так, чтобы он не был беспомощным иждивенцем ни того, ни другого. Он восторгался Че Геварой, а когда я разговаривал с ним, то он, будучи в эйфории после восстания 1969 года в Пакистане, которое привело к падению Айюб‑хана, мечтал о скорой победе в Кашмире. Я заметил, что слабенького энтузиазма крохотного меньшинства недостаточно. Он напомнил мне, что каждая революционная организация – примерами тому могут служить Куба, Вьетнам, Алжир – начиналась как бунт меньшинства.

Индийские власти арестовали Бхата в 1976 году и, обвинив его в убийстве полицейского, приговорили к смерти. Его держали в тюрьме как заложника до 1984 года, когда он был казнен после похищения и убийства в Бирмингеме кашмирскими боевиками индийского дипломата. Тот вакуум, который остался после его смерти, вскоре заполнили моджахеды, внедренные, вооруженные и финансируемые Пакистаном.

К концу 1990‑х годов, после многих лет насилия и вооруженных столкновений различных мусульманских группировок, Афганистан попал под власть талибов, которых финансировала, вооружала и поддерживала пакистанская армия. Сам Пакистан находился в тисках коррумпированных политиков, и каждый месяц стычки между различными группами уносили десятки жизней. В Индии партия ИНК была отстранена от участия в национальной политике, проложив дорогу радикальной индуистской партии «Бхаратия Джаната» (БДП). В Кашмире умножалось число вооруженных исламистских группировок, поскольку все больше и больше ветеранов афганской войны переходило границу, чтобы продолжить там борьбу за господство. Основными соперниками были местная партия «Хизбул Муджахедин» и спонсируемые и вооружаемые Пакистаном «Лашкар‑и‑Тайаба» и «Харкатул Муджахедин». Они воевали друг с другом, похищали туристов из европейских стран, изгоняли кашмирских индийцев, которые жили здесь веками, наказывали кашмирских мусульман, которые упрямо оставались людьми светскими, и изредка приканчивали несколько индийских военных и чиновников. Каждая группировка ждала удобного случая договориться с Дели, но не стремилась объединиться с другими группировками, чтобы оказать давление на индийское правительство. Губернатор Джагмохан, как мог, затруднял набор членов в эти мусульманские группировки. Правительственные войска ночами прочесывали дома; юношей, которых силой уводили индийские солдаты, никто больше не видел. В своих мемуарах «Ледяная буря» Джагмохан объяснял, пытаясь оправдаться: «Очевидно, что я не мог ходить босой по долине, полной скорпионов. Я мог бы лишиться последнего шанса». В результате такой политики поддержки добились люди с ружьями.

Дели худо‑бедно управлял Кашмиром до 1996 года, когда к власти вернулся Фарук Абдулла, во многом потому, что большинство других партий бойкотировали выборы. Сотрудничество с БДП уже тогда подорвало его и без того невысокий авторитет; если бы были разрешены свободные выборы, его карьера как политика вскоре завершилась бы.

Индийская и пакистанская армии входили в число самых крупных армий в мире. В сентябре 1998 года высшее пакистанское командование решило проверить оборону индийской границы в практически незащищенном регионе Каргил – Драсс на пустынных гималайских высотах, 14 000 футов над уровнем моря, где Кашмир граничит с Пакистаном и Китаем. Этот регион состоит из горных кряжей и глубоких ущелий, где средняя суточная температура не превышает ‑20 градусов по цельсию. В этом регионе растет в огромном количестве дикий желтый шиповник, который каждое лето цветет в течение месяца, жители местных селений едят его бутоны, так как считается, что они питают тело и исцеляют душу. Большинство местных жителей – это мусульмане‑шииты или буддисты, которые живут спокойной гармоничной жизнью, испытывая искреннее отвращение к суннитскому фундаментализму. Пакистанская армия, которую от всего сердца поддерживало правительство Наваза Шарифа, пересекла демаркационную линию в сопровождении солдат, замаскированных под нерегулярные войска, в частности солдат «Лашкар‑и‑Тайаба», – как это было в 1947 и 1965 годах – и оккупировала несколько горных хребтов и селений. Индийская армия направила в эту область свои войска из Шринагара, и артиллерийская перестрелка стала настоящим кошмаром для местных жителей.

Почему Пакистан ввязался в авантюру, которая была настолько бессмысленна? Никакой возможности для триумфальных выступлений здесь генералов или политиков не было. Большинство пакистанских граждан, в отличие от исламистов, знало о том, что происходит в горах, очень мало. Да их не очень‑то и интересовала судьба Кашмира. Настоящие причины этой войны были идеологическими. Хафиз Мухаммед Саид, главный мулла из Лашкара, заявил Памеле Констебль, корреспонденту из «Вашингтон Пост»: «Месть – это наш религиозный долг. Мы разбили русскую супердержаву в Афганистане; мы можем разбить и индийские силы. Мы боремся с помощью Аллаха, и, как только мы начнем джихад, никакие силы не смогут против нас выстоять». Его аргументы эхом повторяли пакистанские чиновники. Индийцы не так сильны, как русские, а поскольку они больше не обладают ядерной монополией в регионе, нет никакой опасности, что начнется эскалация ограниченной войны. Еще важнее было то, что действия Пакистана могли интернационализировать конфликт и привлечь Соединенные Штаты «на его сторону», как в Афганистане или на Балканах.

В самой зоне военных действий Индия сначала потерпела поражение, затем ввела больше войск, привлекла тяжеловооруженные вертолеты и реактивные истребители и начала бомбить пакистанские сооружения вдоль границы. Если НАТО можно перелетать границы без какой‑либо законной санкции, так почему им нельзя? К маю 1999 года, когда вот‑вот должен был зацвести желтый шиповник, индийская армия захватила те горные хребты, которые до того потеряла. Через месяц ее силы готовы были перейти демаркационную линию. Политические лидеры Пакистана запаниковали и, вспомнив старые привычки, послали отчаянный призыв о помощи в Белый дом.

В Пакистан, чтобы успокоить военных, послали американского генерала, а Наваза Шарифа вызвали в Белый дом. Клинтон приказал ему вывести все войска, а также группировки исламских фундаменталистов с оккупированной ими территории. За это ничего обещано не было. Никакого давления на Индию оказано не было. Никаких денег Пакистану не обещали. Шариф капитулировал. Один из его министров, Мушахид Хуссейн, перед самым визитом в Вашингтон заявил прессе, что «не мы начали мятеж в густонаселенном и по природе неуравновешенном Кашмире, и мы не можем его остановить». Однако начали его именно они. Спор действительно был перенесен на международный уровень, хотя и не в точности так, как того хотелось Пакистану. Имея в качестве главного врага Китай, Вашингтон отбросил Пакистан и явно склонялся в сторону Индии.

Шариф приватно рассказал американцам, ' что поддерживает сближение с Индией и сопротивляется войне в Каргиле, однако армия его переиграла. Эта ложь была хорошо воспринята в Вашингтоне и Дели, однако разозлила высшее командование Пакистана. По возвращении домой Шариф вынашивал план заменить главнокомандующего армией генерала Первеза Мушаррафа одним из своих ставленников, генералом Хвая Зиаудином, начальником внутренней разведки (ИСИ). Брат Шарифа, Шахбаз, совершил вместе с Зиаудином тайный визит в Вашингтон, чтобы получить одобрение переворота. Эти два человека были приняты в Белом доме, Пентагоне и ЦРУ и надавали множество поспешных обещаний.

11 октября 2000 года, когда Мушарраф возвращался домой после трехдневного официального визита на Шри‑Ланку, Наваз Шариф объявил о его отставке и о назначении Зиаудина. Руководство аэропорта в Карачи получило инструкции завернуть генеральский самолет на крошечную посадочную полосу в центре провинции Зинд, где Мушаррафа должны были взять под арест. Однако армия отказалась признать власть Зиаудина, а в Карачи командующий захватил аэропорт и приказал посадить самолет. Мушаррафа встречали по полному военному протоколу. Командующий армией в столице арестовал братьев Шариф и генерала Зиаудина. Это был первый переворот, проведенный вопреки точным американским инструкциям: в заявлении, сделанном за три дня до этих событий, президент США Клинтон предостерегал против насильственной смены власти. В Пакистане падение братьев Шариф праздновали на улицах каждого большого города.

Мушарраф поклялся покончить с коррупцией и восстановить стандарты общественной жизни; в интервью перед инаугурацией он подчеркнул свое сходство с Кемалем Ататюрком, основателем светской Турции. На деятельность прессы и политических партий не налагалось никаких ограничений. Меньше чем через два года пыл Мушаррафа угас. Известный своей неподкупностью генерал Амджад входил в военное командование в Карачи. Он накопил доказательства бесстыдной коррупции в каждом государственном институте. Судьи Верховного суда продавались за наивысшую цену: адвокаты требовали у клиентов в качестве «гонорара для судьи» шестизначные суммы, которые следовало заплатить еще до начала судебного разбирательства. Многие гражданские служащие были внесены в платежные ведомости крупного бизнеса и наркобаронов. Бизнесмены набивали карманы банковскими займами исчисляемыми миллиардами рупий. Старшие офицеры в армии тоже не могли устоять перед взятками. Амджад утверждал, что новому режиму нужно начать с чистки армии. Пока отставные и находящиеся на действительной службе офицеры не будут преданы суду, приговорены и наказаны, считал он, Пакистан останется никуда не годным государством, зависящим от иностранных подачек и теневой экономики, которую питают прибыли от наркобизнеса. Его перевод на другую должность показал, что он проиграл эту битву.

Многие в Пакистане предполагали, что Мушарраф разоружит исламистов и восстановит хотя бы видимость закона и порядка в больших городах. Здесь режим также не добился успехов, поскольку он недооценивал степень проникновения исламистов в армию. Когда в декабре 1999 года я был в Лахоре, мне рассказали о возмутительном инциденте. Индийцы проинформировали пакистанскую сторону, что один из пиков в регионе Каргил – Драсс все еще оккупирован пакистанскими военными, вопреки соглашению о прекращении огня. Некий старший офицер отправился провести расследование, он приказал капитану, войска которого захватили этот пик, перейти демаркационную линию и вернуться назад в Пакистан. Капитан обвинил высшее верховное командование и прибывшего старшего офицера в предательстве дела ислама и застрелил офицера. В конечном итоге этого капитана‑исламиста разоружили, тайно судили военным судом и казнили.

Если, как считают очень многие, от 25 % до 30 % военнослужащих являются исламистами, неохотные действия армии против сторонников джихада вполне понятны: командование беспокоится о том, чтобы не спровоцировать гражданскую войну. У Мушаррафа имеется серьезная проблема – и это не только его проблема. Хвастливое обещание фундаменталистов, что через десять лет они будут контролировать армию, а тем самым и Пакистан, вызывает жуткий образ: палец исламиста на пуске ядерных ракет. Именно это занимает умы в Вашингтоне, Дели и Пекине, однако до сих пор они этого почти не демонстрируют.

Ни Пакистан, ни Индия не в восторге от независимости Кашмира. Да и Пекин, озабоченный рамификацией[116] Тибета, тоже. Кажется, что народ Кашмира хочет совсем не независимости. Фарук Абдулла и его соратники братья по БДП, при поддержке Каран Сингха, замышляют разделение провинции на 8 частей по религиозному признаку. Фронт освобождения Джамму и Кашмира между тем опубликовал карту, показав на ней свои границы независимого Кашмира, куда должны были войти также территории, которые сейчас оккупируют Индия, Пакистан и Китай. Один из лидеров этой организации, Хашим Куреши, заявил мне, что им не нужны все атрибуты современного государства. Они не заинтересованы в том, чтобы иметь армию. Они были бы счастливы, если бы их границы охраняли Китай, Индия и Пакистан, так чтобы Кашмир, ставший причиной трех войн, мог стать светским многонациональным раем, открытым для граждан как Индии, так и Пакистана.

В данный момент эта благородная идея, однако, является чистой утопией. Политический климат в Кашмире исключительно тяжелый и мрачный. Некий памфлет, выпущенный одной группировкой сторонников джихада в Пакистане некоторое время назад, также призывает к жертвам, чтобы финансировать эту борьбу: «итоговый гонорар» за разжигание джихада составляет 140000 рупий; автомат Калашникова оценивается в 20 000 рупий; одна пуля – 35 рупий, а радиотелефона «Кенвуд» 28 000 рупий.

11 сентября для людей, которые живут здесь, ничего не изменило. Группировка «Джайш‑э‑Мухаммед» через несколько дней совершила жестокий террористический акт в Шринагаре. Погибло более сорока человек. Это та же самая группировка, которая несколькими неделями позже уничтожила группу христиан в пакистанском городе Бахавальпур. Причина, по которой эту группировку не разоружили, состоит в том, что она является созданием пакистанской военной разведки. Связи между официальными вооруженными силами и неофициальными запутанные и сложные. В отместку Индия разбомбила несколько целей на пакистанской территории. Что это значит, совершенно очевидно. Если Западу можно наказывать бомбардировками Афганистан, тогда и Индии можно так же поступать с Пакистаном. Террористическое нападение на индийский парламент одной из этих группировок в декабре 2001 года едва не привело к войне между двумя странами. Пакистан принял меры против всех лидеров фундаменталистских армий, но члены их бесследно исчезли.

Ту главу истории Южной Азии, которая открылась Разделением 1947 года, нужно завершить. Большинство людей хочет крепкого и надежного мира. В регионе сейчас три больших государства: Индия, Пакистан и Бангладеш, с общим населением свыше миллиарда человеческих существ. На периферии этих стран расположены Непал, Бутан и Шри‑Ланка. При всем своем лингвистическом разнообразии регион объединяет общая история и культура. Экономическая и политическая логика диктует необходимость формирования Союза Южной Азии, добровольной конфедерации этих республик. Внутри такого союза, где ни одно государство не боится угрозы своему суверенитету, Кашмиру можно было бы гарантировать полную автономию, как и тамильскому региону в Шри‑Ланке. Поделенный на всех суверенитет лучше, чем совсем никакого. Существенное снижение военных расходов и торговые сделки с Китаем и регионами на Дальнем Востоке могли бы быть выгодны даже всему континенту в целом. В наши дни Империя предпочитает играть роль верховного арбитра, но при принятии решений в первую очередь блюдет свои интересы. Для государств Южной Азии и Китая было бы гораздо больше смысла в том, чтобы отказаться от посредничества Империи и говорить непосредственно друг с другом. Если им не удастся этого сделать, они, возможно, увидят несколько позже, как под милостивым взглядом Империи силы капитализма сметают как Китай, так и Индию.

 

19

Цвет хаки

 

История Пакистана за последние 54 года стала серией бесконечных сражений между генералами и политиками, а секундантами обеих сторон выступали гражданские служащие. Победителя определила статистика. Бессчетные бюрократы и их прирученные политики управляли Пакистаном 11 лет; армия правила страной 29 лет, в то время как избранные народом представители были у власти 15 лет. Гнетущий итог. Пакистанские генералы остаются верными тому институту, который их произвел, и своим международным благодетелям гораздо больше, чем любой абстрактной идее, будь то демократия, ислам или даже Пакистан. Существующее государство – это усеченная версия того, которое существовало с 1947 по 1970 год. Развал старого государства и бегство большинства его населения в Бангладеш стали прямым следствием отказа военных признать волю народа. В таких обстоятельствах армия, которая видит в самой себе единственный институт, который поддерживает единство страны, выглядит гротескно.

Когда пакистанская армия в октябре 1999 года захватила власть, и внутри страны, и за границей многие радовались. Это был четвертый переворот за несколько десятилетий, но впервые он совершился вопреки серьезному недовольству США. Это вкупе с псевдомодернистской риторикой нового военного правителя и устранением Наваза Шарифа – одного из самых продажных политиков страны – стимулировало удивительную забывчивость населения, словно армия либо перестала существовать, либо волшебным образом преобразилась.

Либеральные ученые мужи в Нью‑Йорке и Лахоре растерялись, в то время как Анатоль Левен в «Лондонском книжном обозрении» описывал администрацию Мушаррафа как «самую прогрессивную, которую Пакистан имел в каком‑либо поколении».

Сообщество гермафродитов Пакистана дистанцировало себя от этой абсурдной эйфории. Гермафродиты давно занимают в культуре Южной Азии необычное место. В течение многих веков их приглашали на свадьбы в качестве певцов неприличных песен и танцоров вызывающих танцев в присутствии как мужчин, так и женщин. В обществе, где преобладали мужчины, их шутки и смелые выходки делал более приемлемым как раз их особый биологический статус. Ни женщины и ни мужчины, они могли безнаказанно обращаться к обоим полам. Это давало им на публике ту вербальную свободу, которой были лишены как мужчины, так и женщины в больших и малых городах.

В Пакистане гермафродиты‑менестрели адаптировались к военному порядку, используя острую политическую сатиру. Во время трех первых военных диктатур многие гости на свадьбах были ошеломлены их нападками на генералов. Менее экзальтированные армейские офицеры, присутствовавшие там же, смеялись вместе со всеми. В конце концов, это были всего‑навсего гермафродиты, и каждый знал, что их критические взгляды на политику определяются их материальными потребностями. Но каковы бы ни были причины, храбрые менестрели отнеслись к перевороту Мушаррафа тоже весьма прохладно. После 11 сентября они предлагали своей аудитории следующую загадку, сопровождая ее невероятно вульгарной мимикой: «Что это такое? Коричневое и выпрыгивает на всеобщее обозрение сразу после того, как его поласкает рука белого мужчины из Белого дома? Генерал Мушарраф». У основной массы пакистанских граждан были веские основания оставаться индифферентными к судьбе своих политиков, однако некоторые питали иллюзии по поводу того, какова роль армии. Инстинкты масс, возможно, были более здравыми, чем мудрствования многих либералов и левых интеллектуалов, однако бродившие по стране гермафродиты‑менестрели опережали всех.

Начальник штаба армии генерал Первез Мушарраф захватил страну не только для того, чтобы спасти свое положение, – он был уволен во время официального визита в Шри‑Ланку, – но и для того, чтобы вновь утвердить превосходство военных в политической жизни страны. Военные лидеры Пакистана никогда не терпели влияния со стороны гражданских политиков слишком долго. Последнему избранному лидеру Зульфикару Али Бхутто, который считал, что армия находится под его строгим контролем, пришлось жестоко разочароваться в своем заблуждении. По приказу генерала Зия‑уль‑Хака, которого Бхутто возвысил, обойдя пятерых более достойных и старших по званию офицеров, он был в 1977 году отстранен от власти, а двумя годами позже повешен. Навазу Шарифу повезло больше. Вашингтон организовал его освобождение из тюрьмы и обеспечил ему комфортабельное изгнание в Саудовской Аравии.

С того самого дня, когда Мушарраф принял власть над Пакистаном, его первым желанием стало примирение с Вашингтоном. Однако администрация Клинтона, которая возражала против военного переворота, была раздражена односторонними действиями своего давнего сатрапа и не пожелала наладить отношения. Потом сменился режим в Вашингтоне, затем последовало террористическое нападение 11 сентября. Нужды Империи потребовали теперь услуг располагающегося на линии фронта государства и его проверенных в деле вооруженных сил. Чистка вновь потребовалась Афганистану. В 1978–1979 годах США организовали дестабилизацию леворадикального режима в Кабуле. Пропаганда того времени подчеркивала, что совместное обучение, да еще и в коммунистическом духе, губит традиционное послушание афганских женщин. По такому случаю Белый дом решил развязать джихад через Усаму бен Ладена и его соратников; эта война также велась при посредничестве пакистанского диктатора – злополучного генерала Зия‑уль‑Хака[117]. Поставки западного оружия обеспечили успех.

Теперь настало время объяснить выгоды победы. Преемники уль‑Хака уверились в том, что Афганистан де‑факто стал пакистанским протекторатом: это была единственная победа армии, привыкшей громить своих собственных граждан. Однако талибский протекторат пришлось демонтировать, а Усаму бен Ладена нужно было захватить «живым или мертвым». На этот раз западная пропаганда подчеркивала унижение женщин как одно из главных преступлений талибов, а в стране, которая фактически объявила историю вне закона, немногие граждане могли вспомнить, как двадцать лет назад и французские философы, и аппаратчики из Белого дома рьяно защищали религиозный фанатизм как освободительную силу.

К счастью для Белого дома и Разведывательного управления Министерства обороны, армия в Пакистане уже была у власти. Вашингтону сберегли время и силы, необходимые для организации нового переворота. Пришел час генерала Мушаррафа. В одну ночь он стал халалом и вскоре его приветствовали Буш в Белом доме и Блэр на Даунинг‑стрит, 10. Рейган и Тэтчер в Белом доме и на Даунинг‑стрит соответственно во время предыдущих церемоний приветствовали друзей Усамы. Союзники и враги поменялись местами, однако методы воздействия остались прежними, и для западных лидеров было утешительно иметь в Пакистане у власти военных. Со своей стороны верховное командование в Пакистане придерживалось мнения, что вновь рожденный альянс с Вашингтоном – жестокий удар по индийскому врагу.

Гражданская элита Пакистана также ликовала. Может быть, Пакистан – никуда не годное государство, но, по крайней мере, оно вновь необходимо Империи. Новая имперская война, в которой пакистанская армия играет роль главного доверенного лица, а вся страна – базы для военных операций, подтверждала, что они снова нужны. Это означало деньги и, возможно, отсрочку государственного долга. Наиболее либеральное крыло элиты мечтало о создании постоянной оси «Вашингтон – Мушарраф», которая разрушила бы влияние исламистов в Пакистане, и на этот раз навсегда. Ее представители, позабывшие, как часто их иллюзии рассыпались в прах из‑за предательства в прошлом, теперь ездили в Вашингтон умолять, чтобы их регион никогда больше не оставляли без защиты. Эмиссары опозорившихся политиков Наваза Шарифа и Беназир Бхутто стали привычными, но едва ли желанными фигурами в Фогги Боттом, убеждая младших функционеров Государственного департамента не доверять армии. Популярность самого Мушаррафа становилась довольно странной: чем больше его ценил Государственный департамент, тем меньше он был склонен принимать какие‑либо серьезные меры у себя в стране. Подобно своим одетым в форму предшественникам, он обещал покончить с коррупцией, реформировать деревню, обложить налогами средние классы, покончить с нищетой, дать бедным возможность получать образование и восстановить истинную демократию. Дорога Пакистана к абсолютизму всегда была вымощена подобными намерениями. Почему так много либералов были обмануты? Отчасти потому, что хотели обманываться, отчасти из‑за риторики генерала, изобилующей восторженными ссылками на Кемаля Ататюрка, что и вводило их в заблуждение. Отчасти сыграло роль социокультурное прошлое Мушаррафа. В отличие от большинства представителей верховного командования, Мушарраф не был выходцем из пенджабцев, у него не было никаких связей с традиционной землевладельческой элитой, которая доминировала в стране. Также он никогда не числился и в платежных ведомостях героиновых миллионеров и не был близок к честным промышленникам. Он с презрением отвергал предложения крестных отцов от политики. Мушарраф принадлежал к образованной светской семье беженцев, которая покинула Индию во время Разделения 1947 года, чтобы найти убежище в «Земле чистых». Его мать, после того как сын добился славы, как‑то в интервью одной из газет рассказала, что в 1950‑е годы, в юности, она находилась под огромным влиянием таких прогрессивных интеллектуалов, как Саджад Захир и Сибте Хассан[118]. Она никогда не говорила о том, что ее взгляды генетически передались ее мальчику, однако либералы всегда готовы были ухватиться за соломинку.

Через несколько месяцев правления нового режима появилось четкое указание на то, что существенно ничего не изменится. Мушарраф назначил своего друга и коллегу, генерала Амджада, начальником Национального бюро по борьбе с коррупцией и финансовыми преступлениями – организации, предназначенной обуздывать и наказывать коррумпированных чиновников, политиков и бизнесменов. Амджад был, вероятно, одним из немногих высших офицеров в армии, который не был замешан в коррупции. Его упорство в стремлении «играть по правилам» сделало его «белой вороной» еще тогда, когда он был младшим офицером. Как‑то во время одного из праздников он, несмотря на настойчивые требования, не позволил одному генералу взять казенное столовое серебро для частной вечеринки. Коллеги, потрясенные его неподкупностью, публично смеялись над ним, хотя в душе его уважали. Решение Мушаррафа поставить его во главе Бюро было далеко не легкомысленным. В течение двух недель Амджад нанял радикально настроенного американского юриста Уильяма Ф. Пеппера, чтобы проследить пути утечки государственных средств и обнаружить деньги, тайно переведенные за границу Беназир Бхутто и ее мужем Асифом Зардари, за время, когда она занимала пост премьер‑министра в Исламабаде. Одновременно Амджад приказал арестовать промышленников, которые занимали деньги у банков, но не могли даже выплатить проценты; список политиков, которые делали то же самое, был опубликован в каждой газете. Предание этого позорного списка огласке наказывало психологически, но для борьбы с самой раковой опухолью коррупции этого было недостаточно. Амджад заявил своему боссу, что единственным эффективным способом решения проблемы является создание по крайней мере одного честного института в стране. Только тогда гражданские служащие и политики будут принимать кампанию по борьбе с коррупцией всерьез. Это означало арест действующих и вышедших в отставку генералов, адмиралов и маршалов авиации, которые были замешаны в коррупции. Амджад был готов провести операцию «Чистка», однако Мушарраф выступил против масштабности этого мероприятия. Это раскололо и деморализовало бы верхушку армейских служб и могло бы привести к падению дисциплины в армии, а как только ослабнет дисциплина, армия Пакистана ничем не будет отличаться от любой армии Ближнего Востока или Латинской Америки, где каждый, независимо от звания, думает, что может захватить власть. Амджад возразил. В итоге его убрали из Бюро и вернули в армию командиром корпуса. Посаженные в тюрьму коррупционеры были освобождены; опозоренные политики издали дружный вздох облегчения, и это было в любом смысле слова возвращение к привычному положению вещей.

Мушарраф творил собственную историю, но в четко определенных рамках. На международной арене важным фактором была подавляющая мощь американской Империи и ее финансовых институтов. У себя в стране он должен был бороться с наследием, оставленным предыдущими военными диктаторами. Решение вывести из игры генерала Амджада умиротворило местных финансистов; назначение нью‑йоркского банкира Шауката Азиза министром финансов страны понравилось и Всемирному банку, и МВФ. Однако оставалась еще проблема, и заключалась она в том, как править страной. Подобно правившим до него генералам Айюб‑хану и Зие‑уль‑Хаку, Мушарраф пытался сделать себя неуязвимым. Он временно отказался от военной формы, наряжался в традиционное платье с нелепым и неудобным тюрбаном и начал свою политическую карьеру на «публичном» митинге, который состоял из крестьян, принудительно привезенных на автобусах на большое поле одним из землевладельцев Зинда. Референдум является проверенным временем оружием диктаторов, стремящихся подтвердить свою легитимность. Решение генерала фальсифицировать плебисцит в собственную пользу лишило иллюзий самых либеральных его сторонников. Большинство избирателей остались дома, в то время как гражданские служащие, военные и крепостные крестьяне толпами пошли на избирательные участки и превратили военного диктатора в избранного народом президента.

Ничего не менялось. Следующий шаг также был предопределен. Что нужно диктатору, чтобы придать своему режиму цивилизованный фасад? Для поддержки ему необходима политическая партия, одобряющая его программу. Такой простой инструмент, как партия, можно легко смастерить из обломков прошлого. Итак, Мусульманскую лигу – партию, основавшую страну, – как забытую куртизанку отмывают в душе, снабжают ее напудренным париком, размалевывают ей лицо и демонстрируют постоянно растущей очереди потенциальных поклонников. Генерал Айюб‑хан называл свою партию «Традиционной мусульманской лигой»; генерал уль‑Хак предпочитал «Пакистанскую мусульманскую лигу» и позволил семейству Шарифов управлять ею от своего имени. Генерал Мушарраф отделался от Шарифов и вынужден был искать новое название. Какой‑то подхалим предложил такое название: «Мусульманская лига Куаид‑и‑Азама»[119], и так уж вышло, что эта «новая‑старая» партия вошло в избирательные списки на выборах в октябре 2002 года как «Генеральская партия». В ней состояли примазавшиеся к победителям карьеристы всех мастей. В деревне это были все те же землевладельцы, страстно желавшие сделать приятное новому правителю. В городах это была местная знать, которая накопила огромные капиталы (обычно незаконными способами) и приобрела власть и влияние. В каждой из этих семей в прошлом отец или дядя поддерживал Айюб‑хана или Зию‑уль‑Хака, а теперь сын или зять страстно стремился стать поддержкой режиму Мушаррафа. Перед лицом массовой апатии народа бюрократия хотела обеспечить требуемый результат.

Результаты «хаки‑выборов» оказались намного скромнее, чем ожидалось. Несмотря на низкую активность избирателей (менее 20 %, по данным независимых наблюдателей) и умелую фальсификацию бюллетеней, Мусульманской лиге (Куаид‑и‑Азам) не удалось обеспечить подавляющее большинство в Национальной ассамблее: они завоевали 115 мест из 324. Народная партия Пакистана (НПП), которая ранее поддерживала Беназир Бхутто, обеспечила себе 80 мест, Мусульманская лига, отмежевавшаяся от Мусульманской лиги (Куаид‑и‑Азам) и оставшаяся верной Навазу Шарифу, сохранила за собой оставшиеся 19 мест. Именно исламисты поразили действительно крупную цель. Их объединенный фронт, «Муттахида Меджлис Амаль» (ММА), добился самого большого количества голосов и мест в Национальной ассамблее в истории этой исламской республики. В разноцветных тюрбанах, с длинными бородами, они изменили вид пакистанского парламента. Конечно, им помогла сама система выборов, но она была унаследована от матери‑демократии; Маргарет Тэтчер и Тони Блэр получили от нее выгоду и не имели претензий. Более важно, что ММА возникла как крупнейшая политическая сила в Северо‑Западной пограничной провинции и пользовалась особым влиянием в Белуджистане, в двух регионах, граничащих с Афганистаном: в правительствах этих провинций в Пешаваре и Куетте председательствуют министры‑исламисты.

Посредникам, действующим от имени Мушаррафа, в конечном итоге удалось организовать рахитичное коалиционное правительство. Фракции членов НПП в Национальной ассамблее была брошена кость в виде основных министерств в новом кабинете, и их отделили от материнской организации. Пакистана Мир Зафаруллах Хан Джамали, землевладелец и поклонник хоккея, который санкционировал жестокие репрессии крестьян в 1977 году, когда десять человек были убиты в схватках с полицией, был назначен новым премьер‑министром страны. Пару десятилетий назад Джамали в поте лица стремился добиться такого же поста при генерале уль‑Хаке, но тот не был хоккейным болельщиком и предпочел сделать своим доверенным лицом любителя крикета Наваза Шарифа.

Принимая во внимание, что 70 % членов нового кабинета Мушаррафа не так давно фигурировали в списке коррумпированных политиков, составленном генералом Амджадом, широко распространившийся в обществе цинизм вряд ли удивителен. Весьма далекие от истинного возрождения демократии, «хаки‑выборы» вскрыли прогнившее государственное устройство Пакистана, где подавляющее большинство людей чувствует себя лишенными гражданских прав и чуждыми тем, кто правит от их имени.

Избирательная кампания сама по себе особенно не блистала и в целом была аполитичной. Основные партии не слишком отличались друг от друга по идеологии и политической практике, как местной, так и международной. Народная партия Пакистана давно оставила свой популизм. Беназир Бхутто, которая находилась в Пакистане в розыске по обвинению в коррупции, пыталась править своим курятником из Дубай. Избранное ею доверенное лицо, Махдум Амин Фахим – землевладелец из Зинда, политик и богослов, но человек далекий от социального либерализма. Что уникально даже для Пакистана, все его четыре зятя – это Коран[120].

Как все находящиеся в обороте Мусульманские лиги, НПП стремилась к власти, как средству предложить патронаж и расширить свою клиентуру. Этот исламистский альянс не имел никаких возражений по поводу предписаний МВФ в области экономики (в конце концов, всегда имеется неолиберальное руководство Корана), но они энергично вели кампанию в защиту исламских законов и выступали против присутствия США в регионе. Вряд ли проходил хотя бы один день без появления газетного заголовка, указывающего на враждебность лидера ММА Мауланы Фазлура Рахмана к войскам США: «Фазлур требует изгнания американских коммандос с территорий, принадлежащих племенам», «Запад решился инициировать схватку цивилизаций», «Фазлур требует обещанного США суверенитета», «Фазлур требует прекратить военные операции американской армии», «Фазлур настаивает на выводе войск США», «ММА торжественно обещает блокировать охоту за “Аль‑Каидой”» и т. д. Большинство этих деклараций было пустым сотрясением воздуха, но это оказалось полезным на выборах. Этот Маулана признал, что не религия, а его позиция по отношению к иностранцам помогла ему завоевать новых сторонников. Во время дискуссий с Мушаррафом он заявил о своей готовности войти в коалицию с тем, чтобы сам он стал премьер‑министром. Когда генерал указал на то, что враждебность Мауланы к США создает серьезную проблему, он ответил: «Не беспокойтесь об этом сейчас. Мы работали с американцами в прошлом. Сделайте меня премьер‑министром, и я все улажу». Это предложение было отвергнуто.

ММА – это альянс шести партий, двумя главными столпами которого являются «Джамаат‑Улема‑и‑Ислам» (Партия последователей ислама) и «Джамаат‑э‑Ислами». Обе партии активно занимаются политикой в течение нескольких десятилетий. «Джамаат‑Улема‑и‑Ислам» по традиции считала себя антиимпериалистической партией и в 1970‑е годы, находясь под предводительством Мауланы Муфти Махмуда (отца Фазлура Рахмана), входила в коалиционное правительство вместе с радикальными светскими партиями. Ее силы были сконцентрированы в пограничных провинциях – Северо‑Западной пограничной провинции и Белуджистане. Она была всегда враждебна к «Джамаат‑э‑Ислами», рассматривая ее как инструмент США и саудовцев в Исламабаде. Она была в оппозиции к военным диктатурам как Айюб‑хана, так и уль‑Хака. Муфти Махмуд иногда ездил в Москву и в Пекин для участия в конференциях по борьбе за мир. Его собственная смерть на несколько лет опередила коллапс коммунистического мира. Его сын его унаследовал партию. Студентом Фазлур пописывал стишки на языках пушту и урду и публично заявлял, что его любимый поэт – представитель левых сил Фаиз Ахмед Фаиз. После смерти отца он продолжил его политику. В середине 1990‑х годов он работал в тесном контакте с правительством Беназир Бхутто, однако, в то время как старый Муфти Махмуд был способен, самое большее, на то, чтобы убедить международные конференции, что он получает свои суточные в долларах, сын в большей степени ориентировался на рынок. В обмен на активную поддержку г‑жи Бхутто он потребовал и получил свой фунт в форме прибыльного дизельного патента и обложил данью почти всю страну, а после победы движения «Талибан» также и Афганистан. За это он заработал прозвище «Маулана‑дизель». Вскоре пухлый, бородатый и неунывающий Дизель стал правой рукой министра внутренних дел в правительстве Беназир, генерала Назируллы Бабара, во многом обеспечившего победу талибов в Кабуле. Политические, идеологические и коммерческие связи Фазлура Рахмана с руководством талибов всегда оставались тесными. Это также дало ему возможность обойти своих местных соперников из «Джамаат‑э‑Ислами»; пешка в этой партии – Гульбуддин Хекматьяр (в 1980‑е годы любимец Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер) был эффектно оттеснен бородатым гением в Кабуле.

Потом было 11 сентября. После событий основная масса талибов послушалась совета Мушаррафа и покинула Афганистан. Фазлур Рахман злился, но поделать ничего не мог. С патентом на дизель было покончено. Многие беженцы‑талибы пополнили ряды «Джамаат‑Улема‑и‑Ислам» и других исламистских организаций. В Пакистане «Джамаат‑Улема‑и‑Ислам» стала лидером в организации массовых протестов против «иностранных оккупантов». Именно Фазлур Рахман осознал, что, если исламисты останутся раздробленными, с ними в политическом смысле быстро может быть покончено. Альянс был его инициативой, и в свой срок он был избран его генеральным секретарем, несмотря на то, что он, сорокапятилетний, был на пятнадцать лет моложе своего основного соперника Казн Хусейна Ахмада.

Выборы Казн Хусейна эмиром от «Джаммат‑э‑Ислами» ознаменовало общий сдвиг в организации, которая с самого своего основания в 1941 году оставалась под контролем своего основателя Мауланы Маудуди и его заместителя Миана Туфайля. В то время как «Джамаат‑Улема‑и‑Ислам» была популистской, имела поддержку в деревне и сотрудничала с левыми, «Джаммат‑э‑Ислами» в принципе была построена по ленинской модели. Это была кадровая организация, в которую принимали только грамотных и тщательно проверенных людей. Большинство вновь обращенных составляли студенты из среды мелкой городской буржуазии; многие из них проверялись в ходе борьбы с оппонентами всех мастей в студенческих городках. В 1960–1970‑е годы в школах и университетах особой популярностью пользовались различные левые группы и партии, и именно левые были в первых рядах Комитета действия, который возглавил борьбу в восстании, которое в 1968–1969 годах свергло диктатуру. Чтобы поддерживать «Джамаат‑э‑Нелами» в те дни, требовалась настоящая преданность ее делу и ее лозунгу: «Религия – наша политика, а политика – наша религия».

Казн Хусейн был лидером одной из фракций «Джамаат‑э‑Ислами» в исламском колледже в Пешаваре, а в те годы, когда шло формирование его личности, преобладала борьба против левых, которая иногда принимала форму физического уничтожения. Он вступил в партию в 1970 году, а это был решающий год в истории Пакистана. Отделение «Джамаат‑э‑Ислами» в Восточном Пакистане сотрудничало с армией во время ее попытки уничтожить бенгальский народ. Их кадры в Дхаке, Читтагонге и Силхете составляли для военной разведки списки «нежелательных лиц», которые потом использовались для физического устранения оппозиции. «Председатель Мао поддерживает нас, а не вас» – такой колкостью в то время они обычно поддевали своих оппонентов среди бенгальских левых. Китай и США поддерживали нападение пакистанской армии на собственную страну, чтобы свести к нулю убедительную победу бенгальской националистической партии «Авами лиг». Если в прошлом «Джамаат» считала, что она, и только она одна, может защитить «идеологию Пакистана», теперь она была вынуждена допустить, что у другого института имеется больше возможностей. Развал Пакистана не смогли предотвратить ни идеология, ни физическая сила. Попытка армии сокрушить Восточный Пакистан возымела сокрушительную отдачу. Вмешательство Индии стало успешным только потому, что подавляющее большинство бенгальцев приветствовало индийские войска как освободителей. Да и присутствие индийцев не затянулось. Сделанная через несколько лет индийским Министерством иностранных дел попытка оказать давление на Дхаку была встречена массовыми демонстрациями протеста, которые прошли под лозунгом: «Мы не сикхи и не бутанцы, а Бангладеш!».

В результате всего этого «Джамаат‑э‑Ислами» теснее сблизилась с аппаратом государственной разведки. После того как в 1977 году генерал Зия‑уль‑Хак захватил власть и решил объявить джихад войскам США в Афганистане, нарядившаяся в исламские одежды «Джамаат‑э‑Ислами» стала главной идеологической опорой режима. «Джамаат‑Улема‑и‑Ислам» между тем энергично противилась режиму уль‑Хака, и в результате многие ее лидеры и рядовые члены были посажены в тюрьму. Казн Хусейн поддерживал новую политику. Его способности были замечены начальниками, и он начал продвигаться в аппарате «Джамаат‑э‑Ислами». Преподаватель географии по профессии, он через три года бросил низкооплачиваемую поденщину в академии и отдал себя предпринимательской деятельности. Это был хитрый ход. Его магазин народной медицины на площади Сукарно в Пешаваре стал неофициальным местом встреч местных кадров «Джамаат‑э‑Ислами», но, что еще более важно, это было также и успешное коммерческое предприятие. По мере того, как бизнес Хусейна процветал, он расширял свое дело, сначала создав Лабораторию народной медицины, а потом соединив ее с Народной рентгеновской клиникой[121]. Было ли постоянно повторяющееся в названиях этих учреждений слово «народный» ранним указанием на подавленное желание иметь «Народную Джаммат‑э‑Ислами»? Его предприятия явно пользовались популярностью у народа. Прибыли росли, и часть их предположительно вкладывались в «Джамаат‑э‑Ислами». Но можно ли распространить предпринимательские таланты на политическую организацию? Можно ли сделать ставку на авангардную партию, которая всегда гордилась своим элитарным характером, поставить на нее клеймо «народная» и выгодно продать на рынке? Вот задача, которую теперь ставил перед собой Кази Хусейн. Он знал, что в политике, как и в бизнесе, всегда есть элемент риска, когда приходит время увеличить прибыли. Его решение вступить в альянс исламистских партий, скорее всего, было тщательно просчитано, поскольку его белоснежная борода нужной длины была прекрасно ухожена, в отличие от растрепанной метлы цвета соли с перцем, которую выставлял напоказ «Маулана‑дизель».

Однако могло ли бородатое провинциальное правительство вызвать что‑либо, кроме вспышки гнева? Не способное к серьезной оппозиции ни Мушаррафу, ни его благодетелям в Вашингтоне, ММА сконцентрировала свои усилия на женщинах. Она заявила о своем намерении запретить кабельные каналы и совместное обучение, а также ввела в провинции шариат. Принимая во внимание те беды, которые принесла более экстремистская версия той же самой политики в соседнем Афганистане, это могло бы стать чистой демагогией, направленной на то, чтобы не дать своим сторонникам трезво взглянуть на вещи, одновременно смущая новоиспеченного диктатора. Победа ММА с равным успехом могла быть или не быть результатом усилий Межведомственной службы разведки (ИСИ), но ИСИ, без сомнения, эффективно оказала давление на режим с требованием освободить исламских боевиков, обвиненных в убийстве братьев‑мусульман, местных христиан и иностранцев. Они были посажены в тюрьму, когда Мушарраф присоединился к всемирной «войне против террора», однако некоторые из самых радикальных суннитских террористов были выпущены из тюрьмы.

Еще более поразительным был успех ММА, когда они силой заставили всю вновь избранную Национальную ассамблею (за исключением двух членов) встать и со склоненными головами почтить минутой молчания «погибшего мученической смертью Аймаль Канси, тело которого США возвратили для погребения после того, как ему в федеральной тюрьме была сделана смертельная инъекция[122]. До этого церемонию погребальных молитв в столице Белуджистана Куетте посетили 70000 человек; это мероприятие тоже организовала ММА.

Одна из причин идеологического наступления ММА заключается в том, что на уровне местных политических проблем мало что отделяет ее от Мусульманской лиги или Народной партии.

Все три партии понизили себе цену, ни одна не предложила даже умеренной социальной альтернативы существующей системе. Ни одна не оказалась способна организовать защиту даже наиболее примитивных потребностей населения, оставив в стороне социальные права. Поразительным примером этого может служить неспособность политических партий защитить арендаторов, которые работают на государственных фермах, переданных армии, и уже два года ведут свою борьбу. Это событие обнаруживает банкротство традиционной политики Пакистана особенно ярко.

Почти сто лет назад британская колониальная администрация арендовала то, что теперь известно как «земли короны», и основала в Пенджабе военные фермы, чтобы производить зерно и молочные продукты, закупавшиеся по дотационным ценам для Британской индийской армии. После Разделения управление этими фермами в Лахоре, Окаре, Сахивале, Кханевале, Саргодхе и Мултане (главным образом в Южном Пенджабе) перешло к Министерству обороны и правительству Пенджаба. Армия контролировала 26274 акров; остальные 32000 акров были арендованы Пенджабской семенной корпорацией. Семьи арендаторов, которые работают на фермах, чтобы накормить и одеть армию, являются прямыми потомками тех арендаторов, которые впервые приехали сюда в 1908 году. Фактическое слияние армии и государства практически на каждом уровне значит, что генералы, одетые в форму цвета хаки, являются коллективным землевладельцем, самым крупным в стране, и определяют условия жизни почти миллиона арендаторов. Сорок процентов арендаторов являются христианами; мечети и церкви спокойно функционируют бок о бок. Религиозные партии в этом регионе непопулярны, и крестьяне с 1970‑х годов имели тенденцию голосовать за Народную партию.

Однако это было недолго. Около года назад глобализация оказала воздействие и на этот регион. Власти, одетые как в хаки, так и гражданскую одежду, пытаются отнять у арендаторов землю и производство, предлагая кратковременные контракты и заменяя баттай – договор, который разрешает арендаторам оставлять себе половину произведенного продукта, – денежной рентой. До сих пор их права охраняет Пенджабский закон об аренде, изданный колониальной администрацией еще в 1887 году: по этому закону арендаторы мужского пола и их прямые потомки, которые возделывают эту землю на протяжении более двух поколений (20 лет), имеют право пользоваться ею постоянно. И сгонять их с этой земли противозаконно.

Целью «модернизации» в Окаре и Саргодхе – точно так же, как в Риу‑Гранди‑ду‑Сул[123], – является ликвидация солидарности арендаторов и приватизация земли. И это после того, как управляющие в 1990‑х годах приказывали в изобилии использовать средства повышения плодородности почвы и различные удобрения и обвиняли фермеров, когда урожаи понижались. Функционеры «хаки‑государства» запугивали, обманывали и унижали своих арендаторов, в частности, последним было отказано в разрешении строить кирпичные жилые помещения, они вынуждены были выпрашивать у управляющих разрешение электрифицировать свои деревни, построить школы или дороги и государственные субсидии, чтобы осуществить это. Коррумпированные и бессердечные управляющие практически узаконили систему взяток. Арендаторы все больше запутывались в растущих долгах. Эксплуатация была безжалостной. Цели ее никто не скрывал – выгнать арендаторов с этой земли, чтобы ее можно было поделить между частными землевладельцами. На эту землю жадно заглядывались многие служащие, отставные генералы и бригадиры. Некоторые из них пошли в армию только для того, чтобы получить право примитивного накопления собственности. Другие чувствовали, что отдали государству все силы, хотели уйти на пенсию и стать благородными фермерами. Они подбадривали друг друга, надеясь, что в свое время они, конечно, снова наймут выселенных арендаторов как крепостных работников. И что так будет лучше для всех. Стоит ли удивляться, что в таких обстоятельствах многие арендаторы осознали, что условия на этих государственных фермах во время британского правления были гораздо лучше. Отрицать это было невозможно, поскольку в поздние колониальные времена грабили методически, а грабеж постколониального периода, вне зависимости от континента, всегда велся анархически.

Несмотря на страдания, в которые были ввергнуты семьи арендаторов, они отразили все попытки разделения их по религиозному признаку и остались едины, в 1996 году ими была создана «Анджуман‑и‑Музаирин» (Организацией пенджабских арендаторов). Когда я встретился в Лахоре в декабре 2002 года с двумя ее лидерами, д‑ром Кристофером Джоном (вице‑президентом) и Юнисом Икбалом (генеральным секретарем), оба подчеркивали, что религиозное деление не играет совершенно никакой роли в их конфликте с государством. Церковь и мечеть по очереди становятся местом встреч, и в таких случаях, как с улыбкой сказал мне Икбал, «не разберешь, кто арендатор‑мусульманин, а кто – христианин».

История, которую я услышал, замечательна. В одном из незаметных уголков Пакистана развернулась камерная эпопея: генералитет пакистанской армии против организации арендаторов. Армия решила изменить статус своих наемных работников. В июне, без каких бы то ни было консультаций, «хаки‑землевладельцы» объявили о переходе от продуктовой ренты к денежной. Арендаторы восстали. Каждый вечер собирались неформальные ассамблеи, чтобы обсудить способы сопротивления. Восстание охватило всю деревню: женщинам и детям суждено было сыграть в этой сельской интифаде ведущую роль.

Распаленные каждодневными волнениями и беспорядками, арендаторы отказались защищать статус‑кво. Они пошли дальше и нанесли ответный удар, потребовав передать им землю в полное владение. В их лозунге «Малкийат я маут» («Земля или смерть») эхом отразилось такая же борьба, проходившая на других континентах в последние несколько столетий. Первый публичный протест имел место 7 октября 2000 года: четырехчасовая сидячая забастовка на лужайке возле конторы заместителя комиссара (второго по значению бюрократа в постколониальном правительстве) в Окаре, когда по этой новой схеме протестовали тысячи арендаторов. Через два дня заместитель директора военных ферм позвонил начальнику местной полиции и проинформировал его, что арендаторы угрожают применить силу, а в некоторых деревнях не дают управляющим вывозить (то есть воровать) древесину. Полиция пограничной территории и элитные рейнджеры[124], основной функцией которых была борьба с контрабандой на границе с Индией, прибыли в деревню и начали издеваться над арендаторами. Когда женщины и дети увидели, как их мужей, братьев и отцов осыпают оскорблениями и пинают ногами, они выбежали из своих домов и стали забрасывать полицейских камнями. Было схвачено и брошено в тюрьму множество арендаторов‑активистов. Как только известия об этой конфронтации распространились, волна протестов начала расти. Попытки властей разобщить и подкупить арендаторов позорно провалились.

За первых шесть месяцев 2002 года рейнджеры неоднократно открывали огонь по арендаторам, убив нескольких человек; они арестовали нескольких организаторов и избили их на глазах у членов семей. Женщины – и христианки, и мусульманки – с деревянными вальками (которыми во время стирки отбивают белье) в руках отправились пешим маршем в Окару и окружили полицейский участок. Ничего подобного здесь раньше не видывали, и армия скоро поняла, что в случае массового расстрела мирных людей она ввяжется в продолжительную борьбу. А массовую казнь крестьян‑христиан могли бы не понять в Вашингтоне, где у власти был фундаменталистский христианский режим. 9 июня 2002 года вооруженная банда полицейских и рейнджеров численностью около тысячи человек окружила деревню в Пировале. Осада продолжалась семь часов, однако полиции не удалось захватить организаторов, несмотря на угрозу сжечь весь урожай хлопка в деревне. Полиция недооценила силу крестьянской солидарности.

В редакционной статье в острых выражениях ежедневная газета Карачи «Заря» 24 июня 2002 года сделала следующий комментарий:

«Чтобы вернуть доверие упрямо сопротивляющихся и потерявших рассудок фермеров, силы полиции, вместо того чтобы не давать людям покоя и терроризировать их, должны быть немедленно выведены, а от любых непродуманных заявлений о «необходимости преподать урок» следует отказаться. Должно быть открыто дело против правительственных чиновников и управляющих фермами, которые приказали полиции действовать так, что, это привело к смертям… Как только эти направленные на восстановление доверия меры будут приняты, правительство должно при помощи Организации пенджабских арендаторов сесть за стол переговоров с арендаторами, чтобы обсудить, как предоставить им права собственности на землю».

 

Генералы проигнорировали совет газеты, которая обычно сочувствовала их нуждам. Вместо того чтобы внять совету, они арестовали лидеров Организации пенджабских арендаторов, а осада деревень и издевательства над их жителями продолжались. Борьба так борьба! Хотя основные партии страны проигнорировали конфликт, протестующих поддержали многие независимые организации, одна из которых, «Аср» («Импульс»), в середине декабря успешно провела конференцию по этому вопросу и организовала публичную демонстрацию в Лахоре.

Новый статус Мушаррафа как доверенного союзника Запада теперь использовали против арендаторов. Некоторые их лидеры были обвинены по новому «антитеррористическому» законодательству. Освобождая настоящих террористов, большинство которых в разное время числилось в платежных ведомостях военных разведывательных служб, люди в хаки объявили «террористами» арендаторов, не применявших насильственных методов в борьбе за свои права. Несмотря на тот факт, что в Пакистан регулярно наведывались ученые мужи из западных средств массовой информации, ни один из этих заезжих журналистов не посчитал эту борьбу стоящей внимания. Она была немодна и отвлекала от концентрации на бородах. Однако тогда люди видят, что бородатым мужам нет дела до реальных народных нужд, что и продемонстрировали пенджабские арендаторы с военных ферм. Кристофер Джон и Юнис Икбал хотят сделать свою борьбу интернациональной. Они хотят, чтобы мир ее заметил, и они готовы на все ради международной солидарности, которой пока что не наблюдается.

Недостаток синхронизации между недавними выборами и двухлетней борьбой, в которой принимает участие миллион крестьянских семей, позволяет предположить чрезвычайно хлипкую природу государственного устройства. Политическая ширма, созданная Мушаррафом, предназначена не для того, чтобы скрывать, а скорее для того, чтобы подчеркнуть, какие силы правят страной. Если бы какой‑либо режим их тех, от которых Пакистан страдает с 1977 года, действительно улучшил условия жизни большинства своих граждан, нашлось бы и место для какого‑либо утилитарного аргумента, чтобы определить, какое правительство – военное или гражданское – работает лучше. Однако даже подправленные и приукрашенные официальные данные показывают, что страна переживает долгий и глубокий социальный кризис, независимо от того, кто находится у власти.

В прошлом было по крайней мере несколько попыток посмотреть в лицо реальности. В частности, в официальном правительственном «Отчете о не имеющих убежища лицах в Карачи», опубликованном в 1959 году, когда формой социально‑демократической идеологии был здравый смысл глобального капитализма. Это мучительное чтение, если вспомнить о той бессердечной индифферентности, которую демонстрируют сегодняшние правители:

«Фермер держит свою единственную пару волов в соответственно укрытом пространстве, площадь которого больше, чем 4X5 ярдов (3,7X4,6 метров)… те же, кто живет в джугги или в подобных им арендуемых импровизированных помещениях, не может наслаждаться даже таким пространством и комфортом. Хотя площадь джугги тоже составляет 4X5 ярдов, средняя плотность населения на этой площади составляет 4,2 человека… даже самое древнее человеческое жилье, открытое археологами, было больше по размерам и удобнее, чем то, которое мы имеем печальную обязанность описывать».

 

Если учесть, что с тех пор плотность населения резко возросла, едва ли удивительно, что обеспечение жильем перестало быть первостепенной обязанностью власти со времени переворота генерала уль‑Хака в марте 1977 года. Мальтузианская политика[125] успешных правительств: отсутствие реального здравоохранения для более чем половины населения, ужасающие условия жизни в городе и деревне, невозможность получить образование в деревне (70 % женщин и 41 % мужчин официально признаны неграмотными, хотя реальные цифры, скорее всего, гораздо выше) – разрушили страну, однако им не удалось реально снизить размеры среднестатистической семьи. В соответствии с последней переписью, страна имеет население в 148,7 млн человек. Ассоциация по планированию семьи при Организации Объединенных Наций считает, что к 2050 году оно возрастет до 344,2 млн человек, что поставит Пакистан на четвертое место в мире по численности населения, после Китая, Индии и США.

Иерархическое разделение пакистанского общества в последние десятилетия стало идти еще быстрее. Единственной серьезной брешью в стене, отделяющей всю гражданскую и военную элиту, получающую английское образование и имеющую доступ в западные университеты, медицинские училища и военные академии, от остального населения, полуграмотного (в основном это выпускники медресе или религиозных школ) или совсем неграмотного, стала «теневая экономика». В 1980–1990‑е годы на маковых полях Афганистана и Северо‑Западной пограничной провинции вырос урожай героиновых миллионеров, которые добрались до этой вершины своим путем. Многие из них происходят из крестьян или из среды мелкой городской буржуазии, но они настолько богаты, что финансируют почти каждую политическую партию и оказывают влияние на вооруженные силы[126]. Деньги, автоматы Калашникова и автомобили «Паджеро» (японский вариант «Рендж‑Ровера») так и сыпались на них. Вследствие этого героиновые бароны преисполнились гонора и стали публично демонстрировать свои дурные манеры. Пусть их время уже прошло, однако они убедились, что их дети получили надлежащее образование и стали частью элиты. Стремление этого социального слоя войти в «высшее общество» внесло некоторое разнообразие в состав обладающей собственностью элиты, однако больше почти ничего не изменилось. Деньги остались великим уравнителем в высших кругах общества, однако цены на землю в городе достигли астрономических величин. Купить квартиру в Дефенс Колони в Карачи или в фешенебельном районе Пэрэйд‑Граунд в Лахоре – это почти все равно что купить ее в Нью‑Йорке или в Берлине.

В 1990‑е годы героин доставлялся в Европу и Северную Америку двумя путями. Первый лежал через «Великий героиновый путь» в багажниках из Пешавара в Карачи, а затем в трюмах судов в средиземноморские порты Европы. Второй, находящийся под контролем русской мафии, вел из Афганистана через Среднюю Азию и Россию на Балканы, а потом в столицы западных стран. Разгром талибов после 11 сентября означал, что пакистанская героиновая сеть практически распалась. Теперь наркобароны, контролирующие второй путь, монополизировали эту торговлю, и их старые русские друзья процветают, в то время как главным пунктом распределения наркотиков для большей части мира становится Косово[127]. Пакистанская экономика перенесла этот удар только благодаря новым денежным вливаниям, прибывшим вместе с американскими войсками. Иностранная политика США в Пакистане остается искусной комбинацией военной силы и денежных подачек, но что будет с Пакистаном, если солдаты и деньги понадобятся на других фронтах?

Апологеты Империи часто толкуют о трудном выборе, который должны сделать все государства с рыночной экономикой. Для исламского мира это означает либо демократию, украшенную выгодами свободной торговли, правами на интеллектуальную собственность и приватизацией всего, чего только можно, или возвращение к варварству, украшенному бородой. Однако бородатые мужи редко сопротивляются внедрению западной экономической модели. Реальную угрозу для них представляет социальная сторона модернизации. Они знают, что уступить в вопросах пола или сексуальности значило бы разрушить свое влияние на исламский мир. По этой причине бородатые мужи насильственно отвергают свободы, дозволенные в исламе женщинам или, чаще, гомосексуалистам[128]. Главная разница между бородачами и пакистанскими либералами, которые поддерживают США, состоит в том, что последние принимают обе стороны медали. Пакистан является никуда не годным государством, потому что его правящая элита никуда не годно обращается со своим народом. Официальный пост можно купить за деньги, а вложенные средства вернуть при помощи принудительных взяток и поборов. Юстиция погрязла в коррупции или плохо справляется со своими обязанностями. Капиталистическая система обслуживает нужды богатых; возврат средств в виде налогов от бизнеса, большого или малого, питательная еда, образование, здоровье и убежище – удел тех, кто может заплатить; расходы на оборону совершенно не контролируются, а бюджет в первую очередь определяется требованиями «национальной безопасности». И кажется, что выхода из этого порочного круга нет. А в результате – убожество, сопровождаемое убийствами и разбоем.

Одной из самых худших неудач армии стала ее неспособность восстановить даже отдаленное подобие закона и порядка в городе и деревне. Самозваные властители насилуют молодых мужчин и женщин по собственному усмотрению, в качестве наказания за предполагаемые нарушения исламского кодекса поведения.

Воображаемое преступление наказывается преступлением, которое более чем реально. Почти в каждом случае виновных в нем карателей покрывают и муллы, и местная полиция. Эти преступления в прессе открыто называют «карательными изнасилованиями». Добавьте к этому неспособность обуздать или сдержать экстремистские группы террористов, которые нападают на пакистанских христиан и приезжих иностранцев и убивают их, кроме того, они уже предприняли две серьезные попытки покушения на жизнь самого Мушаррафа. Неспособность обуздать это мракобесие определяется составом армии и тем чудовищем, которое она породила (Межведомственной службой разведки) во время Первой афганской войны. Служба внутренней разведки (СВР) стала армией внутри армии, подотчетной только своему собственному верховному командованию и контролирующей собственный бюджет, большую часть которого она получает прямо из Вашингтона. Именно СВР следила за водворением режима «Талибан» в Кабуле; именно СВР контролировала инфильтрацию квалифицированных террористов в Индийский Кашмир; именно СВР осуществляла прямые контакты с Усамой бен Ладеном и его группировкой.

Армия не может обуздать насилие внутри Пакистана потому, что если бы военные проследили за некоторыми исполнителями преступных действий, то следы привели бы прямо в штаб‑квартиру их собственной организации. Победы ММА в Северо‑Западной пограничной провинции и Белуджистане были также победой СВР. Теперь она могла продолжать сеять разногласия внутри самой армии.

Генералы обвиняли в кризисе политиков, и наоборот. И те, и другие были правы. Политики истощали ресурсы страны ради частных доходов и не были заинтересованы в социальном благополучии тех, кто их выбрал. Взяв власть, генерал Мушарраф пообещал создать прозрачное правительство, обеспечить финансовый рост и покончить с коррупцией. Его программа провалилась по всем пунктам. Даже правительственная статистика, всегда преуменьшающая недостатки, признает, что уровень безработицы возрос на 2 % с тех пор, как прямой контроль над страной перешел в руки военных. Уровень инвестиций ВВП упал до самой низкой с 1966 года отметки, а большинство обещанных инвестиций еще только ожидаются, хотя 11 сентября, без сомнения, помогло укрепить резервы иностранной валюты Пакистана, которые сейчас достигли 6 миллиардов долларов.

Проблема является структурной. Низкую производительность труда в сельском хозяйстве можно повысить, только проведя серьезные земельные реформы, однако альянс «хаки‑государства» с землевладельцами делает такие меры практически невозможными. Этого взгляда придерживаются не только левые. Аналитический отдел британского журнала «Экономист» дал характеристику плачевному состоянию сельского хозяйства Пакистана на 2002 год:

«Изменениям препятствует не в последнюю очередь то, что существующее положение устраивает богатых землевладельцев, которые доминируют в этом секторе, а также федеральный и провинциальные парламенты. Крупные помещики владеют 4 % пахотных земель и контролируют большую часть ирригационной системы. Оценки независимых агентств, в том числе Всемирного банка, показывают, что они менее продуктивны, что мелкие хозяйства. Они также плохие налогоплательщики, постоянные заемщики и несостоятельные должники»[129].

 

Последнее предложение является точным описанием министров кабинета в новом правительстве.

Со времени основания страны в 1947 году пакистанская армия сформировала костяк государственного аппарата. Слабость политических институтов, отсутствие буржуазии и доминирование в политике страны сельской элиты – по сути дела, паразитического нароста самого худшего, сорта – придало чрезмерное значение гражданской бюрократии и армии. Поскольку на деле никакого согласия на правление землевладельцев не было, пришлось применять силу как прямо, так и косвенно. Оба института были созданы колониальной властью и сформированы по ее лекалам[130]. Гражданская служба очень быстро погрязла в коррупции, армия продержалась чуть дольше. Создалось впечатление, что, хотя отдельные офицеры могут и не устоять перед взяткой (в конце концов, они всего лишь люди), сам институт остается незапятнанным. Два длительных периода правления военных разрушили этот образ. Семья генерала Айюб‑хана во время его правления в 1958–1969 годах невероятно разбогатела, как и некоторые из тех, кто с ним сотрудничал, а с 1977 по 1989 год по крайней мере два командира из армии Зии‑уль‑Хака стали крупными фигурами в торговле героином и контрабанде оружия. Коррупция более мелкого масштаба распространялась на младший командный состав армии, как скверная раковая опухоль. Генералы сознательно не желали покончить с ней и приняли материалистический подход к этой проблеме. Они осознавали, что необходимо сохранить единство армии. Добычу нельзя было делить поровну, поскольку это могло привести к идее равенства между полковниками и майорами, но в то же время младших офицеров нельзя было лишать некоторой доли средств, поскольку разве не вся армия как целое защищала Пакистан?

Приобретя опыт управления страной, «хаки‑элита» начала рассматривать себя как своеобразную армию‑партию. В тех редких случаях, когда ей приходилось соглашаться на проведение выборов, быстро сколачивалась организация политического фронта, однако ее правление строго ограничивалось нуждами военных. Гражданское правительство являлось номинальным. Ассигнования на оборону в сменявших друг друга бюджетах оставались прежними, вне зависимости от смены режима. Официальные цифры за последние десять лет, возможно, подвергались интенсивной фальсификации, но они тем не менее давали представление о происходящем. В 1988–1989 годах расходы на оборону в шесть раз превышали ассигнования на образование и здравоохранение. В 1998–1999 годах эта цифра давалась в процентах. Теперь она была примерно в семь раз выше, хотя по соображениям безопасности эти расходы никогда не перечисляются по пунктам. Таким образом, гражданам остается неизвестно, сколько именно и на что именно тратится, не говоря о стратегическом ядерном боезапасе страны. Инфраструктура, требующаяся для обеспечения пятимиллионной армии с двумя броневыми дивизионами, десятками бригад, почти тремя тысячами танков и броневиков для перевозки персонала и т. д., должна быть гигантской. Военно‑воздушные силы имеют 400 военных самолетов, которые разбиты на 4 истребительные эскадрильи, а также купленные у Франции и у США ракетные системы. Имеется также сравнительно малочисленный Военно‑морской флот: 9 подводных лодок, несколько эсминцев и сторожевых кораблей.

Действительно ли Пакистану нужно так много оборонных учреждений? Идеологи «хаки‑государства» утверждают, что сразу после Разделения возникла постоянная военная угроза со стороны Индии. Как я уже неоднократно утверждал, это мнение – абсолютная чепуха[131]. Во всех трех случаях (дважды в Кашмире и один раз в Бангладеш), когда Пакистан вступал в войну, он выступал агрессором. В 1971 году индийская армия могла бы взять Западный Пакистан, но ей не разрешили пересечь государственную границу собственные политические лидеры. Поскольку обе страны обладают средствами для запуска ядерных ракет, очевидно, что ни проблема Кашмира, ни другие споры не могут быть решены посредством войны. Даже та Индия, где преобладает индуистский шовинизм и которой управляют не совсем нормальные люди в темно‑оранжевых одеждах, едва ли попытается захватить Пакистан. Да и к чему? Чьим интересам это послужило бы? Все было бы по‑другому, если бы в Пакистане внезапно обнаружились неограниченные запасы нефти, залегающие прямо под поверхностью земли. В реальности для страха перед Индией нет никаких разумных оснований. Он служит только одной цели: содержанию гигантского военно‑промышленного комплекса, который паразитирует на всей стране и питает политическую гегемонию военных. На самом деле доминирование армии щедро подпитывается народом Пакистана. Пакистан на деле объединился всего один раз – во время восстания «снизу», когда студенты и рабочие в Дхаке, Карачи, Читтагонге и Лахоре свергли диктатуру маршала Айюб‑хана. Армия так и не простила бенгальским гражданам этого предательства и, когда те избирали своих собственных лидеров, чему государство не препятствовало, устроила кровавую бойню. Стоит подчеркнуть, что армия, которая для сохранения государства требует денег в неограниченном количестве, фактически спровоцировала распад этого государства в 1971 году. В последних оценках как армии, так и государства этот факт обычно истолковывается превратно.

Когда эта армия‑партия осознала, что для удовлетворения ее ненасытности одного оборонного бюджета недостаточно, она решила распространить свое влияние на гражданский сектор, а вскоре ее примеру последовали младшие партнеры – Военно‑морской флот и Военно‑воздушные силы[132]. У армии всегда были собственные учреждения социального обеспечения, которые тоже достались ей в наследство от колониального режима, однако их деятельность ограничивалась обеспечением пенсиями и пособиями отставных солдат и офицеров, а также помощью при адаптации их в гражданской жизни. Десять процентов всех вакансий в общественном секторе рынка труда резервировалось для армии. В этом нет ничего необычного, и в британской, и в американской армиях существуют собственные версии той же самой системы. Самой старой организацией такого типа в Пакистане является «Армейская организация», которая была создана в 1889 году как благотворительное учреждение, а сейчас превратилась в мощное предприятие с правом контролировать долю таких отраслей промышленности, как энергетика, производство сахара, удобрений, изделий из дробленого зерна, цемента и пр. Общая стоимость активов этой организации составляет 9,8 миллиарда рупий. Несмотря на мощное присутствие организации в частном секторе, ее совет директоров официально возглавляет министр обороны. Довольно интересно, что теперешний ее исполнительный директор, генерал Амджад, ушел в отставку с военной службы. Остается посмотреть, уцелеет ли за время пребывании в этой должности его репутация неподкупного человека. В 1977 году, во времена диктатуры генерала уль‑Хака, начала действовать еще одна организация – «Трест армейского обеспечения». Этот трест контролирует недвижимость, фабрики по производству риса, конезаводы, фармацевтическую промышленность, агентства путешествий, рыбные хозяйства, шесть разных жилищных программ, страховые компании и авиапромышленность. Его активы оцениваются в 17 миллиардов рупий.

Раздраженные доминированием представителей сухопутных войск в трестах, которые с самого начала были предназначены для обслуживания всей армии, начальники Военно‑воздушных сил и Военно‑морского флота встретились с генералом уль‑Хаком, потребовали у него права учредить собственные кормушки и получили его, все по тому же старинному Закону о благотворительных фондах от 1889 года. Это означало, что ни одна из этих организаций не облагалась налогами до 1991 года, когда были изменены правила. В то время как меньшие по размерам военный флот и авиацию попросили платить 33 %, армейские организации сухопутных войск облагались налогом в 20 %. Платились ли эти налоги вообще – вопрос спорный. На этот счет нет никаких официальных цифр. Когда предприятия, управляемые этими организациями, терпели убытки, генералы брали из государственного бюджета деньги, ассигнованные на оборону.

Большинство этих организаций было вовлечено в рэкет того или иного сорта. Скандалы, однако, возникали только в том случае, когда бизнесмены теряли чувство меры или когда при падении какого‑либо правительства вскрывались теневые сделки, как в деле супруга

Беназир Бхутто Азифа Зардари, вовлекшего одну из таких организаций Военно‑воздушных сил в венчурное предприятие[133] в сфере масс‑медиа через посредника, банально надувшего руководство этой организации. Другой случай связан с приобретением организацией Военно‑морского флота городской земли и вовлечением ее в жилищное строительство. Оказалось, что в процессе надувательства этой организации бизнесмен давал взятки старшему военно‑морскому персоналу. Один юрист подал в Верховный суд петицию с просьбой запретить армии, флоту и авиации участвовать в частном предпринимательстве. Он обвинил военные организации и их партнеров в тайном сговоре и коррупции. Он продемонстрировал, как эти организации нарушают Закон о компаниях 1948 года и убедительно просил суд запретить армейским службам и организациям всякую коммерческую деятельность. Будучи не в состоянии оспорить его аргументы, судьи отклонили это дело, придравшись к техническим деталям, продемонстрировав тем самым собственную подчиненность военным.

Сейчас доминирование армии в стране полное. Она является единственным правящим институтом. Но как долго сможет она править? До сих пор ей удавалось сохранять ту структуру, которая была унаследована от британцев. Пакистанские генералы часто хвастают несокрушимостью военного режима, в отличие от Ближнего Востока или Латинской Америки. Но с 1960‑х годов слишком многое изменилось. Офицерский корпус не является теперь вотчиной земельной аристократии. Большинство офицеров – выходцы из городской среды и подвергаются тому же влиянию и давлению, что и другие горожане. Именно привилегии способствуют сохранению ими верности командирам, однако те процессы, которые разрушают среду гражданских политиков, уже начали свою работу. В то время как в недавнем прошлом Наваз Шариф и его брат или Беназир Бхутто и ее муж требовали взяток, перед тем как согласиться на те или иные сделки, теперь ключевые проекты санкционирует аппарат генерала Мушаррафа. Когда для сохранения статус‑кво станут необходимы косметические меры, он пойдет тем же путем, что и его предшественники. Неужели истории Пакистана и далее суждено быть всего лишь серией бесконечных повторений, где каждая следующая серия позорнее предыдущей? Ответ заключается не только в самом Пакистане. Он отчасти определяется и тем, куда и как пойдет Индия в следующие десять лет. А отчасти американскими хозяевами. Режим Мушаррафа не может получить тот статус сатрапа Империи, которым когда‑то наслаждался Зия‑уль‑Хак. Пакистану отвели роль скальпеля Империи в Афганистане и лишили вознаграждения в виде новых набегов на Кашмир. Однако, если Исламабаду силой ограничили свободу действий на северной границе, его стратегическая важность для США возросла. Поскольку Вашингтон теперь сделал громадные политические инвестиции в создание марионеточного режима в Кабуле, который будет поддерживаться войсками США «в течение нескольких ближайших лет», по словам генерала Томми Фрэнкса, не говоря уже о продолжающейся охоте за Усамой бен Ладеном и его заместителями, Пакистан является жизненно важным флангом в достижении обеих целей. А его гражданская и военная элита предвкушает разного рода щедрое жалование, как из частных, так и из общественных фондов, которое тайская военщина получала в течение десятков лет за тайное согласие на американскую войну в Индокитае. Кроме того, Вашингтон прагматичен и знает, что Беназир Бхутто и Наваз Шариф были просто обслуживающими его режима в Кабуле, так же как и Зия‑уль‑Хак. Споткнись Мушарраф на местном уровне, и сюзерен угробит его без всяких сантиментов. Pax Americana – мировая промышленная цивилизация, или мир по‑американски, – может начать войну с любым из своих подопечных и поднять восстание, по масштабам сходное с тем, которое освободило Пакистан от диктатуры уль‑Хака.

 

 

Часть IV

Схватка фундаментализмов

 

«Страшно смотреть в наши газеты для среднего класса и слушать ораторов, призывающих к разрушению Дели и к казни заключенных без разбора… Читаешь письма наших офицеров в начале беспорядков (мятеж 1857 года против британской колониальной администрации в Индии. – Тарик Али) и кажется, что каждому младшему офицеру дали право повесить и расстрелять столько местных жителей, сколько он захочет, и они рассказывают о своей кровавой работе с такой неуместной веселостью, как если бы охотились на диких животных… Счастлив будет день, когда у Англии не останется ни единого акра территории в континентальной Азии… и найдется ли хоть один человек, который не был бы преисполнен сознания, что Англия утонет в руинах, если ее лишить Индийской империи? Оставьте меня тогда с моими свиньями и овцами, которые не впадают в подобные заблуждения…»

Письмо Ричарда Кобдена к Джону Брайту, 22 сентября 1857 года

 

«Ее [английской буржуазии] характер формировался в течение многих веков. Классовая самонадеянность вошла в ее плоть и кровь, в ее нервы и кости. Будет намного труднее выбить из них самоуверенность мировых правителей. Однако американец легко сделает это, когда возьмется за дело серьезно.

Напрасно британский буржуа утешает себя тем, что будет служить наставником для неопытных американцев. Да, будет переходный период. Однако загвоздка состоит не в дипломатических привычках, а в действующей власти существующего капитала и промышленности. А США, если мы возьмем их экономику – от производства овсянки до больших военных кораблей самого современного типа, – занимают первое место. Они производят все, что необходимо для жизни, в количествах, составляющих от половины до двух третей того, что производится всем человечеством…»

Лев Троцкий, «Известия», 5 августа 1924 года

 

Лесли Стабл: «Мы слышали, что в Ираке уже умерло полмиллиона детей. Это больше, чем погибло детей в Хиросиме. Вы думаете, стоит платить такую цену?»

Мадлен Олбрайт: «Я думаю, это очень трудный выбор. Цена? Мы думаем, что платить такую цену стоит».

«Си‑Би‑Эс Ньюс», 1996 год

 

«Убивать американцев и их союзников – гражданских и военных – личный долг каждого мусульманина, который может делать это в любой стране, где только возможно».

Усама бен Ладен, 1998 год

 

20

Краткая история американского империализма

 

В мире, где доминируют конфликтующие идеологии и социальные системы, споры о сравнительных недостатках той или иной системы или обеих сразу были обычной вещью. Капитализм, социализм, коммунизм, антиимпериализм и антикоммунизм были аспектами реальности, которые можно было либо признавать, либо не признавать. Эта конфронтация определяла мировую политику, а также рассуждения интеллектуалов, что делало невозможным тот поток дезинформации или отсутствие всякой информации, как сегодня. Чем меньше вы знаете, тем легче вами манипулировать. С победой одной идеологии и полным распадом другой пространство для дебатов и несогласия сжалось до опасных пределов.

Идеологическое доминирование Соединенных Штатов, которое держится на их военном господстве, сейчас настолько возросло, что многие из тех, кто когда‑то критически относился к использованию этой мощи, опустились до глупого мурлыканья и банальных восхвалений. Широкие обобщения выводятся из случайных или тривиальных происшествий, и многие ведущие американские и европейские журналисты отказались от беспристрастного наблюдения и независимого мышления в пользу имперского суперпатриотизма. Ученые мужи США вечно выискивают доказательства того, что за границей все хуже, чем в Штатах, и, посылая сообщения из различных наблюдательных пунктов Империи, – Лондона, Сараево, Эр‑Рияда, Каира, Лахора, Сеула, Токио, – они хором тоскуют о повседневной американской реальности, которую оставили за спиной. Те американцы – Гор Видал, Сьюзен Зонтаг, Ноам Хомский и другие, – которые сохранили свою независимость от великодержавного шовинизма или отказались от конформизма, привлекая внимание к некоторым внушающим страх мрачным реалиям жизни Империи, подвергаются суровому осуждению со стороны т. н. суперпатриотов.

В такой идеологизированной атмосфере критика иностранной политики США расценивается как демонстрация «антиамериканизма» или, если применить самый свежий неологизм, «оксидентализма». Оба термина используются для обозначения слепой ненависти к американцам и всем светским аспектам повседневной, культурной и политической жизни США. Это, вне всякого сомнения, взгляд, характерный для любых религиозных фундаментализмов. Чем еще объяснить первую реакцию телеканала фундаменталистов‑евангелистов в США, которой объяснил нападения 11 сентября «наказанием Божьим» за грехи, в частности терпимостью к гомосексуалистам, абортам и прочему? Как еще объяснить конфуз сравнительно умеренного проповедника Билли Грэхема? Когда его преподобие Грэхем стоял бок о бок с президентом Бушем у нью‑йоркского мемориала памяти погибшим, он проинформировал собравшихся там «звезд» и «мегазвезд» о том, что после событий его засыпают письмами и вопросами, в которых люди хотят, чтобы он объяснил им, «почему Бог позволил ударить по Америке». Проповедник ответил честно и прямо. Он признался, что находится в замешательстве, и сказал своей пастве, что у него нет ответа[134].

Религиозные фундаменталисты по‑особому относятся не только к Соединенным Штатам, они применяют те же строгие критерии и к другим обществам. Для исламистов ни один из правителей существующих сегодня исламских государств не является «истинным мусульманином». Ни один. Их главный лозунг: «Даешь борьбу за свержение существующих режимов и замену их священными эмиратами!». Некоторые ортодоксальные иудеи считают само существование Израиля позором. Другие, принадлежащие к движению израильских поселенцев, заявляют о библейском предписании; йми движет эсхатологическая вера в то, что требование вернуть землю ускорит приход Мессии. Возрождающийся индуизм совершенно не устраивает премьер‑министра Индии, потому что он слишком мягко относится к 130 миллионам индийских мусульман и не разрешает индуистам одержать полную победу над «иностранцами», разрушив до основания все старые мечети в Индии и построив на их руинах индуистские храмы. Возрождающиеся заново христианские секты в Соединенных Штатах не удовлетворены тем, что один из их представителей занимает Белый дом.

Они стенают по поводу коррупции и антихристианских законов, которые оскверняют Соединенные Штаты. Некоторые из них предлагают бомбить клиники, где делают аборты, и убивать врачей, которые в них работают.

Однако светские священники Империи, понося «анитиамериканцев» и «оксиденталистов», имеют в виду не только религиозных фанатиков[135]. Они говорят о тех либералах и левых, которые не считают, что развал Советского Союза означает, что надо преклонять колени перед Цезарем из Белого дома. Для американофилов никакая критика дел Империи не может вестись в рамках лояльности. Это мнение затем интернализируется и влияет на всю их деятельность в общественной вотчине. Они воображают себя лояльными, но бескорыстными советниками политиков у власти: если бы те последовали их бескорыстному совету, все в мире было бы хорошо. Исторический компромисс с честностью, которым называется эта форма американофилии, способствует трансмутации доброжелательного критика в раба, всегда стремящегося угодить власти. Он (или она) становится апологетом, ожидающим, что Империя действительно откликнется на ее риторику. Увы, Империя, основным мотивом которой сегодня является эгоистический экономический интерес, может иногда разочаровать недавних приверженцев ее делу. Они воображают, что их предали, отказываясь понять, что обманулись в своих иллюзиях. Чего они больше всего не любят, так это того, чтобы им напоминали о дурно пахнущей истории. Часто используется аргумент, что нужно поддерживать Соединенные Штаты потому, что «это единственная игра в городе», и потому, что они более просвещенные, чем те, кого они хотят разгромить. Эта демонстрация исторической амнезии говорит о нежелании вспоминать время рождения американского империализма, период его созревания и разбоя в юном возрасте, задолго до того, как Русская революция 1917 года преобразовала международные отношения.

История миграций и завоеваний тесно переплетается на протяжении тысяч лет. Большая часть современного мира является продуктом иммиграции и империализма. Два с половиной века то, что сейчас является Соединенными Штатами, было похоже на самостоятельный мир, воспитанный на пережитках европейской цивилизации с помощью группы сильно мотивированных иммигрантов.

Религиозные фундаменталисты в США происходили из двух групп: политических беженцев, спасавшихся от преследований в Европе, и тех, для которых единственной причиной эмиграции было золото. Это была гремучая смесь, но получить результаты от ее богатых возможностей можно было только при участии т. н. внутреннего империализма (геноцид местного населения) и торговли людьми на африканском побережье (работорговля). Этот геноцид стал излюбленным методом переселенцев, представителей технически более развитого общества, в итоге они сочли возможным заявить, что превосходство над местным населением достигнуто, хотя даже в конце XX века либеральные историки и просветители часто отрицали этот факт, предпочитая считать, что их предки прибыли на неосвоенные «девственные земли». В октябре 1948 года Конант, президент Гарвардского университета, заявил «Нью‑Йорк геральд трибьюн форум»:

 

«В первую очередь эта страна, в отличие от большинства других, не эволюционировала из государства, основанного на военных завоеваниях. Как следствие, ни в одной из наших традиций не заложена идея об аристократии, происходящей от завоевателей и призванной управлять по праву рождения. Напротив, наше величие возникло в период, когда подвижное общество быстро распространялось по богатому и пустому континенту…»

 

 

Не слишком плотно населенному – да! Но пустому? На чей взгляд? Разве не было войн с индейцами? Или эта борьба была плодом воображения? Или протестантский фундаментализм обеспечил моральное оправдание как крупномасштабному воровству на землях, которыми сообща владели различные местные племена, так и массовым убийствам «язычников»? Земля, на которой построен Гарвардский университет, была отнята у индейцев путем «военного завоевания». Изменение карты Северной Америки стало длительным процессом, следы которого очень тщательно изучил историк Оливер Лафарж в своей классической работе «Пока будет расти трава»:

 

«Реестр массовых убийств индейских мужчин, женщин и детей ведется от резни в Великой топи на Род‑Айленде в 1696 году, затем следует массовое убийство дружественно настроенных индейцев‑христиан в Вайоминге и в Пенсильвании, когда республика была еще молода, потом убийство дружественных переселенцам индейцев‑аривайпа, уничтожение зимнего лагеря в Колорадо, и ужасным финалом стала бойня в Вунден‑Ни в 1870 году».

 

 

Католический фундаментализм сыграл такую же роль при испанском завоевании Южной Америки, хотя он имел другие оттенки. Католики обратили в рабство, убили и уморили голодом громадное количество местных жителей, однако они также начали кампанию массового обращения в католицизм. Именно это дало индейскому населению возможность выжить. В Мексике, Боливии, Перу и Эквадоре индейцы остаются большинством населения. В других местах их разбавила возникшая элита – mestizo – метисов. Однако в Аргентине туземное население было полностью истреблено. Католическая церковь лучше справилась с завоеванием Нового Света, чем ее протестантские коллеги на Севере. В конечном итоге она двинулась на другой континент только после того, как устроила кровавую костюмированную репетицию дома. Реконкиста на Иберийском полуострове, за которой последовали массовое изгнание и насильственное обращение в католицизм испанских мусульман и иудеев, была подготовлены теми военачальниками‑фундаменталистами, которые потом завоевали Южную Америку.

Самые ранние признаки имперских претензий Америки стали заметны в XIX веке, сначала в отношении Латинской Америки, затем островов в Тихом океане, в частности захват Филиппин и первое заявление об американских интересах в Японии. Наиболее эффективная критика этой первой фазы строительства американской империи должна была раздаться изнутри, от такого человека, доверие к которому не могли подорвать даже самые ярые «американофилы». Это был генерал‑майор Смидли Батлер (1888–1940) из Морского корпуса США, которого генерал Дуглас Макартур назвал «одним из самых великих генералов в американской истории» и который дважды был награжден орденом Славы. Восхищение Макартура Батлером дошло до того, что он назвал в честь него базу США на острове Окинава. Интересно, был бы Батлер так же очарован Макартуром – вице‑королем Японии и защитником Корейского полуострова? Его работы позволяют предположить обратное. После ухода в отставку из американской армии генерал Батлер некоторое время отдыхал от своей военной карьеры, прежде чем заявил: «Как все представители воинской профессии, я никогда не думал самостоятельно, пока не оставил службу. Мои умственные способности оставались временно выключенными, пока я подчинялся приказам вышестоящего начальства. Это типичное состояние всех, кто находится на военной службе».

Книга Батлера была озаглавлена «Война как вымогательство». Он больше не одобрял наступательные войны. Он, безусловно, защищал бы свою страну, но больше никогда не стал бы «рэкетиром капитализма». «Война – это не просто вымогательство. Вымогательство – это не то, что кажется большинству людей. Только малая группа “избранных” знает, что это такое. Рэкет осуществляется для немногих за счет масс». В речи 1933 года генерал Батлер развил свои «антиамериканские» и «протооксиденталистские» взгляды с замечательной ясностью, вскрыв природу американского империализма в Латинской Америке:

Это не фокус, секрет которого не виден всем военным. У армии есть свои «разведчики», которые указывают пальцем на врагов, свои «тяжеловесы», которые крушат врагов, свои «мыслители», которые разрабатывают военные планы, и «Большой босс» – супернационалистический капитализм.

Может показаться странным, что я, военный человек, использую такие сравнения. Правдивость заставляет меня это сделать. Я провел тридцать три года и четыре месяца на действительной военной службе в составе элитных вооруженных сил страны. Я прошел все ступени военной лестницы: от младшего лейтенанта до генерал‑майора. И в тот период я тратил большую часть своего времени на то, чтобы быть идеальной горой мускулов для «Большого босса», для бизнеса на Уолл‑стрит и для банкиров. Короче говоря, я был гангстером капитализма.

Я в то время подозревал, что являюсь только малой частью этого грандиозного рэкета. Теперь я в этом уверен.

В 1903 году я помогал сделать Гондурас удобным для крупных американских компаний. В 1914 году я помогал сделать Мексику, особенно Тампико, безопасной для американского нефтяного бизнеса. Я помогал сделать Гаити и Кубу приличным местом для мальчиков из Национального Сити‑банка, чтобы они могли получать там доходы. К выгоде Уолл‑стрит я помог «изнасиловать» полдюжины республик Центральной Америки. Этот печальный список длинный. Я помогал в 1909–1912 годах очищать от «вредных элементов» Никарагуа для международного банкирского дома «Браун Бразерс». Я освещал путь в Доминиканскую республику американским производителям сигар в 1916 году. В Китае я помогал присматривать за тем, чтобы «Стандард ойл» двигалась по безопасному пути.

В течение всех этих лет я, как сказали бы простые мальчишки, занимался «шикарным рэкетом». Оглядываясь назад, я чувствую, что мог бы дать Аль Капоне фору сто очков. Самбе большее, на что он был способен, – это заниматься рэкетом в трех районах Чикаго. Я действовал на трех континентах.

 

Это, конечно, было давно. Теперь все изменилось. Но изменилось ли? Голос, который не мог больше отличаться по тону от голоса генерала Батлера и который избрал своей трибуной «Нью‑Йорк таймс» – это голос знаменитого фельетониста Томаса Фридмана. Он тоже американофил, однако до забавного прямой и грубый: ничто и никогда не смягчает его видение реальности. Генерал Батлер по достоинству оценил бы эти слова Фридмана в статье в «Нью‑Йорк Таймс Мэгэзин» от 28 марта 1999 года:

«Чтобы глобализация начала действовать, Америка не должна бояться проявлять себя как всемогущая супердержава, каковой она и является. Скрытая рука рынка никогда не сможет работать без скрытого кулака и процветать без “МакДоннелл‑Дуглас”, создавшей F‑15. И этот скрытый кулак, который делает мир безопасным для технологи «Силиконовой долины», называется армией, авиацией, военно‑морским флотом и морским корпусом США».

 

Как Америка стала «всемогущей супердержавой»? Вступление США в Первую мировую войну было совершенно непопулярно среди рядовых американцев. Многие считали это ненужным. Например, переселенцы немецкого происхождения не понимали, почему их новая родина желает помогать британскому королю, а не кайзеру. Влиятельные представители элиты предпочли бы подождать и понаблюдать за тем, как две европейские империи обескровят друг друга до такого состояния, которое было бы экономически выгодно США. Несмотря на потерю 128 американцев и обмен дипломатическими нотами с Германией, вовсе не потопление «Лузитании» немецкой подводной лодкой в 1915 году подтолкнуло Соединенные Штаты встать на сторону Европы. Просто по экономическим соображениям их нервировала явная победа Германии, поскольку это могло бы сделать ее грозным противником. Решающими оказались новости из России. В феврале 1917 года разразилась революция и свергла царизм. В стране царил хаос. Армия потеряла моральный облик, и русские солдаты толпами дезертировали с фронта. Большевистские агитаторы изо всех сил старались поощрять дезертирство и говорили солдатам, что их враг находится дома.

Выбор времени для вступления в войну со стороны США не мог быть более символическим. 6 апреля 1917 года, как только Вильсон объявил, что его страна находится в состоянии войны с Германией, в Петрограде произошло важное событие. Центральный Комитет партии большевиков собрался, чтобы обсудить ленинские «Апрельские тезисы», которые призывали к тщательной подготовке к восстанию, чтобы совершить социалистическую революцию и взять власть. Многих коллег Вильсона не убедило его решение ввязаться в войну в Европе. Некоторые ближайшие соратники Ленина возражали против восстания, называя его дикой и безответственной фантазией. Оказалось, что сомневающиеся с обеих сторон просчитались. Не свершись русская революция, вряд ли бы президент Вильсон, который так старался стать посредником мирного урегулирования между Британией и Германией, ратовал бы за введение войск в Европу с такой энергией.

Вступление Соединенных Штатов в мировую войну 1914–1918 годов стало первым серьезным шагом на пути к статусу мировой державы. Америка училась быстро. Гниющие трупы на полях сражений в Европе помогли ей напрячь мозги. По мере того как она развивалась в соответствии со своей наследственностью, методы ее действия сменяли один другой, и постепенно мировое «бытие» окутало бы ее американское «сознание». Впредь Америка больше не будет долго раздумывать перед тем, как «заиграть мускулами» с целью создать военную машину, которая будет душить все «угрозы мировому капиталистическому порядку».

Довольно интересно, что именно большевистские лидеры, задолго до правителей Британии и Франции, поняли важность происходящих изменений. Старые европейские державы смотрели на США со смесью пренебрежения и снобизма, как старый аристократ, имение которого давно заложено, смотрит на нувориша‑предпринимателя. Ленин и Троцкий свысока смотрели на европейскую буржуазию, но восхищались энергией и способностями американского капитализма. Оба со страстью изучали экономическую историю. Они изучали цифры мировых экономических взлетов и падений и были рады поделиться этими знаниями с каждым, кто готов был их слушать. Троцкий так объяснял будущее нефти, обращаясь к делегатам конференции в 1924 году:

«Добыча нефти, которая сейчас играет такую исключительную роль в военной и гражданской промышленности, составляет в Соединенных Штатах две трети мировой добычи, а в 1923 году эта цифра достигла 72 %. Конечно, они много жалуются на то, что существует угроза истощения их нефтяных ресурсов. В первые послевоенные годы я, признаться, думал, что эти жалобы просто благочестивое прикрытие для постепенного захвата иностранной нефти. Однако геологи действительно подтверждают, что при нынешнем уровне потребления американской нефти хватит на 25 лет, а по другим расчетам – на 40 лет. Но через 25 или через 40 лет Америка с ее промышленностью и флотом сможет отнимать у других в 10 раз больше нефти»[136].

 

Вторая мировая война 1939–1945 годов стала результатом попыток Германии пересмотреть условия Версальского мира. Если бы Германия не рассчитывала достичь этого исключительно военным путем и у руля государства был бы более разумный кормчий, возможно, она смогла бы преуспеть даже без войны. Влиятельные круги британской имперской элиты страстно стремились к англо‑германскому альянсу. Однако крупные капиталисты Германии, сильно нервничавшие по поводу коммунистического врага внутри страны, вручили свое государство умалишенному лидеру немецкого нацизма. Именно это сделало невозможным создание оси «Лондон – Берлин».

Были две причины тому, что Лондон стремился к такому союзу. Первая состояла в том, чтобы защититься от большевизма, а вторая – в том, чтобы по‑прежнему не давать США войти в полную силу. Нельзя недооценивать «антиамериканизм» британского правящего класса в то время.

Соединенные Штаты хорошо понимали суть этих махинаций. Они не только не вступили в войну сразу после того, как она началась, но и ожидали скорой победы Германии. До тех пор пока США не вступили в войну, либеральное общественное мнение было глубоко враждебно к британскому империализму, что злило британских либералов. «Новая республика» опубликовала ряд антиимпериалистических статей, в которых подчеркивалось духовное родство японцев и англичан, мародерствующих в Китае, а в одной редакционной статье четко было дано понять, что газета одинаково не любит немецкий нацизм и британский империализм. Разгневанный этим, выдающийся экономист и либерал Джон Мейнард Кейнс перестал писать для этой газеты. Через шесть десятилетий несколько не слишком выдающихся американских либералов выразили похожее отвращение к серии критических комментариев к иностранной политике США, опубликованных в «Лондонском книжном обозрении» после 11 сентября. Двое из них перестали писать для этой газеты.

На ранних стадиях войны президент Франклин Рузвельт, сделав мелодраматический жест, попросил Черчилля подтвердить, что в случае вероятной победы Германии британский флот поспешит обезопасить побережье на другом краю Атлантики. Было еще не слишком поздно, когда Рузвельт заметил, что Британия, а что еще важнее, Советский Союз пережили нападение нацистов, пустился в манипуляции по поводу разногласий с Японией и спровоцировал конфликт, который и привел Соединенные Штаты к вступлению во Вторую мировую войну[137].

В экономической сфере США неожиданно стали безусловным победителем в двух мировых войнах. Их основные соперники были ослаблены: Германия разделена, Япония оккупирована, Британская империя находилась на грани развала. Их собственная экономика процветала: громадные сырьевые запасы, гармоничный баланс между промышленностью и сельским хозяйством, географией и демографией дали возможность заняться массовым производством нетронутой войной территории.

Однако политические и идеологические лидеры Соединенных Штатов в 1945 году не использовали свое экономическое или военное превосходство, чтобы сокрушить конкурентов. Повышение престижа Советского Союза, его экспансия в Восточной Европе и оккупация им Восточной Германии, вместе с нескончаемыми революциями и войнами за национальное освобождение в Китае, Вьетнаме, Индонезии, Малайзии, на Корейском полуострове и в Индии, показывали, что мир кричит о том, чтобы его переделали[138]. В этом хаосе почетное место в конфликте между капитализмом и его врагами получили политика и идеология.

С политической точки зрения это означало необходимость возрождения капиталистической Европы, опустошенной войной. Если бы правители США руководствовались необходимостью отстаивать примат экономики, никакого плана Маршалла не было бы. План имел две цели: установить политическую гегемонию Соединенных Штатов и воссоздать капиталистическую Европу как автономную экономическую единицу. Для того чтобы защитить свои глобальные интересы, Вашингтон должен вновь создать европейский рынок. Это было меньшее зло. Допустить развал Франции, Италии, Западной Германии, Греции и Японии значило бы преподнести их Советскому Союзу на блюдечке с голубой каемочкой. План Маршала и НАТО стали сиамскими близнецами, предназначенными для того, чтобы вести длительную борьбу со старым врагом.

Самодостаточность сырьевой базы, которая была отличительной особенностью США после Второй мировой войны, закончилась. Ту феноменальную волну промышленного производства, которая помогла обеспечить войска союзников во время Второй мировой войны, нельзя было обеспечить только местными источниками сырья.

Соединенным Штатам пришлось импортировать нефть, железную руду, бокситы, медь, марганец и никель. Нужда в нефти означала доминирование в соответствующей части Латинской Америки, Ближнего Востока и Нигерии; железную руду получали из других частей Латинской Америки и Западной Африки, а остальные минералы из Канады, Австралии и Южной Африки.

Политика и экономика стали переплетаться еще больше. Нужда в сырье означала все большую и большую политическую интервенцию. Перевороты и местные войны, создание военных баз США, связи с олигархами в Венесуэле, генералами в Бразилии и Чили и кланом аль‑Сауд в Саудовской Аравии стали простейшими путями борьбы против коммунистического врага и защиты экономики США. Эта стратегия не всегда срабатывала так, как предполагали США. Китайские коммунисты в октябре 1949 года захватили страну; революционный подъем в Корее привел к американской интервенции, разделению полуострова и тяжелой войне, которая стоила огромных жертв и создала тупиковую ситуацию. Диктатура мафиозных групп на Кубе была разгромлена партизанскими армиями Фиделя Кастро и Че Гевары в 1959 году; вьетнамцы отказались капитулировать и в конечном итоге, после пятнадцатилетней войны, в апреле 1975 года разгромили Соединенные Штаты.

Роль мирового жандарма, взятая на себя Соединенными Штатами после Второй мировой войны, должна была оказывать влияние в основном на местном уровне. США создали перманентно развивающуюся экономику гонки вооружений, которая стимулировала развитие тяжелой промышленности и поощряла исследования в области электроники, самолетостроения, химии и космоса. Эта промышленность производила товары, единственным покупателем которых было американское государство. Ничего нельзя было поставлять в другие части мира без санкции государства. Экономические достоинства этой модели очевидны. Индустрия вооружений создает стабильный сектор, на который не влияют экономические флуктуации. Это помогает смягчить удар во время экономических спадов, которые стали характерной особенностью капитализма, и защитить экономику от катастрофических кризисов, подобных Великой депрессии. Всем монополиям в оборонной промышленности гарантируется, таким образом, автоматическая прибыль, значит подрядчики будут делать все возможное, чтобы защитить свои инвестиции. Развивается симбиоз между оборонной промышленностью, высшим офицерским корпусом внутри вооруженных сил и политиками, ведущий к образованию прочных связей.

Этот процесс, безусловно, опасен для демократии, и первое предупреждение о том было получено от еще одного знаменитого генерала. В отличие от Батлера, он не был радикалом, он был избранным президентом Соединенных Штатов от республиканцев. Дуайт Дейвид Эйзенхауэр в своем прощальном обращении к нации 17 января 1961 года предостерег страну:

«Сейчас мы уже на десять лет перешагнули середину века, который стал свидетелем четырех крупных войн между великими нациями. Три из них затронули нашу собственную страну. Несмотря на эти войны, Америка сегодня самая сильная, влиятельная и самая продуктивная страна в мире. Заслуженно гордясь своим превосходством, мы уже осознаем, что лидерство и престиж Америки зависят не только от нашего не имеющего себе равных материального прогресса, наших богатств и военной силы, но и от того, как мы используем нашу мощь во имя мира во всем мире.

До начала самого последнего мирового конфликта Соединенные Штаты не имели индустрии вооружений. Американские производители плужных лемехов умели, когда ситуация того требовала, ковать и мечи. Но теперь мы не можем больше рисковать, рассчитывая на импровизированную национальную оборону; мы были вынуждены создать постоянную индустрию вооружений огромного масштаба. Добавим, что три с половиной миллиона мужчин и женщин заняты работой в военных учреждениях. Мы ежегодно тратим на военную безопасность страны больше, чем получают доходов все корпорации Соединенных Штатов.

Такое сочетание громадного штата военных и крупной индустрии вооружений – новый для американцев опыт. Его влияние – экономическое, политическое, даже духовное – ощущается в каждом большом городе, каждом законодательном органе каждого штата, в каждой конторе федерального правительства. Мы признаем настоятельную потребность в таком развитии. Однако мы не должны недопонимать его серьезного значения. В правительственных комитетах мы не должны допускать, чтобы военно‑промышленный комплекс, ни намеренно, ни нечаянно, приобретал необоснованное влияние. Возможность его гибельного возвышения на месте выбранной власти существует и будет существовать.

Мы никогда не должны позволять, чтобы это поставило под угрозу наши свободы или демократию. Мы не должны ничего принимать на веру. Только бдительные и хорошо осведомленные граждане могут подчинить надлежащие ячейки гигантского индустриального и военного машинного парка обороны нашим мирным методам и целям, так, чтобы могли процветать безопасность и свобода».

 

И «бдительные и осведомленные граждане» действительно появились несколькими годами позже, во время войны во Вьетнаме, и добились гораздо большего, чем организованное антивоенное движение. Когда сенатор Уильям Фулбрайт проводил в сенате слушания об этой войне, они регулярно транслировались по американским теле‑ и радиоканалам. Это дало возможность бдительным гражданам стать еще и осведомленными. Они бросили вызов фантазиям своих генералов, отвергли ложь, сфабрикованную их лидерами, а затем заставили их прекратить войну. Это был звездный час американской демократии. Многих военных, которые вернулись с этой войны домой, она искалечила, но они начали думать самостоятельно, совсем как генерал Смидли Батлер за тридцать лет до того[139]. Но этот отказ от империалистического фундаментализма не родился в одну ночь. Он созревал пять лет. Это случилось потому, что вьетнамцы продолжали бороться, они отказались терпеть поражение, несмотря на все жестокости, которым подвергались. С 1966 года империалистический фундаментализм использовал против вьетнамцев химическое оружие. Массовые казни гражданского населения всегда были составной частью военной стратегии США. Использование дефолиантов, гербицидов, ядовитых газов превратило большую часть сельской местности в марсианский пейзаж. Целые области стали некультивируемыми и остаются такими по сей день[140]. Несмотря на все это, вьетнамцы отказались сдаваться. Именно знание об этом привело тех, кого призывали на эту войну, кто сражался на ней и кто терял на ней друзей и родственников, к тому, чтобы задаться вопросом о мотивах и эффективности этой войны и настаивать на том, чтобы ей был положен конец. Лидеры США отказались уступить. Никсон и Киссинджер распространили эту войну сначала на Лаос, а затем на Камбоджу, надеясь изолировать вьетнамцев. Им это не удалось. Тем не менее бомбардировки Камбоджи создали условия для победы фанатичного ультрапатриота Пол Пота. Поскольку он также выступал против вьетнамцев, западные державы тайно поддерживали его в течение многих лет и игнорировали его преступления.

Победа вьетнамцев в апреле 1975 году вызвала волну эйфории на всех четырех континентах. В Южной Африке, Центральной Америке и на Иберийском полуострове настроение было революционным.

Победа сандинистов в Никарагуа в 1979 году стала тяжелым ударом для Вашингтона, который поддерживал диктатуру Сомосы поставками оружия. Освободительная борьба против колониального правления создала новые возможности в Анголе и Мозамбике.

Однако фундаменталисты в Вашингтоне были полны решимости остановить этот процесс. В Африке они сотрудничали с руководством ЮАР, которое послало свою армию в Анголу. Ангольское руководство обратилось к Кубе, которая отправила свои войска на помощь новому режиму. Этих солдат перевозили на советских самолетах и вооружали советским оружием. Постепенно южноафриканцы были вытеснены. В Южной Африке Африканский Национальный Конгресс (АНК) проводил кампанию т. н. «селективного» терроризма против ключевых военных и экономических целей. В Никарагуа Соединенные Штаты вооружили контрас и значительно преуспели в попытках дестабилизировать страну и сделать ее неуправляемой. Через четырнадцать лет после того, как Соединенные Штаты потерпели первое за свою историю реальное поражение, пала Берлинская стена и распался Советский Союз. «Холодная война» внезапно кончилась, но не с шумом, а с писком. Варшавский договор прекратил свое существование. Это было неожиданно. Причина была внутренней: политическое и экономическое банкротство бюрократической элиты, которая управляла Советским Союзом. Последний советский лидер Михаил Горбачев явно не рассчитывал на такой исход. Он хотел провести реформы на всех уровнях. Он был готов создать безъядерную зону от Атлантики до Урала и надеялся на переход от государственной экономики к экономике смешанного типа по модели европейской социал‑демократии 1950‑х годов, рассчитывая, что Запад поможет России в этом процессе. Он питал фатальные иллюзии в отношении Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. Они позволили его свергнуть. Что же произошло? В своем эссе историк Георгий Дерлугян, бывший советский гражданин, а ныне житель Чикаго, который был свидетелем этого процесса, пролил свет на этот вопрос:

 

«Советский Союз не был свален внешней силой, Запад с изумлением смотрел на происходящее и ничего не делал. СССР не был взорван сверху или снизу. Он лопнул изнутри, разлетевшись на фрагменты вдоль институциональных линий разных бюрократических организмов. Коллапс этот произошел, когда руководители среднего звена почувствовали угрозу со стороны Горбачева как главы системы и давление со стороны его новых энергичных соратников и подчиненных. Вспышки агрессии в Восточной Европе в 1989 году вызвали цепную реакцию. Во главе процесса дезинтеграции встали циничные аппаратчики из уже распавшегося Коммунистического союза молодежи. Их путем последовали правители национальных республик и российских регионов, главные бюрократы из экономических министерств и ведомств. Все они стали менеджерами общероссийского рынка. Как во многих разрушающихся империях прошлого, самые подлые слуги – которым придало смелости лишение императоров прав и которых пугал приближающийся хаос – поспешили присвоить имущество, лежавшее прямо под носом. К ним примкнули самые разные проворные торгаши – от претендующих на звание яппи до бывших воротил “черного рынка” и явных гангстеров. Те немногие из этой разношерстной братии, которым повезло больше всего, станут знаменитыми магнатами посткоммунистической России»[141].

 

 

Сжатый комментарий Дерлугяна заставил бы, вероятно, самодовольно ухмыльнуться многих китайских аппаратчиков. Их страну такая судьба миновала. Политбюро в Пекине оказалось умнее советского. Эти две страны были во многом похожи: слабые демократические традиции, бюрократический аппарат, сплавивший партию с государством, длительная монополия власти у Коммунистической партии и потребность сокрушать любые диссидентские проявления снизу. Лидеры обеих стран избрали капиталистический путь развития в точности так, как когда‑то предсказывал покойный председатель Мао, однако на этом их сходство кончается.

Советское руководство, стремясь угодить своим новым патронам и отчаянно пытаясь «американизироваться», решилось на «шоковую терапию», рекомендованную «знахарями» из Гарварда. Через десять лет, в 2000 году, статистика поведала итог: неравенство в доходах выросло втрое, треть населения России живет за чертой бедности, преступность и коррупция вышли из‑под контроля, а в некоторых частях страны натуральный обмен заменил денежное обращение. Для послевоенного поколения этот опыт стал самым мучительным за всю его жизнь. Добавьте к этому физическое убожество их лидера, Бориса Ельцина, оказавшегося «фальшивым бриллиантом»: аморальный и распущенный клоун, некомпетентный и жадный до неприличия. Запад, боясь худшего, решил поддержать его. Средства массовой информации покорно начали петь дифирамбы новому русскому лидеру.

Преступность и коррупция были обычным делом и в Китае, где многие бюрократы использовали свою власть, чтобы превратиться в капиталистов, выкупив государственную собственность. Однако существовало важное отличие. Хаоса по российской модели здесь удалось избежать. В экономике были отмечены значительные успехи. Китайский капитализм функционировал сравнительно нормально. Уровень его роста был выше, чем в некоторых западных странах, а в Соединенных Штатах он нашел массовый рынок сбыта для своих товаров. Китай начал смотреть в будущее с большей уверенностью.

В то же время Коммунистическая партия сохранила свою монополию на власть. Оказалось, что «рыночный сталинизм» работает и в чисто капиталистических условиях. В отличие от советских и восточноевропейских коллег, китайцы были частично изолированы своей культурой и цивилизацией. Они вовсе не стремились подражать Западу, даже тогда, когда осознали, что не могут обойтись исключительно внутренними резервами. Их экономика требовала интеграции в мировую. Это привело к необходимости вступить во Всемирную торговую организацию (ВТО) и завязать отношения со Всемирным банком и Международным валютным фондом (МВФ). Отрицательные стороны этого были уже знакомы: растущее социальное неравенство, коррупция, масса безработных. Неудивительно, что лишенные работы китайцы – и интеллигенты, и рабочие – начали эмигрировать в другие страны. Несмотря на барьеры, этот поток переселенцев будет расти, поскольку Китай интегрируется в мировой рынок. Символом этого процесса стала проведенная в Нью‑Йорке в декабре 2000 года трогательная церемония памяти китайского диссидента Ван Жована, умершего в этом городе. Ему было 83 года, и большую часть своей жизни он провел, стараясь улучшить социально‑политические условия в Китае, однако умер Ван Жован в Соединенных Штатах. Речь на панихиде по нему была произнесена другим известным изгнанником, журналистом и писателем Ли Биньянем, наблюдения которого позволили увидеть омерзительные особенности режима:

Ван начинал свою жизнь с высокими идеалами и юношеской энергией; он вложил их в дело Коммунистической партии, лидеры которой сначала исключили его из партии, потом посадили в тюрьму, потом морили голодом и пытали, потом разрушили его семью, потом «простили» и вновь признали его, потом вновь исключили и снова посадили в тюрьму, а в конце концов вынудили его отправиться в изгнание…

Когда мы сегодня смотрим на Китай, видим ли мы тот Китай, на который мы с Ваном надеялись 60 лет назад? Мечтали ли о Китае, где коррупция, жульничество и цинизм стали обычным делом и где нашли себе место беспощадная эксплуатация, болезни, проституция и бандитизм? О Китае, где уровень суицида в сельской местности самый высокий в мире и где «умные» люди не имеют никаких моральных устоев и не хотят их иметь? О Китае, где природную среду нужно восстанавливать десятки лет, если вообще можно восстановить?

Управляемый режимом, который никогда не обратит свой взгляд на десятки миллионов безвременно погибших от голода, вызванного «большим скачком», и до сих пор жестко подавляет любую личность или организацию, которая выступает – или может выступить – против него? Это ли это место, где Ван думал окончить свои дни, когда начинал свой жизненный путь?

 

Главная причина успеха китайского капитализма заключается в тех политических и экономических сделках, которые его лидеры заключали с Соединенными Штатами с 1970‑х годов, когда еще был жив Великий кормчий, и которые продолжаются и поныне. Решение китайского руководства развязать войну с Вьетнамом, чтобы наказать его за разгром Соединенных Штатов, было принято отчасти с целью выразить солидарность с союзниками. Война произвела желаемый эффект. Несмотря на вопиющее нарушение самых элементарных прав своих граждан, капиталистические страны Запада продолжали обращаться с китайским режимом как с «самой любимой нацией». Как мы увидим впоследствии, такой альянс имеет свои пределы, но до сих пор хорошо служит обеим сторонам.

К Советскому Союзу отношение всегда, если не считать военные 1942–1945 годы, было отрицательным. Это был исторический враг Запада. Своей революцией он бросил перчатку капиталистическому порядку, а через 70 лет исчез с карты мира. Как отреагировали Соединенные Штаты на исчезновение Советского Союза? На его месте, конечно, появилась Россия, а также с десяток девственных республик, страстно желающих, чтобы Запад занялся их дефлорацией. Кроме того, была еще Восточная Европа – богатая пожива для имперских держав, – и она досталась им даром. Михаил Горбачев отдал Восточную Германию, ничего не попросив взамен. Центральная Европа, затаив дыхание, ждала решения своей судьбы. И победа капитализма казалась полной.

Несмотря на то что Советский Союз в течение многих десятилетий не представлял серьезной угрозы в качестве разносчика революционной заразы, само его существование вдохновило антиколониальное движение на трех континентах, дало возможность вьетнамцам и кубинцам сопротивляться и выжить, вооружило АНК в Южной Америке и обеспечивало европейскую социал‑демократию основой для сопротивления реформам различных капиталистических элит. Развал его отметил конец эпохи. Возник мир, еще не попавший под полный контроль торжествующей «Американской империи», и она, открыв ящик Пандоры, выпустила на него своих монстров. Кто и как будет устанавливать в мире новый порядок? Что остается делать военно‑промышленному комплексу, если никаких конфликтов больше нет? Можно ли срочно изготовить врагов? Как эффективнее всего контролировать континентальную Европу? Как удержать на «коротком поводке» Германию и Японию?

С падением коммунизма государственные интеллектуалы «Американской империи» начали обсуждать славное будущее. Идеологическая и экономическая победа была полной, но освободился ли на самом деле мир от конфликтов? Первая серьезная попытка придать победе теоретическое обоснование была предпринята в июле 1989 года с опубликованием эссе Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории?» в «Национальных интересах». Фукуяма, бывший работник Государственного департамента, чей гибельный совет пакистанскому военному диктатору генералу Зия‑уль‑Хаку (1977–1989), держаться подальше от Индии, привел к разгрому либералов и демократов в Пакистане[142].

Основной тезис Фукуямы, позаимствованный из сочинений Гегеля и Кожева, состоял в том, что разгром нацизма во Второй мировой войне и дезинтеграция Советского Союза сорок пять лет спустя, а также победа либеральной демократии отметила окончание гуманистической эволюции человечества[143]. Это конец, потому что идти дальше некуда. Национализм и религиозный фундаментализм – это прибитый к берегу мертвый груз далекого прошлого. И это победа не только Запада. На Востоке успех Японии, Южной Кореи и Тайваня также возвестил о дальнейших изменениях в этом направлении. Либеральная демократия стала высшей точкой эпохальной победы капитализма, и его структуры будут поддерживать экономическую конкуренцию между государствами, что, вероятно, продлится до конца времен. Некоторые конфликты будут продолжаться, но они будут носить второстепенный характер; эти булавочные уколы не смогут бросить вызов гегемонии либерализма. Это эссе имело такой успех, что молниеносно превратилось в бестселлер, переведенный на все основные европейские языки, и ведущие писатели и фельетонисты всего мира, если и не читали, то постоянно на него ссылались.

В кратчайшие сроки оно стало катехизисом новых глобалистов. После чего книга практически исчезла. Стояло лето 1993 года, когда Сэмюэль Хантингтон, бывший «эксперт по мятежам» во Вьетнаме при администрации Джонсона, впоследствии директор Института стратегических исследований Гарвардского университета, опубликовал свою статью «Схватка цивилизаций?» в сборнике «Международные отношения», которая мгновенно вызвала глобальную полемику. Как впоследствии объяснял Хантингтон, «статья задела за живое всех цивилизованных людей». Эта статья стала книгой, а позднее, благодаря Усаме бен Ладену, бестселлером, а автор – пророком. Задуманные главным образом как полемика с Фрэнсисом Фукуяма и его «Концом истории?», тезисы Хантингтона утверждали, что, хотя сокрушительное поражение коммунизма положило конец идеологическим спорам, это еще далеко не «конец истории». Впредь культура, а не политика или экономика будет доминировать в мире и делить его на части.

Он составил список из восьми основных культур: западная (европейская), конфуцианская, японская, исламская, индуистская, славянско‑православная, латиноамериканская и, может быть, африканская. Почему «может быть»? Потому что он не был уверен, что Африка действительно цивилизованна. Символом каждой из этих цивилизаций, сформированных отличной от других системой ценностей, является религия, которая, как заявил Хантингтон, «возможно, стала той главной силой, которая мотивирует и мобилизует людей». Главное разделение пролегало между Западом и остальным миром, потому что только Запад ценил «индивидуализм, либерализм, конституционализм, права человека, равенство, свободу, власть закона, демократию и свободный рынок». По этой причине Запад (читай: Соединенные Штаты) должен быть готов военной силой бороться с угрозами, исходящими от цивилизаций‑соперников. Предсказуемо, что двумя самыми грозными противниками Запада являются ислам и конфуцианство (нефтеносные районы и экспорт китайской продукции), и если они когда‑нибудь объединятся, то могут стать угрозой существованию коренной (западной) цивилизации. Заключение звучит зловеще: «Мир не един. Цивилизации и объединяют, и разделяют человечество… кровь и вера – вот понятия, при помощи которых люди идентифицируют себя, за родную кровь и веру они сражаются и умирают». Другие фундаменталисты с восторгом согласились бы с этими сантиментами.

Этот простой, однако политически удобный анализ обеспечивает невероятно полезное прикрытие политиканам и идеологам в Вашингтоне и во всем мире. В исламе видят самую большую угрозу, потому что наибольшая часть мировой нефти добывается в Иране, Ираке и Саудовской Аравии. В то время когда Хантингтон писал свое эссе, Исламской Республике Иран было 14 лет, и она считалась враждебной «Великому сатане», социальная, экономическая и военная мощь Ирака все больше и больше размывалась послевоенным конфликтом в Заливе, и только Саудовскую Аравию хранили Небеса, поскольку ее монархию защищали американские войска. «Западная цивилизация» (которую в этом деле поддерживали ее коллеги – конфуцианцы и православные славяне) вынудила погибать медленной смертью, как я упоминал в одной из предыдущих глав, 300000 иракских детей, в то время как альянс либеральных демократов с ваххабитами защищал нефтяные скважины в восточных провинциях Саудовской Аравии.

Чтобы ответить Хантингтону и другим торговцам цивилизациями, нужно учесть два факта. Первый, как я постарался показать в этой книге, состоит в том, что исламский мир в течение более чем тысячи лет вовсе не был монолитным. Социально‑культурные различия между сенегальцами, китайцами, индонезийцами, арабами и мусульманами Южной Азии столь же сильны, как и сходство, которое они имеют с немусульманскими членами тех же самых народов, наций и культур. На протяжении последнего века исламский мир ощущал огненное дыхание войн и революций точно так же, как и все остальные сообщества в мире. Семидесятилетняя «война империализмов» – США и СССР – повлияла на каждую отдельную «цивилизацию». Коммунистические партии рождались, росли и получали поддержку масс не только в лютеранской Германии, но и в конфуцианском Китае и мусульманской Индонезии. Только англосаксонская зона, включающая Британию и Северную Америку, сопротивлялась этой «инфекции».

В 1920–1930‑е годы в арабском мире, как и Европе, интеллектуалы с равным успехом склонялись в сторону космополитизма просвещенных марксистов и в сторону непросвещенного популизма Муссолини или Гитлера. Либерализм, который считали идеологией Британской империи, был менее популярен. Точно так же обстоят дела и сегодня. Некоторые мусульманские партизаны в Палестине и Чечне читают работы Че Гевары и Во Нгуен Зиапа. Некоторые мусульманские мыслители в начале 1960‑х годов, в частности Али Шариати и Сайид Кутб, высоко ценили работы радикального националиста и сторонника Петена Алексиса Карреля, работы которого жадно изучаются сегодня в тренировочных лагерях Французского Национального фронта[144].

Позднее, после Второй мировой войны, Соединенные Штаты поддерживали наиболее реакционные режимы, считая их бастионом борьбы против коммунизма, а также религиозного или светского национализма. Чаще всего это были радикальные исламские фундаменталисты: «Братья‑мусульмане» против Насера в Египте, «Масджуми» против Сукарно в Индонезии, «Джамаат‑э‑Ислами» против Бхутто в Пакистане, а позднее Усама бен Ладен и его друзья против просоветски настроенного коммуниста Наджибуллы. Когда талибы в 1966 году взяли Кабул, то первое, что они сделали, схватили Наджибуллу во временном лагере ООН, где он искал убежища, и убили его. После чего его обнаженное тело с засунутым в рот пенисом и яичками было повешено на всеобщее обозрение, чтобы жители Кабула могли видеть, какую высокую цену должен заплатить любой неверный. И ни один общественно‑политический лидер или ведущий писатель Запада, насколько мне известно, не выразил своего мнения по этому поводу. Схватка цивилизаций?

Единственными исключениями были Иран и Ирак. В 1960‑е годы у Ирака не было никакого потенциала для создания конфессиональной организации. Коммунистическая партия была самой значимой социальной силой в стране, и ей нельзя было позволить победить. Соединенные Штаты поддержали террористическое крыло партии «Баас», которое сначала искоренило коммунистов, а потом профсоюзы рабочих нефтяной промышленности. Саддам Хусейн подчинился и получал от Запада подачки в виде оружия и торговых контрактов до тех пор, пока совершил фатальную ошибку в 1990 году в отношении Кувейта. В Иране, как я уже писал в одной из предыдущих глав, Запад поддержал деспотичного шаха, модернизм которого был дополнен инструментами для пыток, сделанными на заказ в Британии. За светской оппозицией, которая сделала вполне удачную попытку избавиться от шаха, охотились британская разведка и ЦРУ. Вакуум власти скоро заполнило духовенство, которое правит страной и сегодня.

Это говорит о том, что старый добрый империализм уже давно и целеустремленно преследует собственные интересы – экономические, политические и военные.

Доминирующее положение Западу обеспечили передовая наука и технологии[145]. Он доминировал на региональном уровне до 1917 года, после этого – уже в глобальном масштабе, а со времени кончины Советского Союза занят переделками в мировом масштабе. Одной из них стало расширение НАТО, направленное на изоляцию России от вновь образовавшихся государств (бывших союзных республик) с тем, чтобы гарантировать надлежащую защиту интересов США в этом регионе. Зачем же еще существует НАТО, как не затем, чтобы контролировать европейцев? И есть ли какая‑то другая причина для громадных расходов США на вооружение, кроме защиты имперского наследия? Сегодня американский империализм является самым мощным. Его оборонный бюджет на 2000 год составил 267,2 миллиарда долларов, что больше, чем военные бюджеты Китая, России, Индии, Германии и Франции вместе взятые. Если добавить к военным расходам США военные расходы НАТО, Японии, Южной Кореи и Израиля, то получится 80 % общемировых расходов. Единственной разумной причиной для этого является сохранение господства Соединенных Штатов над своими собственными союзниками. Выводы старого генерала Батлера сегодня еще более уместны. Это глобальное протекционистское вымогательство. В обмен на защиту интересов некоторых своих союзников США требуют платить высокую цену. Именно активное сальдо торгового баланса и долларовые запасы Японии, например, помогли подержать статус доллара как мировой валюты. Известный американский историк Чалмерс Джонсон рассказал воистину очаровательную историю о том, как работает эта система. Джонсон не обычный ученый‑«антиамериканист» или «оксиденталист», которого критикует как государство, так и интеллектуалы от власти[146]. Он происходит из семьи военно‑морского офицера с Западного побережья. Его отец участвовал в обеих мировых войнах. Сам Джонсон был резервистом военно‑морской авиации и служил на флоте, находящемся на территории Японии, потерпевшей поражение в войне. Осознав, что несет «пассивную службу», он вернулся домой, поступил в Беркли и стал изучать Китай и Японию. Его не затронули студенческие волнения 1960‑х годов, и он никогда не принадлежал левым. Он одобрял войну Соединенных Штатов во Вьетнаме. Именно мобилизация сил американской империи после «холодной войны» сделала его одним из самых радикальных критиков режима США, а его последняя книга «Отдача» подверглась глупой критике со стороны американофилов и ура‑патриотов в США. В «Отдаче» Чалмерс Джонсон утверждает, что американская империя перенапрягает свои силы, и чем дольше она борется за поддержание своего статуса, тем более болезненным будет возмездие. Он сравнивает суммы, потраченные на защиту Персидского залива, – 50 миллиардов долларов из годового оборонного бюджета США, – со стоимостью импортной нефти, которая составляет всего 11 миллиардов и покрывает 10 % потребностей США в нефти. Такое же количество нефти удовлетворяет одну четверть европейских и половину японских нужд. Это не столько «пост‑империализм», сколько «ультраимпериализм». Возможно, среднему гражданину на Западе он не виден, однако остальной мир отлично знает о его существовании.

На сегодня в Организации Объединенных Наций 187 членов. Соединенные Штаты имеют военное присутствие в 100 странах. Одной из этих стран является Катар, где находится штаб‑квартира телеканала «Аль‑Джазира».

Уильям Аркин описывает эту базу читателям «Таймс»:

 

"Ал‑Адид – военная база стоимостью миллиард долларов. Ее взлетная полоса длиной 15000 футов – самая длинная в Заливе. Строительство началось после апрельского визита в Катар в 2000 году министра обороны США Уильяма Коэна. Катар уже разместил на своей территории оборудование для армейской бригады, а в 1996 году – 30 истребителей военно‑воздушных сил для «экспедиционного» развертывания. Хотя первоначально развертывание в Персидском заливе таких баз, как Ал‑Адид, оправдывали подготовкой к возобновлению военных действий, крупный чиновник из министерства обороны в прошлом году заявил, что укрепления в Катаре “не нацелены на какую‑то определенную страну, а являются частью системы, которую мы хотели бы иметь на местах… После 11 сентября 2001 года, в соответствии с документами Пентагона, Соединенные Штаты заключили официальные соглашения о размещении военных баз с Катаром и еще 92 странами»[147]."

 

 

Чалмерс Джонсон дополнил провидческое предостережение Эйзенхауэра о «военно‑промышленном комплексе», чтобы показать, что этот комплекс стал сейчас глобальным явлением:

«Наряду с прочим, это громадное военное учреждение продает оружие другим странам, что превращает Пентагон в важное экономическое агентство правительства Соединенных Штатов. Продукция военного назначения составляет около четверти валового внутреннего продукта США. Правительство нанимает почти 6500 человек только для того, чтобы координировать программу продажи оружия и руководить ею вместе с главными чиновниками американских посольств по всему миру, большая часть “дипломатической” карьеры которых заключается в работе торговцев оружием. Закон о контроле торговли оружием требует, чтобы исполнительная власть уведомляла Конгресс о масштабах продаж военной продукции и строительных материалов, которые осуществляет непосредственно Пентагон. Необходимо сообщать также о любых коммерческих продажах стоимостью 14 миллионов долларов и более. По данным официальной статистики Пентагона, с 1990 по 1996 год комбинация всех трех категорий сделок составила в целом 97836821000 долларов. Из этой суммы почти в 100 миллиардов нужно вычесть 3 миллиарда долларов в год, которые правительство предлагало своим иностранным партнерам в качестве субсидии для покупки оружия у США»[148].

 

Осознав эти реалии, главный имперский идеолог Збигнев Бжезинский в 1996 году прямо предупреждал Россию: «Россия жизнеспособна как национальное государство. Я не думаю, однако, что у нее есть будущее как у империи.

Если у России хватит глупости на то, чтобы попытаться получить имперский статус, они ввяжутся в такие конфликты, против которых Чечня и Афганистан – просто пикники»[149]. Однако к Соединенным Штатам те же самые правила не применяются. Они не втянули себя в целый ряд конфликтов: Сомали, Босния, Косово. Первая из этих войн стала тотальным бедствием. Тогда для вторжения в страну было использовано прикрытие в виде санкции ООН в соответствии с новой доктриной «гуманитарной интервенции».

Эта война, как и те, которые должны были последовать за ней, сопровождались хорошо подготовленной пропагандистской кампанией. Политика проводилась и представлялась в самых лучших традициях разведывательных агентств: дезинформация, ложная информация, преувеличение сил и возможностей врага, бесстыдно лживые комментарии телевизионных репортажей и жесткая цензура. Целью было ввести граждан в заблуждение и обезоружить их. Информация или до предела упрощается, или принижается до нудной невразумительности. И еще – отсутствие альтернативной информации.

В случае с Сомали на словах целью «Операции по восстановлению и помощи» было спасение жизнь сомалийцам, которым угрожал голод. Телевизионные каналы послушно показывали все, что им велели. Людям во всем мире было заявлено, что в Сомали умрет 2 миллиона человек, если военное вмешательство США не положит конец гражданскому конфликту и обеспечит доставку продовольствия голодающим людям. На самом деле причиной же большинства смертей была малярия. Войска и общественные организации США прибыли в страну без всякой антималярийной программы, когда именно голод был уже почти преодолен. Общественные организации не хотели военного присутствия США в столице Могадишо. Они просили сбросить тщательно подготовленный десант ограниченной численности в т. н. «голодный треугольник», но эта просьба не была удовлетворена, потому что, как заявил заместитель министра обороны Джеймс Вудс, «они не пошли навстречу настойчивому пожеланию командования США обеспечить применение массовой подавляющей силы».

В начале военной интервенции в 1992 году Колин Пауэлл, в то время председатель Объединенного главного штаба Пентагона, назвал это вторжение «оплаченной политической рекламой» Пентагона.

Прошло меньше года после окончания «холодной войны» и с тех пор, как Пауэлл пытался увеличить и без того немалый военный бюджет в 300 млрд долларов. Операция была провалена. Сомалийцы начали сопротивляться «гуманитарной миссии», недаром в прошлом они поставили непревзойденный рекорд в борьбе против итальянского и британского колониального гнета. Американские солдаты начали погибать, в частности, американский пилот был схвачен и задержан на улице города Могадишо, и транслировавшиеся по телевидению кадры были просто чудовищны. Специальный посол США Роберт Окли успокоил сначала одного, а затем и другого генерала[150]. Силы США и ООН позволили генералу Мухаммеду Херси (Моргану), прозванному «мясником Харгейсы», оккупировать Кисмайо, однако завладеть Могадишо помешало ярое сопротивление горожан. Как и прежде, самые страшные зверства устраивали бельгийские войска. Они убили более семисот сомалийцев, совершили множество изнасилований и грабежей. После того как вертолеты США открыли огонь и было убито около 60 гражданских лиц, майор Дэвид Стокуэлл, представитель ООН, даже не пытался оправдаться: «Это все равно – все люди внизу являлись для нас врагами»[151]. Никто из погибших не был даже вооружен. Если бывший президент Югославии не отвечает за все преступления, в которых он обвиняется, тогда почему верховное командование ООН и США, а также авиадесант должны? Давая критическую оценку данной ситуации, Алекс де Ваал пришел к следующему заключению:

«Провал интервенции ООН – США можно понять, только осознав, насколько серьезно силы ООН противостояли сомалийцам в их собственном доме. Когда морская пехота высадилась на побережье в Могадишо 9 декабря 1992 года, на нее возлагались огромные надежды… однако поведение большинства солдат было просто прискорбным. Многие страны посылали авиадесант для выполнения заданий, в которых требовался грамотный политический подход и навыки работы с техникой. Во многих случаях “гуманитарная операция” быстро превращалась в обычные зверства по отношению к мирному населению Сомали…

Еще одна деталь, которую не учитывали ООН и США: они сотворили слишком много зверств и убийств, чем вызвали сильное противодействие сомалийцев. Ко времени сражения 3 октября уже чуть ли не каждый житель Могадишо считал солдат ООН и США своими врагами и был готов сражаться против них до последней капли крови»[152].

 

После 11 сентября было много разговоров о новом вводе войск в Сомали с целью отомстить за провал операции 1992 года. 17 октября 2001 года состоялась встреча голливудских магнатов, выдвигавших «новые проекты в поддержку борьбы с терроризмом». Первым таким проектом стал отвратительный, расистский фильм с бюджетом 90 млн долларов «Падение Черного Ястреба», сюжет которого весьма тривиален и направлен на то, чтобы пробудить патриотические чувства и оправдать войну в Сомали. Прошедшая в Вашингтоне премьера была удостоена внимания самого министра обороны США Дональда Рамсфелда и ветерана войны, по сути дела военного преступника, Оливера Норта.

Ни одна культура, ни одна цивилизация, порожденная одной из трех монотеистических религий, не является достаточно крепкой или долговечной. Несмотря на разницу между ними, все они подвержены влиянию окружающего их мира. Времена меняются, и они меняются вместе с ними, но только каждая по‑своему. Удивительная особенность современности заключается в том, что доминирующая политическая партия в любом уголке мира претендует на то, чтобы изменить существующий строй. Если правда, что история и демократия были рождены одновременно еще в Древней Греции, то значит ли это, что их гибель также совпадет? Если история доминирующей культуры поставлена вне закона, то процесс демократизации превращается в фарс. Результатом этого становится «адская смесь» цинизма, отчаяния и стремления убежать от действительности. Именно такая атмосфера становится благодатной почвой для расцвета иррационализма любого вида. Практически все пути разрешения этой проблемы стали невозможны благодаря предшественнику всех фундаментализмов – американскому империализму.

Ни Сэмюэль Хантингтон, ни Фрэнсис Фукуяма не смогли этого понять; только современные исламские мыслители имеют более или менее четкое представление о данной проблеме, но они никогда не согласятся с тем, что их собственная религия отчаянно нуждается в реформации. В газетных статьях и интервью, посвященных событиям 11 сентября, оба вышеупомянутых интеллектуала много выступали и вносили коррективы в свои собственные работы прежних лет. Из них двоих Хантингтона расспрашивали намного больше, поскольку многие трактовали «войну с терроризмом» как конфликт цивилизаций. Сам же Хантингтон как раз не придерживается этой точки зрения. Он отошел от позиции «Запад против остального мира», которая подразумевала, что западная цивилизация должна быть заключена в своего рода резервацию и защищена от любого вторжения извне, причем любыми способами. Он также отвергает и позицию «Ислам против остального мира». В своей статье, опубликованной в «Специальном издании Давоса» журнала «Ньюсвик» за декабрь 2001 – февраль 2002 года, он определяет сложившуюся после «холодной войны» мировую конъюнктуру как «период мусульманских войн», утверждая, что «мусульмане сражаются друг с другом и против всех немусульман значительно чаще, нежели представители других цивилизаций». Это простое замечание характеризует его концепцию «цивилизационных войн» как безнадежно погрязшую в фундаментальных противоречиях. Перед нами либо «эпоха мусульманских войн», либо «крушение цивилизаций». Возможно, и то и другое сразу. На самом же деле ни то, ни другое. Статья Хантингтона освещает два конфликта, которые он определяет как начало «мусульманских войн»: Ирано‑иракская война и антисоветский джихад в Афганистане в 1980‑е годы. Но, как ранее упоминалось в этой книге, Ираноиракской войны никогда бы не было, если бы Вашингтон и Лондон сами не подтолкнули Саддама Хусейна и не вселили в него надежду, что диктатор du jour (на день) сможет справиться с духовенством и легко установить прозападный режим. А в отношении антисоветского джихада в Афганистане Хантингтон отметил, что «эта победа стала возможной благодаря американским технологиям, деньгам США и Саудовской Аравии, поддержке Пакистана и действиям тысяч людей из других, преимущественно арабских мусульманских, стран». И это действительно так, хотя к этой тысяче он мог бы еще добавить Усаму бен Ладена и уточнить, что многие из его соратников некогда обучались в США, а позднее образовали ядро «Аль‑Каиды» и решили порвать со своими бывшими покровителями. На самом деле афганская война была спровоцирована Соединенными Штатами, которые воспользовались своими тоталитарными полномочиями в Пакистане, где господствовала военная диктатура генерала Зии‑уль‑Хака, и в Саудовской Аравии[153]. Почему же тогда они характеризуют эту войну как «мусульманскую»?

Оба вышеупомянутых конфликта получили широкую поддержку со стороны Запада. Сразу после их окончания, равно как и в настоящее время, некоторые мусульмане и мусульманские государства были только рады подчиниться и сотрудничать с «военной машиной» Империи. И когда Хантингтон открыто сообщает, что «мусульманские войны происходят от более простых причин [которые]… лежат в сфере политики, а не от религиозных доктрин VII века», и корректно объясняет, что эти причины включают в себя «действия Америки против Ирака с 1991 года и продолжительное развитие взаимоотношений между Соединенными Штатами и Израилем», его взгляды оказываются близки к мнению тех, кто критикует Империю и кто выступает против новой войны в Афганистане. Новообращенные адепты Империи – либералы, которые придерживаются примитивного патриотизма, – слишком заняты попытками доказать свою лояльность, чтобы всерьез задумываться о мировой политике.

Хантингтон должен сознавать, что его последние статьи подрывают основу той самой доктрины, которую он сам же столь тщательно создавал. Это, однако, не относится к его «коллеге» – теоретику Фрэнсису Фукуяма. Он до сих пор придерживается собственных выводов и тщательно старается размежеваться с Хантингтоном. Для Фукуяма 11 сентября представляло собой выпад против современности, основанной на исламском фундаментализме, презирающем все западные ценности, а также гомосексуальность, свободу нравов и женщин. Он точно отражает мысль, что грамотные политические маневры могли бы помочь достичь лучших результатов. Интересен тот факт, что Фукуяма оказывается значительно ближе к оригинальному тезису Хантингтона, нежели сам Хантингтон: «Сегодня исламский мир отличается от остальных мировых культур в одном очень важном аспекте. В последние годы он один регулярно порождал крупные радикальные исламистские движения, которые опровергали не только западную политику, но и основной принцип современности – религиозную толерантность»[154].

Прежде всего, следует отметить, что нетерпимость, или неприятие «вседозволенности», – вещь не новая, и, конечно же, она не ограничивается одним исламом. Америка перенасыщена религией: 90 % ее населения регулярно говорят о своей вере в Бога; 60 % – верят в ангелов. В Соединенных Штатах больше верующих, чем во всей Западной Европе, вместе взятой. И религиозные страсти только накаляются, в чем мы убедились, когда христианские фундаменталисты в Америке восприняли события 11 сентября как наказание, посланное Богом обществу, допускающему гомосексуализм и аборты. Почему же тогда так высок показатель убийств среди гражданского населения Америки? Это что, также наказание за грехи? Об этом «мудрые» христиане умалчивают. Их теология выборочна и хаотична. Еврейские поселенцы на западном берегу реки Иордан назвали землю в честь их древнего Священного Писания, и, конечно же, они не поклонники религиозной терпимости. Но Фукуяма предлагает войну против нового врага, и по этой причине он должен подчеркнуть «цивилизованность» своего подхода, а затем пойти дальше и охарактеризовать исламизм как «исламо‑фашизм». Это не конец истории, а всего‑навсего приближение к западному образу мышления.

Даже во время Второй мировой войны имя Гитлера и его философия были опрометчиво использованы для того, чтобы получить всевозможную поддержку для войн Запада с мусульманами. Это интересным образом отразилось на современной европейской истории, Западу понадобилось более полувека, прежде чем он смог воззвать к «оправданной» войне и укрепить образ врага в памяти народа. Во время первой нефтяной войны 1956 года Великобритания охарактеризовала египетского лидера Гамаль Абдель Насера как «Гитлера на Ниле»; в период третьей нефтяной войны (больше известной как Война в Заливе) «фирменный знак Гитлера» появился на лацкане иракского лидера Саддама Хусейна. Он обратился к Гитлеру, только когда он неправильно истолковал сигналы США. На протяжении всей Ирано‑иракской войны и в период непрестанного давления со стороны коммунистов и курдов Саддам находился в центре внимания Министерства иностранных дел. Впоследствии, когда Мадлен Олбрайт решила, что война в Косово необходима и соответственно условия договора, принятого югославским лидером, были неприемлемы, новым прозвищем был наделен сербский лидер – Милошевича назвали Гитлером. Это было неизбежно и все равно рано или поздно произошло бы: апологет этой последней войны впоследствии описал бы врага как «фашиста». Как только кто‑то начинает препятствовать интересам США, он получает ярлык «фашист». Были ли они «фашистами» в 1980‑е годы, когда Фукуяма должен был оправдать союз с «исламо‑фашистами» против «Империи зла» (имеется в виду СССР. – Прим. ред.)? Скорее всего, не были. В конце концов, был же предложен либерально‑демократическим правящим элитам Британии и Франции союз с Гитлером против «большевистской угрозы» в 1930‑е годы. Однако хорошо известный безумный германский лидер подвел их всех[155].

Либеральные определения нацизма использовались, чтобы вычленить отдельные детали из уже разработанной схемы и проверить, совпадают ли они. Но многие социал‑демократические и большинство марксистских определений нацизма возникли на основе реального жизненного опыта. Они объясняли возникновение итальянского, германского, испанского и французского нацизмов как производное от всеобщей динамики капиталистических обществ. Нацизм был орудием последней надежды, использовавшимся правящим классом во время экономических кризисов и угрозы революционного движения рабочих. Он был распространен во многих странах Европы в межвоенный период.

Триумф нацизма в Германии не был бы возможен без поддержки крупного бизнеса, который приносил весьма существенную прибыль в течение первых пяти лет существования Третьего рейха: прибыль выросла с 6,6 млрд марок в 1933 году до 15 млрд в 1938 году. Пагубное влияние нацистской идеологии поддерживало вполне определенные цели. Она никогда не забывала отдать должное своим сторонникам и кредиторам. Даже в самый разгар войны патриотизм никогда не допускал возможность упустить получение прибыли. В большинстве случаев нацистский режим покорно капитулировал. Классический пример – детальные переговоры между компаниями Флика и правительством о цене базук. Правительство предложило 24 рейхсмарки за штуку. Флик требовал 39,25 рейхсмарок за каждую базуку. В итоге сошлись на 37 рейхсмарках, что означало прибыль в размере более, чем 1 млн марок за 1940–1943 годы[156].

 

 

Всех врагов Империи одевают в черные рубашки и кожаные куртки европейского нацизма, что выглядит просто гротескно. Это делается потому, что помогает средствам массовой информации создать образ врага, но доверчивость граждан западного мира имеет свои границы, и образ Гитлера срабатывает далеко не всегда. Государственным мужам стоит поразмыслить о своих собственных проблемах: демократия, которой они так гордятся, насквозь больна. Политические события влияют и на экономику. Автор биографии Токвиля делает следующий вывод:

Оцененная далеко не как просто символическое стремление к демократизации власти и единому обществу политически равноправных граждан – то есть демократии как субъекту, – демократия воспринимается современной властной элитой как незаменимый и бесценный миф, который выдвигает на передний план политические и экономические интересы Америки на фоне посттоталитарных обществ. Демократия в США преподносится их гражданам не как самоуправление, осуществляемое запутавшимися во всех его тонкостях гражданами государства, а как широкие экономические перспективы. Под последними подразумевается вмешательство населения в антидемократическую политическую и экономическую систему, для которой характерны доминирующая власть иерархических организаций, расширение классовых различий и общество, где принцип наследования ограничивает появление последующих поколений беззащитной бедноты[157].

 

Именно это всегда подразумевали фанатичные проповедники неолиберализма. Когда они начали свою работу в 1960–1970‑е годы, кейнсианские либералы считали их действия не более чем развлечением и шуткой, социал‑демократы презирали, а консерваторы предпочитали держаться от них подальше. Большинство экономистов – сторонников марксизма – не снисходили даже до того, чтобы принимать их всерьез. Однако на протяжении почти четверти века Фридрих фон Хайек и его последователи игнорировали насмешки и работали в подполье, чтобы внезапно появиться и приветствовать лидеров победоносной контрреволюции – Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер. Союз неолиберальных идей и народных сил был отражен двумя политиками, изменившими мир.

Фон Хайек был не только глашатаем великих доктрин в своей стране. Он также высказывался за военные действия для защиты интересов США за пределами страны. На «внутреннем фронте» он поддерживал идею тайных механизмов регулирования рынка. Не было допущено вмешательство ни одного государства, которое бы противоречило интересам Вашингтона, однако вскоре национальные интересы необходимо было защищать при помощи вооруженной интервенции. Некоторые неолибералы были ярыми защитниками войны во Вьетнаме. Они поддержали вооруженный переворот в Чили, за которым стояли Соединенные Штаты. В 1979 году фон Хайек одобрил бомбардировку Тегерана. В 1982 году, во время конфликта, связанного с Фолклендскими островами, он предлагал вторгнуться в столицу Аргентины. В этом состояло кредо неолиберальной гегемонии, которое так лелеял его создатель.

Сокращение прямого налогообложения, отмена контроля над финансовыми рынками, слабость профсоюзов и несостоятельность денационализированного коммунального хозяйства были необходимыми факторами для утверждения главенства потребительской сферы, которая подпитывалась частным сектором и объединяла в себе всю потребительскую продукцию и все службы. Модифицированная капиталистическая система воспринимала спекуляцию как главную и непременную особенность экономической жизни на мировых финансовых рынках. Успех системы требовал, чтобы частному капиталу было дозволено проникать внутрь социального сектора посредством общего и пенсионного фондов.

Объединив западные страны необходимостью протолкнуть неолиберальные «реформы», «американская империя» должна была пройти через необходимость глобально укрепить свою власть. В этом ее поддержала Великобритания – старый добрый «троянский конь» в Европейском союзе. Многие годы одним из основных приоритетов ВТО было ускорение приватизации в сфере образования, здравоохранения, в культурно‑бытовой и жилищной сферах, а также в сфере транспорта. В связи с падением размеров прибыли в некогда процветавшем промышленном секторе западный капитализм должен был обеспечить проникновение в некогда неприкосновенную общественную сферу. Гигантская международная корпорация была занята подготовкой конкурентоспособных предложений, которые заставили бы коммунальное хозяйство поделиться солидной долей прибыли.

В опубликованном в 1993 году знаменитом отчете под названием «Инвестиции в здоровье» Всемирный банк описал коммунальные службы как препятствие на пути полной ликвидации бедности во всем мире. Имели место несколько важных конфликтов между США и Канадой и ЕС при обсуждении некоторых принципов, провозглашаемых ВТО и связанных со здоровьем и безопасностью граждан; международная корпорация победила. Несколько лет назад разгорелась дискуссия насчет вводимого крупному рогатому скоту т. н. гормона роста, во время которой ВТО выступил на стороне США и Канады, утверждавших, что стандарты безопасности ЕС слишком завышены по сравнению с международными. Давая критическую оценку политике ВТО, лондонский профессор Эллисон Поллок, специализирующийся на исследованиях в области здравоохранения в университетском колледже, опубликовал статью в ведущем британском медицинском журнале «Ланцет» 9 декабря 2000 года, где он писал следующее:

 

«…принципы работы ВТО были использованы для определения инициатив здравоохранения как протекционистских… Но новые критерии ВТО угрожают некоторым ключевым механизмам, которые позволяют правительствам гарантировать заботу о здоровье своих граждан, позволяя этим правительствам демонстрировать, что те социально‑политические цели, которые они преследуют, как минимум слишком узки и дороги, чтобы к ним реально стремиться».

 

 

«Новые лейбористы», как и их предшественники, сторонники Тэтчер, отчаявшись угодить Соединенным Штатам и их финансовым институтам, могли стать первыми странами, входящими в ЕС, которые соответствовали бы всем поставленным ВТО условиям. Соответственно британская общественность была проинформирована, что «частная финансовая инициатива» должна быть использована для создания новой структуры в социальном секторе. Говоря иначе, «новые лейбористы» объявили, что они пойдут дальше, чем рискнули пойти Тэтчер и Мейджор, и попробуют завершить дело, начатое Тэтчер. Контроль за воздушными перевозками будет передан нескольким наиболее состоятельным авиакомпаниям. Железные дороги, приватизация которых обернулась тотальной катастрофой в финансовом отношении и привела к резкому снижению их безопасности, не будут переведены ни в какую форму общественной собственности. Новые законы должны предоставить возможность местным властям продавать любые школы в частные руки. В настоящее время только эти школы считаются «нежизнеспособными» – то есть правительство не обеспечивает их достаточными средствами для обучения детей из малоимущих семей, – и именно они передаются частным компаниям. Среди компаний, которые принимают непосредственное участие в финансировании обучения детей из «нежизнеспособных» школ, – «Шелл Ойл» (интересно, проводят ли там специальные уроки по экологии?), «Бритиш Аэроспейс» (здесь – лекции о торговле оружием?), «Макдональдс» (а здесь, верно, пропагандируют здоровое питание?).

Франция и Германия продвигались в том же направлении. Лионель Жоспен и Герхард Шредер пришли к власти, отказавшись от жесткой политики, приводившей к накапливанию прибыли и неравенству, но именно эта политика и выдвинула обоих на передний план. Приватизация, проведенная французскими социалистами, превысила объемы приватизации, проведенной предыдущими шестью правительствами. Германские социал‑демократы действовали несколько более мягко, но прямо.

Поскольку они уже успели приспособиться к неолиберальному фундаментализму дома, они приняли и его военизированный вариант за границей. Великобритания, Франция и Германия поддержали третью нефтяную войну (1991), балканские войны и, наконец, «войну с терроризмом». Германия настолько сильно стремилась стать частью нового мирового порядка, что коалиция «красно‑зеленых» проголосовала за участие Германии в военных действиях за рубежом. В Бундестаге «зеленые», не согласные с участием германских войск в военных действиях в Ираке, встретились в частном порядке, чтобы обсудить свой протест, не ставя при этом под угрозу саму коалицию.

Неправильно считать, что только «Большая тройка» ЕС выступала в роли послушного гончего пса во время «охотничьих миссий» США. Скандинавские государства, некогда заслужившие уважение всего мира за их независимость и беспристрастность, также не пожелали остаться в стороне. Как покорные пудели, они потрусили за лидерами Империи: Норвегия гордилась своей ролью в создании палестинских «бантустанов», Финляндия выступила в роли посредника во время бомбардировки Югославии, шведское правительство частично повинно в организации голода в Ираке, а Дания обеспечила наместника Империи в Косово.

А в это самое время во всем мире миллиарды людей недоедают, а 7 миллионов детей умирают из‑за того, что страны, в которых они живут, погрязли в долгах. Это ведет к отчаянию и ненависти, которые возникают в разных уголках мира и направлены против Соединенных Штатов и их союзников. Продажные муллы из Международного валютного фонда «посоветовали» Сенегалу отказаться от своего суверенитета над территориальными водами, поскольку в противном случае его долг не будет пересмотрен. Каков результат? Европейские рыбоперерабатывающие траулеры получают свежую рыбу для супермаркетов ЕС. Воды, которые тысячелетиями кормили рыбаков Сенегала, были прибраны к рукам богатеньким Западом. Жители же этой страны в настоящее время страдают из‑за недостатка рыбы. Боливии было приказано сделать воду в своей стране «частной собственностью». Беднякам запретили собирать дождевую воду, скапливающуюся на крышах их домов. Самые примитивные водные ресурсы стали «запретным плодом» для жителей этой страны. В результате в городе Кочабамба вспыхнуло восстание, в результате которого правительству пришлось пойти на некоторые уступки. В Гане сложилась аналогичная ситуация. Бедняки здесь были вынуждены пить неочищенную воду, что нередко приводит к тяжелым заболеваниям и гибели людей. Кот д’Ивуар был вынужден отменить государственные субсидии владельцам ферм по выращиванию какао‑бобов. Это привело к массовой безработице. Места опытных работников заняли работающие на договорной основе подростки. Две пятых части всего шоколада, который съедается и выпивается Западом, производится благодаря тяжелому труду детей.

Этот мир, в котором мы живем, лишенный гуманности и сострадания, раздираемый протестами против глобализации, рельно не может стать лучше, как утверждают мудрые защитники этой системы. «Забудьте о политических страстях», – кричат политики глобализированного мира. Это напоминает мне слова, написанные семьдесят лет назад Бертольтом Брехтом: «700 мудрецов гнут спину перед нефтяным танкером».

 

21

Сентябрьский сюрприз

 

События 11 сентября породили огромное множество гипербол, но утверждение, что они олицетворяли собой начало новой эпохи или поворотный момент в истории, – чистая пропаганда. Не в первый раз ученые мужи сговорились, чтобы преувеличить значение события и одновременно повысить интерес к собственным персонам. Утверждать, что ужасная смерть почти 3000 человек морально более чудовищна, нежели потеря 20 000 жизней, отнятых Путиным при разрушении Грозного, или ежедневная гибель множества людей в Палестине и Ираке, просто оскорбительно.

На самом деле атака террористов укрепила внутренние и внешние позиции администрации Буша, которая получила карт‑бланш от ООН, поддержку России и Китая и усилила свое влияние на Западе и в Центральной Азии. Настоящее испытание, однако, начнется, спустя месяцы и годы после окончания бомбардировки Афганистана. Действия Пакистана, Саудовской Аравии и Египта может дестабилизировать мировой порядок и заставить его неожиданно и сильно измениться.

В декабре 1966 – январе 1967 годов я впервые осознал, что Соединенные Штаты были неприкосновенной святыней, на которую немыслимо было покуситься. В то время я был в Северном Вьетнаме с небольшой группой обозревателей из Северной Америки и Западной Европы. Мы стали свидетелями военных преступлений США, в существование которых вряд бы поверил хоть кто‑нибудь на Западе и которые расследовал Международный военный трибунал, основанный на идеях Бертрана Рассела и Жана Поля Сартра.

Однажды в Тхан Хоа, южной провинции Северного Вьетнама, бомбардировка была столь сильной, разрушения столь серьезными, а вид погибших мирных жителей – в основном женщин и детей – настолько невыносимым, что во время пресс‑конференции неделю спустя я просто сорвался. Я сказал: «Очень жаль, что американские города никогда не подвергались бомбардировке. Если бы это случилось, полагаю, простые американцы осознали бы, что тактика подобного рода сплачивает людей и наполняет их сердца лютой ненавистью против тех, кто несет ответственность за их горе. Возможно, тогда они стали бы испытывать к вьетнамцам большую симпатию. Британский генеральный консул в Ханое придерживался аналогичной точки зрения и сказал мне за чаем и сэндвичами в посольстве, что, когда он услышал гул американских бомбардировщиков, у него инстинктивно возникло желание схватить винтовку и начать стрелять по ним. Тем не менее мои замечания шокировали члена Трибунала, радикально настроенного американского журналиста Кэрола Брайтмана. В приватной беседе он сделал мне выговор и предупредил, что подобные ремарки могут быть неправильно истолкованы в США и уж конечно не будут способствовать антивоенному движению.

11 сентября я снова вспомнил об этой беседе. События этого дня мгновенно сплотили американцев, но отнюдь не убедили их, что такая тактика неэффективна; они были готовы поддержать ответную бомбардировку любой страны и любой цели в любом уголке мира. Моя давняя знакомая в Нью‑Йорке описывала свой шок, когда афроамериканец, которого она встретила на улице, сказал ей: «Мы должны пойти туда и стереть их с лица Земли, как раньше индейцев». Многие либералы, являвшиеся раньше пацифистами, будучи слишком трусливыми, чтобы открыто защищать новую войну, приветствовали бомбардировщиков. Подобные настроения преобладали, однако многие из тех, кто ничего не говорил, молчали исключительно из страха. Я записал следующую беседу вскоре после того, как она состоялась, а было это в октябре, когда я приезжал в Нью‑Йорк на конференцию. Я взял такси из аэропорта и вел вежливую беседу с белобородым латиноамериканцем, чей автомобиль был украшен звездами и полосками, как американский флаг:

 

 

Я:  Где вы были 11 сентября?

Он (глядя прямо на меня через зеркало заднего вида):  А почему вы спрашиваете?

Я:  Просто интересуюсь.

Он:  Вы откуда?

Я:  Из Лондона.

Он:  Нет, я имею в виде откуда вы родом?

Я:  Из Пакистана.

Он:  Я из «Талибана». Взгляните на меня. Нет, нет. Я из Центральной Америки. Что, не скажешь?

Я: Вообще‑то я просто поинтересовался, не были ли вы в тот день поблизости от «башен‑близнецов».

Он:  Нет, не был, но даже если бы был – не важно.

Я:  Что вы имеете в виду?

Он: Я имею в виду, не важно, даже если бы я погиб. Важно, что они там были и нанесли удар. Я был счастлив. Знаете, почему?

Я:  Нет.

Он:  Знаете те ли вы, сколько людей было убито в Центральной Америке?

Я:  Расскажите.

Он:  Сотни тысяч. Нет, правда. Они до сих пор убивают нас. Я действительно несказанно рад, что они нанесли удар. Мы отомстили. Мне искренне жаль тех, кто погиб. Хотя они нас и не жалели.

Я:  Почему же вы здесь живете?

Он:  Мой сын учиться здесь в школе. Я работаю, чтобы оплатить его образование. Мы были вынуждены приехать сюда, потому что они не оставили нам выбора. Не оставили ничего. Ни школ. Ни университетов. Неужели вы думаете, что в противном случае я был бы здесь, а не в родной стране?

 

 

Эти слова шокировали бы многих американцев, но только не Чалмерса Джонса, попытавшегося предупредить своих друзей об опасности. Он сделал это за целый год до того, как террористы атаковали Пентагон: «“Кошмар!” – это говорит любой человек, когда хочет описать что‑то немыслимое, тем более если он точно не знает и не понимает, что именно он видел. Обладающие богатством и властью, Соединенные Штаты в ближайшем будущем станут единственной на всей Земле целью всех форм исламского «террора возмездия», особенно террористических выпадов против самих американцев, как в мирное, так и в военное время».

 

Именно эти плоды мы и пожинает в настоящее время. Достижение какого‑либо баланса будет возможно не ранее чем через несколько лет, но некоторые предварительные комментарии сделать все же стоит. Это была самая наглядная демонстрация жестокости, которую видел мир за последние три десятилетия. Средства массовой информации всего мира, обычно лишь поверхностно и осторожно сообщающие о повседневной жестокости в других уголках мира, стараясь сделать их при этом практически незаметными в общем контексте новостей, обрисовывали это событие как грубейшее нарушения прав человека и всех мыслимых законов. В своей славе померкли даже такие известные «информационные бомбы», как истории О. Дж. Симпсона и гибель принцессы Дианы. Голоса комментаторов, честных работников и даже безработных слились в единый дружный хор. Расхожие клише неделя за неделей буквально наводняли эфир: «мир переменился навсегда», «как прежде уже никогда не будет», «где вы были, когда первый самолет врезался в первую башню?» и так далее.

А на самом деле изменилось ли что‑нибудь после 11 сентября? Произошел ли фундаментальный поворот в мировой политике? Полагаю, нет. Действия США во внешнеполитической сфере привели к усилению нестабильности в тех частях мира, где они осуществлялись, но корня проблемы они не коснулись. Ответ США на события 11 сентября не был оригинальным и мало отличался от их привычного образа действий. Но все могло сложиться иначе, если бы беспорядки в Саудовской Аравии и Пакистане достигли пика.

Соединенные Штаты вели войну в Афганистане, лишили власти «Талибан» и обманули собственное правительство. И что в этом нового? Генерал Батлер уже просветил нас, как часто такое происходило в Латинской Америке на протяжении двух последних столетий и в чьих интересах это делалось. Теперь подобные события захватили Азию. Было ли тут что‑то новое? Вряд ли. Моссадык был свергнут в Иране, Бхутто отстранена от власти в Пакистане, шейх Муджибуир свергнут в Бангладеш, несколько режимов были установлены и свергнуты в Юго‑Восточной Азии, а Япония стала – и остается сейчас – однопартийным государством, основы которого были заложены бывшими коллегами генерала Тойо в сотрудничестве с генералом Дугласом Макартуром. Тот факт, что Соединенные Штаты ведут себя как империалистическая держава, вряд ли нов для большинства. Критика со стороны стран «третьего мира», являющихся вечными должниками Европы, не воспринимается всерьез. Они испытывают явную ностальгию по эпохе Клинтона, поскольку этот ловелас был «всесторонне развит» и заставлял их чувствовать себя Моникой Левински: они были частью действа, даже несмотря на то, что каждому было понятно – их просто используют в своих интересах. Клан Бушей не окружен такими изысканными сплетнями[158].

Алжирцы склонны к индивидуальному терроризму, почему же они – как индивидуумы – готовы приносить в жертву собственные жизни? Террористы, ответственные за трагедию 11 сентября, вовсе не были безграмотными бородатыми фанатиками из горных селений Афганистана. Все они – высококвалифицированные профессионалы из среднего класса. Тридцать из девяноста человек, участвовавших в теракте, были гражданами Саудовской Аравии. Их имена известны. Так, Альхамди – выходец из провинции Хиджаз, где расположены священные города Мекка и Медина. Мохаммед Атта, уроженец Египта, путешествовал с паспортом подданного Саудовской Аравии. Независимо от того, был ли отдан четкий приказ, бесспорно одно – огромное множество «кадров» Усамы бен Ладена были размещены в Египте или Саудовской Аравии, двух главных странах‑врагах США в этом регионе. В Саудовской Аравии бен Ладену оказывают огромную поддержку. Поэтому саудовский режим, несмотря на его полную зависимость от США, почти уверен, что американские войска будут выведены из страны. Именно здесь влияние ответного удара США ощущается столь остро. Королевская семья пребывает в состоянии постоянной нервозности. Наследный принц Абдула бен Абдул Азиз открыто говорит о внутренних реформах и войне с коррупцией, причем не только внутри семьи, но и во всей стране.

В обычные времена королевство Саудовская Аравия регулярно освещалось средствами массовой информации всего мира. Саудовские нефтедоллары вкладывались во многие арабские организации, финансировали различные исследования, а саудовская «щедрость» по отношению к западным журналистам, политикам и дипломатам хорошо известна. Обычно требуется арест и заключение гражданина Америки или Великобритании, чтобы привлечь внимание к режиму в Эр‑Рияде, но подобные события воспринимаются лишь как одномоментная вспышка, и в скором времени дела идут обычной чередой. Еще меньше известно о государственной религии, которая не является повседневной версией главных исламских течений – суннизма или шиизма, – но, как я уже отмечал, представляет собой особенно враждебный неверным, сверхжестский вариант ислама. Это религия саудовских монархов, государственной бюрократии, армии и военно‑воздушных сил и, разумеется, Усамы бен Ладена, самого известного в мире гражданина Саудовской Аравии, чье местонахождение в настоящий момент неизвестно.

Грубым аналогом этого в Великобритании могли бы служить такие события, как «замена» Англиканской церкви объединенной Реформатской церковью доктора Яна Пейсли, превращение королевской семьи в рьяных пейслиитов, причем служба в госаппарате и армии стала бы недоступной для тех, кто не исповедует эту религию. В США этому соответствовало бы провозглашение в Белом доме баптистского проповедника Джерри Фолуэлла первосвященником, наделенным правом отменять любое решение Верховного суда, противоречащее основным позициям христианского фундаментализма.

Несомненно, Саудовской Аравии необходимы кардинальные реформы, но кто будет их проводить? Существует ли «саудовский Горбачев», скрывающийся где‑то как заместитель губернатора в далеком городе Хиджаза, готов ли он улучить момент и пробиться через все преграды к власти, чтобы вывернуть мир наизнанку и положить конец правлению клана ал‑Сауд? Вряд ли. Реформы сверху скорее всего будут робкими и осторожными, а здесь по‑настоящему необходим революционный прорыв.

Десять лет назад ссыльный саудовский новеллист Абд‑ар‑Рахман Муниф совершил одну из своих редких поездок в Лондон для изучения биографии Болингброка. Это требовалось для одного из его романов. Весь вечер и весь следующий день был полон встреч и различных разговоров. Он пребывал в задумчивом настроении; был печален, но не слишком пессимистичен в отношении будущего своей страны. Почему Абд‑ар‑Рахман Муниф всем свои новеллам дал общее название «Города соли»?

Города из соли – города, в которых нельзя жить постоянно. Когда подступит вода, первые же волны растворят соль, и эти великие города так и никогда и не покроются пылью веков. В эпоху Античности, как вы знаете, многие города просто исчезли с лица Земли. Можно предвидеть гибель городов, которые не заселены, если там не будут жить люди, они обречены. Взгляните на нас сейчас, и вы увидите, как смотрит на нас Запад.

Двадцатое столетие почти завершилось, но когда Запад смотрит на нас, все, что он видит, – это нефть и нефтедоллары. Саудовская Аравия до сих пор живет без конституции, ее народ лишен всех элементарных прав, даже права поддержать режим, не спросив предварительно разрешения. Женщины, которые на самом деле владеют огромной долей всей частной собственности стране, воспринимаются как граждане третьего сорта. Женщине не разрешается жить в стране без письменного разрешения со стороны родственника мужского пола. Такое положение дел вызывает отчаяние, лишает граждан чувства собственного достоинства и принадлежности к своей стране. Все, что делают наши правители, это увеличивают собственное богатство, вкладывая как можно меньше в интеллектуальное развитие своего народа. Почему? Да потому, что они боятся образованности, потому что боятся перемен.

В его новеллах, как я уже писал, нефтяные магнаты и их приспешники показаны жестокими и грубыми, их портреты сюрреалистичны и сатиричны. Насколько сильна эта враждебность и чем она объясняется?

Поскольку уж речь зашла об американцах, мои первые воспоминания о них относятся к середине 1940‑х годов. В большинстве случаев по отношению к ним не было никакой враждебности, но обстоятельства, в которых они появились, изменили наш образ жизни и взаимоотношения в нашей стране. В наших странах нефтяная индустрия – явление чуждое, «иностранное». В некотором смысле для нас она словно находится в вакууме… Наличие нефти могло бы привести к реальным переменам, создать условия для улучшения жизни и обеспечить будущее каждому. Запад не может быть в долгу за богатства Аравийского полуострова и Персидского залива. Эти богатства пришли из недр Земли. Запад обнаружил эти богатства и забрал себе их львиную долю, которая на самом деле должна была принадлежать жителям этого региона.

Наши правители были куплены Западом, использовавшим их как инструменты в своих руках. Все мы прекрасно знаем, какого именно типа взаимоотношения существуют в настоящее время между Западом и этими режимами.

 

Имея обширнейшие знания об Аравийском полуострове, он, однако, никогда не думал написать его истинную историю, или, может быть, это стало бы слишком рискованным предприятием?

Моя цель не состоит в том, чтобы создать параллельную историю одной конкретной страны; я не хочу делать это вовсе не из страха или из‑за недостатка интереса, просто я верю, что новелла может оказаться для общества более важной, нежели политическая история и тем более история официальная. Таким образом, моя цель – писать новеллы, которые откроют глаза жителям этого региона и помогут остальным – американцам, норвежцам, китайцам – понять природу нашего общества, время, в который мы живем, и характер нашего народа.

О том, что касается страха, я могу сказать следующее: писатель должен просто писать, чтобы «положить свою жизнь на ладонь», как говорят в арабском мире, а это всегда риск. Моя авторучка – мое единственное оружие, которое не уступает по силе ни одному другому. Потеря мною саудовского гражданства сделала невозможным для меня свободное перемещение по стране, да и вообще лишила нормальной жизни. Но я выбрал этот путь, и такова его цена. Если бы я был похищен или убит, это от меня не зависело бы. Знаете, что они говорили обо мне? Что я придерживаюсь тех политических позиций, которые они категорически отвергают. Что такое «политические позиции»? В моем распоряжении нет вооруженных батальонов. Все, что у меня есть, – это слово. Статья, лекция, книга – вот мое единственное оружие. Я верю в три важных для меня слова: Свобода, Равенство, Братство. Как их можно применить? Когда? Кто это сделает? На каком этапе? Это вопрос. Это проблема.

В настоящее время существует только один арабский режим. Нет никакой разницы между правыми и левами, и даже сами эти термины стоит пересмотреть. Это напомнило мне одну шутку. Когда бы ни происходила встреча арабских министров внутренних дел, это всегда аншлаг. Ни один министр не остается в стороне, потому что повесткой дня всегда является безопасность. Они должны убедиться, что обеспечили безопасность всего арабского мира!

 

Светские открытия не принимаются в обществе, где королевская семья – клан с множеством группировок, фракций и микрофракций – и прирученные ею священнослужители контролируют все аспекты повседневной жизни, в 1960–1980‑х годах здесь произошел целый ряд восстаний. В одной из новелл Мунифа, «Котлован», очень впечатляющий финал. Одновременно готовятся две революции: одна из них готовится озлобленными молодыми людьми, вдохновленными современными демократическими идеями, другая зреет незаметно в стенах дворца. Все заканчивается весьма плачевно, комендантским часом и танками на улицах. Юные революционеры понимают, что их мятеж был ошибкой. Приводится ссылка на убийство короля Фейсала в 1975 году собственным племянником, принцем Фейсалом ибн Мусаидом. За десять лет до этого брат ибн Мусаида, принц Халид, пылкий ваххабит, публично выказал свой протест против развития в королевстве телевидения. Полиция ворвалась к нему в дом и застрелила, но и по сей день перед принцем Халидом благоговеют его пылкие последователи. Двадцать лет спустя правительство «Талибан» по‑своему воздало должное убитому принцу, приказав публично повесить все телевизоры в Афганистане и организовав массовое сожжение аудио‑ и видеокассет на улицах.

Ваххабизм напоминает государственную религию Саудовской Аравии, которая при помощи нефтедолларов пытается консолидировать экстремизм во всем мире. Во время войны в Афганистане против Советского Союза пакистанская военная элита потребовала присутствия саудовского принца, который должен был возглавить джихад. Не появилось ни одного добровольца, и саудовские лидеры порекомендовали представителя богатой семьи, близкой к правящему клану. Усама бен Ладен был отправлен на пакистанскую границу и прибыл как раз вовремя, чтобы услышать, как советник по национальной безопасности президента Картера Збигнев Бжезинский высказался за открытую поддержку джихаду. Одним из первых действий «борца за свободу» было нападение на смешанную школу, которая была сожжена дотла, а ее директор был убит и выпотрошен.

Религиозные школы в Пакистане, где было создано движение «Талибан», финансировались Саудовской Аравией, и в них влияние ваххабизма было очень сильно. В 2000 году, когда «Талибан» решил уничтожить древние изваяния Будды, поступил ряд жалоб от старинных университетов – Аль‑Азхара и университета в Куме – с просьбой о приостановке их деятельности на землях, где ислам был довольно терпимой религией. Делегация ваххабитов из Саудовской Аравии посоветовала лидерам «Талибана» забыть про свои намерения. Что они и сделали. Ваххабиты настаивали на перманентном джихаде против всех врагов, и не только немусульман, что оставило глубокий отпечаток в душах молодых людей, которые позднее захватывали Кабул. Республиканская партия США, зациклившаяся на христианских культах и святынях, вряд ли могла дать дельный совет по данному вопросу, и Клинтон, и Блэр восторженно превозносили христианство и всячески рекламировали себя как ярых христиан. Все это было крайне непохоже на искреннюю радикально‑либеральную теологию, господствовавшую в Бразилии и других странах Латинской Америки, которая помогла организовать акции протеста беднейших слоев населения, не подвергая при этом экстремальным потрясениям страну.

После распада Советского Союза политическая оппозиция в Саудовской Аравии стала существенно доминировать над религиозными группировками. Крупнейшая из них, ваххабиты, теперь рассматривали Саудовское королевство как дегенеративное из‑за его связей с Америкой. Другие были подавлены провалом попытки Эр‑Рияда расправиться с палестинцами. Дислокация в стране американских солдат после Войны в Заливе стало сигналом для террористических нападений на них и американские военные базы. Такой приказ негласно отдало саудовское правительство, однако иногда с целью умиротворить США совершались показательные расправы над «террористами» – пакистанскими и филиппинскими иммигрантами.

Независимо от того, достигали своей цели экспедиционные войска западных стран, посланные в Афганистан с целью обрубить длинные щупальца ваххабитского спрута, или нет, голова его оставалась в целости и сохранности. Ваххабиты размещались в Саудовской Аравии, и спрут отращивал новые щупальца, надежно охраняемый дающими доход нефтяными скважинами, американскими солдатами и базой ВВС США в Дхахране. Неспособность Вашингтона отказаться от своей заинтересованности в судьбе саудовской монархии могла бы привести к взрыву. В июне 1999 года один из инакомыслящих братьев короля Фахда, Талал бин Абдул Азиз, предупреждал, что, если смена поколений не сопровождается жестокой борьбой за власть, политический строй в королевстве может банально рухнуть. Он предложил модернизацию, которая должна была включать в себя предоставление прав женщинам и возможность получать образование для каждого. Его проигнорировали.

В начале 1960‑х гг. Талал был вдохновлен Насером и призывал к радикальным переменам. Он организовал движение «Свободные принцы», но потерпел неудачу и отправился в добровольную ссылку в Каир[159].

В это же время наследный принц Абдаллах жестко пресек все разговоры о реформах:

«Талал утверждает, что в Саудовской Аравии нет конституции, которая защищает демократические свободы. Но Талал также отлично знает, что в Саудовской Аравии есть конституция, продиктованная нам Аллахом, а не написанная человеком. Я не верю, что есть хоть один араб, который верит, что Коран содержит какую‑либо лазейку, которая воспрепятствовала бы свершению правосудия. Все законы в Саудовской Аравии продиктованы Кораном, и Саудовская Аравия гордиться тем, что у нее такая конституция… Что же касается заявления Талала о социализме, то нет ни крайне левого, ни крайне правого социализма; настоящий социализм – это арабский социализм, и его основы заложены в Коране. Талал упоминал и о демократии. Он знает, что если и есть в мире по‑настоящему демократическая система, то это та, которая действует сейчас в Саудовской Аравии».

 

Талал, вероятно, также должен был осознать, что истинная глобализация – это арабская глобализация, основы которой заложены в Коране, но времена изменились. Саудовские правители осознают, что если они что‑нибудь не сделают, то это сделают их соперники по фундаментализму. Все фундаменталисты так или иначе оказываются под контролем группировок, симпатизирующих Усаме или предупреждающих действия Соединенных Штатов, что может означать «балканизацию»[160] полуострова. Самый простой план – превратить святые города Хиджаза в мусоросборники для хашемитов Иордана[161], прямых потомков Мухаммеда, и создать новое государство на богатом нефтью Востоке с «новой, не ваххабитской» властью. Это, конечно, очень опасный план, один из тех, что легко могут привести к гражданской войне, в которую будут втянуты различные силы, поскольку правительства западных стран и нефтяные компании во всем мире будут поддерживать противоборствующие группировки, лишь бы получить доступ к нефтяным скважинам.

Вторым мусульманским государством, которое подверглось сильному влиянию войны, вызванной событиями 11 сентября, был Пакистан. В начале нового тысячелетия Пакистан был отсталым государством. Его система образования была нефункциональной, сфера здравоохранения – хуже некуда, политики и их подчиненные безвозмездно «занимали» в государственных банках миллиарды рупий, закон и порядок перестали существовать на территории всей страны. Иностранные финансовые вливания были, как никогда, скудными. В последнее десятилетие гражданская война между вооруженными группировками суннитских и шиитских фундаменталистов привела к гибели более 5000 человек. Условия жизни женщин достигли критического уровня в сфере здравоохранения, образования, правовой сфере; во много раз возросло число изнасилований.

Единственной защищенной сферой был военный сектор. Благодаря ядерным испытаниям 1998 года индийское правительство в бюджете на 1999 год ассигновало 10 миллиардов долларов на оборону страны. При этом Пакистан способен был оказывать сопротивление противнику, имея лишь 3,3 миллиарда, что составляло 150 % от общей суммы бюджетов на образование и здравоохранение. С 1994 году Пакистан выплачивал 1,1 миллиарда долларов за покупку трех современных подводных лодок, полностью оснащенных ракетами «Exocet». По оценкам экономистов, двум ядерным державам нужно тратить 15 миллиардов долларов на протяжении десяти лет, чтобы поддерживать в состоянии боеготовности свое ядерное вооружение. Согласно отчету, эта сумма будет «достаточной для образования, пропитания и поддержания здоровья почти 37,5 миллионов беспризорных детей в Южной Азии[162].

Военная элита Пакистана была насильно привлечена к участию в операции «Несокрушимая свобода», которая уже приобрела большой размах и которая, как проинформировал Совет Безопасности ООН посол США Джон Негропонте, стала бесконечной войной: «Мы может обнаружить, что наша безопасность требует дальнейших действий, согласованных с другими государствами и организациями».

Хватило бы смелости у какой‑нибудь другой страны сообщить ООН, что она считает себя вправе напасть на кого угодно и когда угодно? Совет Безопасности не рискнул оказать сопротивление. Все это было сделано во имя борьбы с врагом, который, как проинформировал конгресс американский президент, состоит из десятка тысяч террористов в шестидесяти различных странах. Тот факт, что «АльКаида» не была способна вновь сыграть по тем же нотам, не вызывал сомнений, поскольку война продолжалась. Для них наблюдать, как рушатся от бомбардировок афганские города и не мстить подобным образом где‑нибудь в Соединенных Штатах или Западной Европе, для того чтобы показать свой гнев, а заодно и проверить свое силу, – дело просто невероятное, можно даже сказать – невозможное. Этот момент был широко освещен в индийской и пакистанской прессе, но он не принимался во внимание большинством «специалистов по защите», которые постоянно мелькали на экранах телевизоров во время конфликта[163].

Спустя четыре месяца после начала войны ее принципиальная задача была уже почти забыта. Усама бен Ладен избежал ареста и казни. Лидер свергнутого режима «Талибана», чей арест стал второстепенной целью, сбежал под защитой трех мотоциклистов. К этому времени внимание всего мира уже было обращено на Пакистан. Дестабилизирующее влияние войны в Афганистане всегда сказывалось в этом регионе сильнее всего.

Напряжение между Индией и Пакистаном стало потенциально опасным. Ирония заключается в том, что Пакистаном управляет светский генерал, а Индией – политик‑индиец, являющийся ярым исламским фундаменталистом: с определенной точки зрения это идеальная комбинация, способствующая миру. Хотя на определенном уровне такой расклад рано или поздно заставит обе стороны устроить небольшую войну. Генерал Мушарраф мог бы доказать, что на самом деле он далеко не пешка США, а Атал Бихари Ваджпаи, премьер‑министр Индии, мог бы повысить свой авторитет и выиграть следующие выборы. Но кто может гарантировать небольшую войну?

Дело в том, что проникновение в оккупированный Индией Кашмир пакистанских группировок, поддерживающих идею джихада, таких как «Лашкар‑и‑Тайаба» и «Джайш‑э‑Мухаммед», привело к возникновению альтернативного военного аппарата, который Исламабад финансирует и применяет, но не может полностью контролировать, то есть складывается ситуация, аналогичная случаю с движением «Талибан». Нападение на индийский парламент в декабре 2001 года было совершено одной из этих группировок с целью спровоцировать серьезный конфликт. Некоторые из сторонников джихада вовсе не заботятся о судьбе самого Пакистана. Их цель – восстановить мусульманское правление в Индии. Сумасшедшие? Да, но вооруженные и способные ввергнуть в полный хаос обе страны. Вот где прецедент, созданный Вашингтоном после 11 сентября, мог бы привести к катастрофе, подобный политический ход уже однажды использовался германским и британским правительствами, чтобы дать полковнику Путину своего рода индульгенцию. Смерть 30 тысяч чеченцев и тот факт, что Грозный сровняли с землей, – это вовсе не военное преступление, потому что так решил Запад: повстанцев возглавляли террористы, а значит, они заслужили все свои беды. Логично, что правители в Нью‑Дели, считают Индию значительно более важной державой, чем Пакистан, и в экономическом, и в политическом смыслах, и хотят присоединиться к «Клубу стран‑тяжеловесов».

Ответственность за мирную инициативу лежит на Индии. Это действительно наиболее сильное государство в регионе. Его лидеры должны это осознавать, поскольку положение Индии в Южной Азии бесспорно. Китай, ее единственный сосед, обладающий аналогичной мощью, однако он вовсе не склонен ссориться с Индией. Да и зачем ему это? Истинные проблемы Индии внутренние: ее неспособность провести социальные реформы, которые положили бы конец кастовой системе; непризнание ею того факта, что жители Кашмира не желают никуда переселяться; постоянные поиски «козла отпущения», который смог бы оправдать ее собственные ошибки. Всех этих проблем не решить при помощи неолиберальной экономики, которая стимулирует конкуренцию и увеличивает напряжение в обществе. Политика, а не экономика – главный путь спасения в данной ситуации. Трагедия Индии заключается в том, что, поскольку она жаждет стать мировой державой, ее политика контролируется целой шайкой мракобесов в союзе с оппортунистами всех мастей. Возможно, когда‑нибудь в будущем индийское правительство будет способно видеть что‑то дальше собственного носа. Если так, то я дал бы ему – не важно, индуистское оно будет, мусульманское или христианское, – один совет, заключенный в философской поэме, известной как Тао Те Чинг, в которой раскрывается суть таоизма:

 

 

Как большие реки и моря стали править сотнями меньших потоков?

Благодаря тому, что они ниже их: большие достигли своей власти.

Точно так же и мудрец, чтобы быть выше остальных людей.

Должен говорить с ними так, будто он ниже всех.

Чтобы управлять ими,

Он должен поставить себя ниже всех людей.

Когда он выше, люди не ощущают бремени,

Когда он впереди, они не чувствуют ударов судьбы.

 

 

22

Письмо юному мусульманину

 

Дорогой друг!

Помнишь, как ты подошел ко мне после крупного антивоенного митинга в ноябре 2001 года (по‑моему, это было в Глазго) и спросил, верующий ли я человек? Я до сих пор не забыл ни того, насколько ты был шокирован, когда я ответил «нет»; ни комментарии твоего друга («наши родители предостерегали нас относительно вас»); ни гневных вопросов, которыми вы двое начали забрасывать меня, словно дротиками. Все это заставило меня задуматься, и эта маленькая книжка – мой ответ тебе и всем остальным, задающим подобные вопросы в Европе и Северной Америке. Когда мы разговаривали, я сказал, что моя критика религии и тех, кто использует ее в политических целях, – это вовсе не стремление казаться дипломатичным на людях. Эксплуататоры и манипуляторы всех мастей всегда лицемерно использовали религию для достижения собственных эгоистических целей. В действительности это еще далеко не вся история. Есть, конечно, искренне религиозные люди в разных уголках мира, которые сражаются за бедняков, но сами они обычно находятся в конфликте с господствующей, нередко навязанной им религией. Иранские аятоллы несколько раз имели дело с мусульманами, которые проповедовали религиозный радикализм.

Если бы я искренне верил, что этот радикальный ислам – путь к гуманизму, я бы, не колеблясь, говорил об этом публично, каковы бы ни были последствия. Я знаю, что многие из твоих друзей любят повторять имя Усамы, и я знаю, что они от души радовались событиям 11 сентября 2001 года. Они были не одиноки. Эти события потрясли весь мир, но они не имели ничего общего с религией. Я знаю аргентинских студентов, которые вышли из аудитории, когда преподаватель начал критиковать Усаму. Я знаю русского подростка, который послал по электронной почте сообщение с одним только словом – «Поздравляю!» – своим русским друзьям, чьи родители живут неподалеку от Нью‑Йорка, и они ответили: «Спасибо. Это было здорово». Помнится, мы уже говорили о греках, которые на футбольном матче отказывались выдержать двухминутное молчание в память о погибших и оплакивать правительство, которое их обманывало, и нарушали тишину антиамериканскими песнями и возгласами.

Но никто из них не может судить о том, что именно случилось 11 сентября. За этой радостью вовсе не ощущение собственной силы, а чудовищная слабость. Жители Индокитая выстрадали больше, нежели любая мусульманская страна. Они подвергались бомбардировкам на протяжении целых пятнадцати лет и потеряли миллионы своих соотечественников. Думали ли они когда‑нибудь о том, чтобы бомбить Америку? То же самое относится и к кубинцам, и к чилийцам, и к бразильцам. Последние два народа сражались против военных режимов, навязанных их странам США, и наконец одержал^ победу. Но сегодня люди чувствуют себя беспомощными. И когда Америка терпит поражение, они празднуют. Они не спрашивают, чего можно достичь подобным актом, каковы будут его последствия и кто получит от этого выгоду. Их отклик, как и само событие, – чисто символический.

Я думаю, что Усама и его группа достигли политического тупика. Это было великолепное представление, но ничего более. Соединенные Штаты, отреагировав войной, сильно преувеличив важность самого воздействия, но я сомневаюсь, что даже это поможет им в будущем обрести ясность мысли. Это будет лишь момент в истории XX столетия. Ничего больше. С политической, экономической или военной точки зрения это событие едва ли будут рассматривать как нечто большее, чем мелкую неприятность большой страны.

Что предлагают исламисты? Путь в прошлое, которое никогда не существовало. Если «Афганистанский эмират» – то самое, что они стремятся навязать миру, то большинство мусульман пойдет против них с оружием в руках. Не думайте, что Усама или мулла Омар олицетворяют будущее ислама. Если такое случится, это станет главной бедой для древней культуры, к которой мы оба принадлежим.

Хотел бы ты жить в таких условиях? Смиришься ли ты с тем, что твоя сестра, твоя мать или женщина, которую ты любишь, вынуждены будут прятаться от глаз окружающих и ходить укутанными в покрывало, подобно трупам? Хочу быть честным с тобой. Я был против этой последней афганской войны. Я не согласен с тем, что у сильных мира сего есть право менять правительства других стран в соответствии только со своими интересами. Но я не пролил ни одной слезинки по «Талибану», поскольку его последователи сбрили себе бороды и разбежались по домам. Это, однако, не означает, что тех из них, кто был пленен, можно истребить как диких зверей или лишить их всех элементарных прав, которыми они обладают по Женевской конвенции, хотя, как я уже неоднократно говорил на страницах этой книги, фундаментализм Империи сегодня не имеет себе равных. Она может пренебрегать любыми конвенциями и законами, какими только пожелает.

Причина, по которой Штаты демонстративно жестоко обращаются с пленными, захваченными во время противоправной войны в Афганистане, кроется в стремлении доказать свое могущество перед всем миром. По этой же причине, кстати, они унижают Кубу, делая «грязную работу» на ее территории, а также предостеречь других, кто попытается «накрутить хвост льву», что кара будет суровой. Я хорошо помню, как во время «холодной войны» ЦРУ и его приспешники в разных странах пытали и насиловали политических заключенных в разных странах Латинской Америки. Вот что заставило Филипа Эйджи, оперативного сотрудника ЦРУ, взбунтоваться и написать книгу «Внутри компании» (в России больше известна под названием «За кулисами ЦРУ». – Прим, пер.), которая разоблачала действия ЦРУ в Латинской Америке. Во время Войны во Вьетнаме США нарушили большинство положений Женевской конвенции. Они пытали и устраивали расправы над заключенными, насиловали женщин, выбрасывали заключенных из вертолетов, наблюдая, как они разбиваются о землю или тонут в море, и все это, конечно, делалось во имя свободы. Поскольку многие на Западе считают понятие «гуманной интервенции» абсурдом, они шокированы подобными актами, но в действительности эти преступления являются неотъемлемой частью истории Империи XX столетия.

После 11 сентября 2001 года я встречался со многими людьми из разных уголков мира. И мне постоянно задавали один и тот же вопрос: «Думаете, мусульмане достаточно умны, чтобы сделать это?» Я всегда отвечал: «Да». Потом я спрашивал, кто же, по их мнению, ответственен за эти события, и в ответ неизменно слышал: «Израиль». Почему? «Чтобы дискредитировать нас и заставить американцев напасть на наши страны». Я мягко развеивал их иллюзии, но такие разговоры расстроили меня. Почему столь многие мусульмане впадают в апатию? Почему они упиваются жалостью к самим себе? Почему их небеса всегда затянуты тучами? Почему всегда найдется кто‑то виноватый в из бедах? Иногда во время беседы у меня создавалось впечатление, что нет ни одной мусульманской страны, которой можно было бы гордиться. К тем, кто эмигрировал из Южной Азии, значительно лучше относятся в Великобритании, нежели в Саудовской Аравии или в странах Персидского залива.

Арабский мир отчаянно нуждается в переменах. На протяжении многих лет в любой дискуссии с иракцами, сирийцами, саудовцами, египтянами, иорданцами и палестинцами поднимались те же самые вопросы, снова и снова возникали одни и те же проблемы. Мы задыхаемся. Почему мы не можем дышать? Наша экономика, наша политика, наша интеллигенция и, прежде всего, наша религия остались прежними. Палестина каждый день страдает, а Запад ничего не делает. Наши правительства парализованы, наши политики коррумпированы, наш народ не принимают в расчет. Живительно ли, что кто‑то сочувствует исламистам? Кто еще предлагает сегодня хоть что‑то конструктивное? Соединенные Штаты? Они уже не хотят демократии даже в маленьком Катаре, и по очень простой причине. Даже если мы выберем свое собственное правительство, США все равно подорвут его основу. Не так ли? Они негодуют по поводу телевидения «Аль‑Джазира», поскольку у него есть множество различных преимуществ. Было хорошо, когда «Аль‑Джазира» боролась с коррупцией внутри элиты арабских стран. Томми Фридман даже посвятил восхвалению «Аль‑Джазиры» целую колонку в «Нью‑Йорк Таймс». Он рассматривал ее как символ прихода демократии в арабский мир. Но это уже не так. Потому что демократия подразумевает право свободно мыслить; когда «Аль‑Джазира» показала снимки последней афганской войны, которые никогда не показывали в средствах массовой информации США, Буш и Блэр надавили на Катар, заставив его прекратить «недружественную» трансляцию. Для Запада демократия – это вера в то, во что верит он, и ничто другое. Но разве это и в самом деле демократия?

Если мы выбрали собственное правительство в одной‑двух странах, значит, народ может выбирать исламистов. Запад оставит нас в покое? Оставит французское правительство в покое алжирскую армию? Нет. Они настаивают на том, чтобы выборы 1990 и 1991 годов были объявлены недействительными. Французская интеллигенция назвала «Исламский священный фронт» (ИСФ) «исламо‑фашистами», игнорируя тот факт, что они выиграли выборы. Если бы им позволили прийти к власти, то все разногласия, которые уже и так присутствовали внутри этой партии, выплыли бы на поверхность. Армия могла бы гарантировать, что любая попытка лишить граждан прав, которые гарантированы им по конституции, обречена на провал. Такое случилось только однажды, а именно тогда, когда лидеры ИСФ пренебрегли тем фактом, что на первый план вышли деклассированные элементы. Можем ли мы осуждать их за последовавшую за этим гражданскую войну или порицать тех, кто в Алжире и Париже лишил их победы? Массовые убийства в Алжире были просто чудовищными. Но неужели в этом виновны только исламисты? Что случилось в Бентуми‑Бенталха, расположенной всего в 10 милях (16 км) к югу от Алжира, ночью 22 сентября 1997 года? Кто зверски убил 500 мужчин, женщин и детей в этой деревушке? Кто? Француз Бернар‑Анри Леви убежден, что это чудовищное происшествия – дело рук исламистов. Тогда почему же армия не помогла местным жителям и не защитила их? Почему в ту ночь местной милиции был отдан приказ отойти? Почему службы безопасности не вмешались, когда увидели, что происходит?[164]

Почему г‑н Леви уверен в том, что Магриб должен подчиняться нуждам Французской республики, и почему никто не критикует фундаментализм такого рода? «Мы знаем, что мы должны делать», – говорят арабы, но каждый раз, когда Запад вторгается в их страну, они откладывают все свои знания и претензии в долгий ящик. Итак, если они хотят помочь, они должны держаться в стороне от происходящего.

Вот что говорят мои арабские друзья, и я соглашаюсь с их точкой зрения. Посмотрите на Иран. Обычно пристальный взор Запада был мягок и благодушен, в частности во время нападения на Афганистан. Иран нуждался в войне и позволил Западу наблюдать за ней издалека. Теперь фундаменталисты Империи говорят об «оси зла», в которую включен и Иран. Вторжение в Иран станет фатальным, ибо молодое поколение по собственному опыту знает, что такое духовное притеснение. Оно не знает ничего другого. Рассказы о шахах – лишь часть истории. Но эти молодые мужчины и женщины уверены в одном – они больше не хотят, чтобы ими управляли аятоллы. Даже несмотря на то, что в последние годы здесь было все не так плохо, как в Саудовской Аравии или Афганистане, нельзя сказать, что все здесь было хорошо.

Позволь мне рассказать тебе одну историю. Пару лет назад я встретил в Лос‑Анджелесе молодого иранского кинорежиссера. Его звали Мослем Мансури. Мансури завоевал доверие трех тегеранских проституток и снимал их на протяжении более двух лет. Из этих материалов он собирался создать фильм. Он показал мне несколько кадров из будущего фильма. Женщины разговаривали с ним достаточно открыто, они рассказали, что самый большой «улов» у них всегда приходится на религиозные праздники. Мансури послал мне копию фильма, и я смог посмотреть его целиком. Одна из женщин рассказала ему следующее:

 

Сегодня все вынуждены продавать свои тела! Женщины, подобные нам, должны терпеть любого мужчину за 10 000 туманов. Мы ничего не можем сказать… Молодым людям нужно побыть вместе в постели хотя бы 10 минут… Это очень важно… Это помогает им успокоиться. Когда правительство не позволяет им этого, расцветает проституция. Да что там говорить о проституции, когда правительство лишило нас даже права свободно разговаривать с представителями противоположного пола на публике… В парках, в кино или просто на улицах вы не можете даже поговорить с человеком, сидящим рядом. Если вы заговариваете с мужчиной на улице, «защитник ислама» будет задавать вам бесконечные вопросы: «Кто этот человек? В каком родстве вы с ним состоите? Где ваши документы?..» Сегодня в нашей стране нет счастливых! Никто из нас не защищен. Я пошла в одну компанию, чтобы получить работу. Менеджер компании, бородатый мужик, посмотрел на мое лицо и сказал: «Я нанимаю тебя и помимо зарплаты буду платить тебе 10000 туманов». Я сказала, что он мог бы хотя бы проверить мои способности работать с компьютером, чтобы узнать, действительно ли я профессионал… А он ответил: «Я беру тебя за твою внешность!» Я знала, что, если буду работать там, мне придется заниматься с ним сексом по меньшей мере раз в день. Про себя я подумала, что оно того не стоит! Если я буду работать на себя, то смогу получать гораздо больше. И куда ни пойдешь, везде одно и то же! Я пошла в специальный семейный суд – чтобы развестись – и умоляла судью‑священника оставить мне право опекунства над моим ребенком. Я говорила ему: «Пожалуйста… Умоляю Вас, отдайте мне моего ребенка. Я буду Вашей каниз…» («каниз» означает «слуга». Это персидское слово, которое буквально означает следующее: «умоляю вас, я в отчаянии».) И как вы думаете, что мне ответили? Судья сказал, что ему не нужна служанка! Ему нужна женщина! Чего же мы хотим от остальных, если даже священник, главный судья, говорит такое? Да у этого мужика одна только растительность на лице килограмм на 50 тянула! А он еще кричит: «Женщину хочу!» Я спросила у судьи, неужели у него нет жены, а он ответил: «Мне нужно много женщин!» Я пошла к чиновнику, чтобы забрать подписанный развод, а он вместо того, чтобы отдать мне бумаги, сказал, что мне вообще не стоило разводиться, а стоило снова выйти замуж, без всякого развода, нелегально. Потому что – говорил он – без мужа будет тяжело найти работу. Он был прав, но у меня не было денег, чтобы заплатить ему…

В западных странах у проституток есть социальное обеспечение и государственная страховка. Они проходят медицинские осмотры и так далее. Здесь же у нас нет права на существование… А почему? Мы ведь, знаете ли, тоже работаем…

 

 

Другая женщина, вынужденная торговать собой, рассказывала:

 

За сексуальными услугами ко мне приходят разные люди: торговцы с базара [владельцы магазинов], студенты, врачи, старики, юноши, невежды… В общем, все, у кого есть деньги, чтобы купить себе женщину на некоторое время. Большинство из них обращается с нами очень плохо… Давая нам деньги, они считают, что имеют право делать с нами все, что им заблагорассудится… а нам остается только смириться с этим.

Сегодня в нашем обществе никто не защищен от финансовых проблем. Я не могу платить за жилье… Что прикажете мне делать? Если сегодня вечером я не продам свое тело, завтра у меня не будет денег… В обществе, в котором нет работы, нет безопасности и нет прав, что может сделать человек? Ты выходишь на улицу и постоянно оглядываешься, опасаясь «защитников ислама», которые могут арестовать тебя по любой причине, будь то прядь волос, выбившаяся из‑под хиджаба, тускло блеснувшая губная помада, все сгодится…

Если бы я жила в обществе, где я смогла бы работать и быть независимой, я бы ни за что больше не стала продавать свое тело. Тогда, возможно, я испытывала бы физическую потребность быть с кем‑то, я смогла бы выбирать… Я бы смогла жить, не боясь своих чувств и желаний… жить с радостью… Но в данной ситуации правительство сделало мужчин покупателями, а людей, подобных мне, – товаром…

 

 

Мослем, видимо, лишился рассудка, потому что ни одна из американских теле‑ или радиокомпаний не хотела покупать фильм. Они вовсе не хотели подорвать режим Хатами! Сам Мослем – дитя Иранской революции. Без нее он бы никогда не стал режиссером, поскольку происходит из очень бедной семьи. Его отец – муэдзин, и потому воспитание Мослема было ультрарелигиозным. Теперь он ненавидит религию, причем с такой страстью, которую я даже не могу передать. Мослем отказался участвовать в войне против Ирака и был арестован. Это сильно изменило его.

Был 1978 или 1979 год, когда я только начинал работать продавцом газет на углу многолюдной улицы в Сангсаре. Каждую неделю я должен был получать книги и газеты различных политических групп и продавать их в газетном киоске. Некоторое время спустя мой киоск стал привлекать молодежь, желавшую обсуждать политическую ситуацию.

Однажды ночью члены организации защитников ислама, называющей себя «Хезболлах», напали на газетный киоск и подожгли его. Я забрал обгоревшие книги и в течение недели каждый день выкладывал их перед киоском. После этого меня арестовали и посадили в тюрьму.

Тюрьма стала для меня тяжелым, но полезным испытанием. Именно там я ощутил, что достиг наконец интеллектуальной зрелости. Я оказался достаточно стойким и наслаждался осознанием собственной силы. Я почувствовал, что спас свою жизнь от коррумпированного мира духовенства, а это цена, которую я за это платил. Я гордился этим. После года, проведенного в тюрьме, они пообещали освободить меня, если я подпишу бумаги, гарантирующие, что я буду посещать проповеди по пятницам и займусь религиозной деятельностью. Я отказался их подписывать. Они оставили меня в тюрьме еще на один год.

Когда я наконец вышел на свободу, моя родина показалась мне слишком маленькой и тесной. Мне казалось, что я задыхаюсь. Я отправился в Тегеран. По утрам я работал, а по ночам посещал Свободный исламский университет [частный университет с высокой оплатой за обучение].

В начале 1980‑х годов я еще не интересовался кино. Мои внутренние терзания и размышления не позволяли мне обратить внимание на кинематограф или составить для себя хоть сколько‑нибудь долгосрочный жизненный план. Я продолжал думать, что никогда не смогу приспособиться к ситуации в Иране. Меня серьезно беспокоила социальная и политическая атмосфера в целом.

После окончания войны [1989 год] правительство приняло закон, обязывающий граждан поменять свои старые свидетельства о рождении на новые. Я знал, что если буду менять свидетельство, то мне придется отказаться от своих поддельных документов. Станет ясно, что я, будучи призывного возраста, не пошел на войну. Но плата за университет была очень высока, и я решил пройти военную службу. После возвращения я искал работу и случайно наткнулся на редакцию кинематографического журнала, которому требовался репортер. Я получил работу. Хоть я и пытался брать интервью у неправительственных режиссеров и сценаристов, я отлично знал, что если напишу о них что‑нибудь – даже критическое, – то существующий режим все равно сумеет сохранить доверие к себе, заявив, что он демократичен и готов приветствовать критику! Кино находилось под полным контролем государства, и режиссеры были связаны по рукам и ногам ограничениями системы.

То, что я брал интервью у таких режиссеров, как Мерджуи, Махмальбаф или Кьяростами, в конце концов было выгодно для политической системы. Но я убеждал себя, что только временно позволяю режиму извлекать выгоду из моих действий… Я думал, что моя работа в СМИ послужит хорошим прикрытием для моих собственных проектов, с помощью которых я хотел показать тщательно скрываемые преступления политического режима. Я знал, что не смогу сделать такие фильмы, которые мне действительно хотелось бы, из‑за цензурных ограничений. Любой сценарий, который я бы написал, никогда не будет одобрен исламской цензурой. Я понимал, что попусту потрачу время и силы. И тогда я решил тайно создать восемь документальных фильмов. Я подготовил собранный мной материал за 1994–1998 годы и контрабандой вывез его из Ирана. Из‑за финансовых трудностей мне удалось окончательно смонтировать только два фильма. Один из них – «Крупный план – задний план», другой – «Шамлу, поэт Свободы».

Первый фильм повествует о жизни Хуссейна, главного героя документального фильма Кьяростами под названием «Крупный план». Это история парня, который пытается выдать себя за режиссера Махмальбафа, на которого он, кстати, внешне похож, его семье. Семья верит его истории и даже готова финансировать один из его фильмов, считая, что он и есть знаменитый Махмальбаф. Он живет в этой семье на протяжении четырех дней, и в конце концов семья понимает, что ее дурачат. Парня арестовывают. Через несколько дней после выхода фильма Кьяростами, я отправился навестить Хуссейна. Он любит кино. Его жена и дети разочаровались в нем и наконец совсем ушли от него. Сегодня он живет в деревеньке на окраине Тегерана и пришел к выводу, что любовь к кино привела его только к страданиям. В моем фильме он говорит: «Общество, подобное тому, в котором мы живем, просто уничтожает таких людей, как я. Мы никогда не можем быть сами собой. Есть два типа мертвецов – лежащие и ходячие. Так вот мы – ходячие мертвецы!»[165]

Мы можем найти множество историй, подобных этой, и даже хуже в каждой мусульманской стране. Еще одна вещь, есть большая разница между мусульманами диаспоры… теми, чьи родители эмигрировали в западные страны… и теми, кто до сих пор живет в исламском мире. Последние гораздо более критичны, поскольку религия для них не самый важный элемент жизни. Они уже доказали, что они мусульмане.

В Европе и Америке дела обстоят иначе. Здесь официально принятый «многокультурный уклад» подчеркивает, насколько те или иные вещи различаются по ценности в разных культурах. «Культура» и «религия» – более мягкие, эвфемистические понятия, употребляемые в качестве замены для обозначения социально‑экономических различий, так же как лучше сказать «многообразие», а не «иерархичность», когда мы говорим о ситуации в европейском или североамериканском обществе. Я разговаривал с мусульманами из Магриба (Франция), из Анатолии (Германия), из Пакистана и Бангладеш (Великобритания), из США, Южной Азии и даже Скандинавии. Я часто спрашивал себя, почему многие из них так похожи на тебя. Они стали гораздо «более правоверными» и непреклонными, нежели грубые и решительные крестьяне Кашмира и Пенджаба, которых я так хорошо знаю. Британский премьер‑министр – ярый сторонник школ, где учатся последователи только одной религии. Американский президент всегда заканчивает свою речь словами «Бог храни Америку». Усама начинает и заканчивает каждое телевизионное интервью восхвалением Аллаха. Все трое имеют право так делать, равно как и я имею право оставаться приверженцем идеалов Просвещения. А Просвещение всегда критиковало религию, и прежде всего христианство, причем по двум причинам: во‑первых, потому, что считало его доктрину набором идеологических заблуждений, а во‑вторых, потому, что это и впрямь была система юридически оформленных притеснений с неограниченной властью подвергать людей различным преследованиям. Почему же тогда я должен воздерживаться от религиозной критики?

Почему же сегодня мы должны отказаться от нашего наследия? Кто бы мог представить, что со времен Гольбаха или Гиббона любая религия превратится в иллюзию? Что я действительно хотел бы узнать, так это почему при присуждении Нобелевских премий в области физики или химии никогда не называется ни одного мусульманского имени. Неужели среди мусульманских генов нет ни одного, отвечающего за интеллект, талант или творчество? Почему‑то в прошлом они всегда были. Что же объясняет такое «ритор мортис» [rigor mortis (лат.) – «окостенение». – Прим. пер.]?

Интересная ирония: я лично знал того единственного мусульманина, который получил Нобелевскую премию в области физики. Это был гражданин Пакистана, профессор Абдус Салам. Увы, он был членом движения ахмадитов, которая в Пакистане не признается мусульманской. Несмотря на то что, когда он получал премию, он был мусульманином, спустя несколько лет ему сообщили, что по закону он таковым не являлся. Он часто с грустью шутил, что, хотя он не был мусульманином в Пакистане, он был таковых в Индии, в Европе и Восточной Африке.

Я не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли. Мое отвращение к религии ни в коем случае не ограничивается одним лишь исламом. И я вовсе не игнорирую – как и показывает эта книга – роль, которую религиозные идеологии играли в прошлом, заставляя мир двигаться вперед. Именно идеологические конфликты между двумя течениями в христианстве – протестантской Реформацией и католической Контрреформацией – привели к столь сильным потрясениям в Европе. Это был пример интеллектуальных дебатов, возникших на почве теологии, и приведших к гражданской войне, за которой последовала революция. В XVI веке сопротивление голландцев испанским властям было спровоцировано конфликтом по поводу религиозных изображений (в отличие от католицизма протестантизм отрицает религиозные изображения. – Прим. ред.). Введение в Шотландии молитвенников нового образца стало одним из поводов пуританской революции в Англии в XVII веке, в 1688 началась новая фаза конфликта. Интеллектуальное брожение в Европе не прекращалось, и столетие спустя в огне революционной Франции родились идеи Просвещения. Англиканская церковь и Ватикан объединились перед лицом новой угрозы, но популярные идеи государственного суверенитета и установления республики были слишком сильны, чтобы от них можно было легко избавиться.

Я уже предвижу твой вопрос. Как все это повлияло на нас, мусульман? Сильно повлияло, друг мой. В Западной Европе бушевали теологические страсти, но они постепенно улеглись. Из туманной дали явилась Современность.

Культура и экономика Османской империи всегда были особенными, там быстро произошло разделение на суннитов и шиитов, и появились две соперничающие догмы в исламе. Разногласия в их взглядах на ислам уже исчезли. Султан, на которого со всех сторон давили богословы, управлял империей, которая постепенно умирала.

Расцвет религии частично объяснялся отсутствием какой‑либо альтернативы универсальному режиму неолиберализма. Ты узнаешь, что до тех пор, пока правительства исламских стран позволяют всем подряд вмешиваться в жизнь их государств, им будет дозволено делать все что угодно в социально‑политической сфере. «Американская империя» использовала ислам и раньше, она может делать это и теперь. Это вызов. Мы отчаянно нуждаемся в реформации ислама, которая избавит его от фанатичного консерватизма и отсталости доктрины фундаменталистов, но, помимо этого, она откроет исламский мир для новых идей, которые будут куда более совершенными, нежели те, что сейчас предлагает нам Запад. Будет необходимо жесткое разделение государства и мечети; исчезновение духовенства; предоставление мусульманской интеллигенции права по‑своему трактовать и переводить священные тексты, являющиеся коллективной собственностью всей исламской культуры в целом; предоставление свободы мысли и свободы воображения. Если мы не будет двигаться в этом направлении, мы будем обречены вернуться к старым проблемам, забыть о светлом будущем, – то есть двигаться из настоящего обратно в прошлое. Это неприемлемый вариант.

Я позволил моему перу завести меня слишком далеко и проповедовал ересь слишком долго. Сомневаюсь, что я могу измениться, но надеюсь, что измениться сможешь ты.

 

 

Часть V

Эпилог: дорога на Бали

 

«Незнакомцы пришли с Запада… они хотели нажиться на местной плодородной почве и заставляли местных жителей тратить свои силы и время на выращивание… плодов, которые затем с огромной прибылью для незнакомцев продавались на европейских рынках. Для того чтобы заставить работать маленького человека, требуется очень простой подход. Он повинуется своим вождям, а значит, все что нужно – просто покорить этих вождей, пообещав им часть прибыли, и… все задуманное свершается».

Мультатули (Эдуард Дауэс Деккер), 1820–1887, «Макс Хавелаар»

 

«Даже в такие времена политические страсти рвутся наружу подобно неистовой волне, которая выходит из‑под контроля. Каждый человек ощущает себя их частью, он не может быть по‑настоящему живым, если он не вовлечен в политику, если он не обсуждает политические вопросы. По правде говоря, похоже на то, что люди при этом могут оставаться живыми даже без риса. Даже школьные учителя, которые всю жизнь жили «нейтрально», заразились политическими страстями и – насколько смогли – повлияли на своих учеников, заразив их теми политическими пристрастиями, которых придерживались сами. Каждый боролся за то, чтобы набрать новых членов для своей партии. И школы стали настоящими полями сражений. Политика! Политика! Она была также необходима, как рис по время японской оккупации».

Прамудья Ананта Тур (р. 1925), «Та, которая сдалась» в серии «Рассказы о Блоре», 1952 год (перевод на английский Бенедикта Андерсона)

 

«Обычно мертвые уже не считались людьми. Безголовые, с вывернутыми наизнанку животами. Запах был просто невообразимый. Чтобы все то, что осталось от человеческого тела, не потеряло форму, его натягивали на бамбуковые палки. Вывоз трупов из района Кедири по реке Брантас достиг своего пика и стал массовым, когда тела сваливали грудами на плоты и сплавляли их вниз по реке, а над ними развевались знамена КПИ (Коммунистическая партия Индонезии)…Когда чистка коммунистических элементов была в самом разгаре, клиенты борделей перестали получать сексуальное удовлетворение. Причина в том, что большинство клиентов и проституток слишком боялись, потому что перед борделями в огромном количестве висели мужские гениталии коммунистов. Они походили на бананы, развешенные для продажи».

Пипит Рочьят Картавиджайя (р. 1949), «Я КПИ или не КПИ?», «Индонезия», 40 (октябрь 1985 года)

 

«Многие годы лучшие новости для Запада – из Азии».

«Тайм» (на бойне в Индонезии), 15 июля 1966 года

 

23

Небольшой городок на Яве

 

1960 год. Пакистан переживает третий год первой военной диктатуры. Ранний вечер. Мы проехали четыре из пяти миль по дороге от университета и сейчас, прислонив велосипеды к толстому стволу дерева, ждем прибытия иностранного гостя. Я затащил троих своих самых верных друзей на Верхние Аллеи в Лахоре к мосту у старого канала, и мы поочередно несем огромный плакат с надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, АНТИИМПЕРИАЛИСТ СУКАРНО», правда, мы непрестанно следили за тем, чтобы рядом шло не больше трех человек. Статью 144 колониального уголовного кодекса, запрещающую собираться в группы больше трех человек, никто не отменял, и мы не хотим, чтобы нас арестовали еще до того, как мы поприветствуем великого индонезийского лидера.

Утренние газеты уже оповестили нас, что наш доморощенный проимпериалисгический фельдмаршал будет сопровождать Сукарно из аэропорта Лахора в официальную резиденцию правительства. Этим и объясняется наше присутствие и надпись на плакате. Но Сукарно опаздывает, сильно опаздывает. Солнце село уже больше часа назад. Становится прохладно, к тому же мы устали. Улица почти пуста, что сегодня кажется особенно странным. Может быть, нам стоит зайти в кафе или кебаб‑хаус? Мои друзья жалуются и скулят, проклиная самих себя, Сукарно и меня на «лахорском‑пенджабском» языке, непрестанно упоминая слово «задница» и гениталии различных членов наших семей. Внезапно слышится рев мотоциклов, и появляются одетые в униформу мотоциклисты эскорта, за которыми следует президентский лимузин. Когда машина замедляет скорость у моста, мы поднимаем наш плакат и начинаем выкрикивать приветствия. Индонезийский лидер улыбается и машет нам рукой. Наверняка именно нам, потому что, если не считать полицейских, одетых в белоснежные костюмы, состоящие из шальвар и сорочек, и отчаянно пытающихся выглядеть нормально, больше никого вокруг не было. Увы, Сукарно сопровождал не фельдмаршал, как мы надеялись, а наваб Калабага, глупое животное, которое пресмыкалось перед губернатором провинции (и недавно запретило мне публично произносить речи), и Зульфикар Али Бхутто, член совета министров, олицетворяющий военный режим. Бхутто до сих пор служит режиму. Он прославился своими гомосексуальными наклонностями, и мы шутили, что в этом, возможно, и кроется причина, по которой его выбрали для того, чтобы приветствовать индонезийского лидера в Дхаке (будущей столице Бангладеш) и затем лететь с ним обратно в Западный Пакистан[166]. Наша миссия завершилась, мы схватили свои велосипеды и отправились домой.

Зачем нам понадобилось приветствовать Сукарно лично? Помимо того, чтобы продемонстрировать свое презрение к одетому в униформу деспоту, управляющему Пакистаном, были и другие причины. Сукарно был политическим лидером, который организовал и провел конференцию вновь обретших независимость африканских и азиатских государств в феврале 1955 года; им была сделана первая попытка создать такое движение, которое могло бы противостоять требованиям, навязываемым отдельным государствам постколониального периода старыми и новыми империалистами. Местом встречи был выбран Бандунг, и с тех пор о «духе Бандунга» часто вспоминают те страны, которые недавно обрели свободу. Где же, во имя Аллаха, находится этот Бандунг? Тщательно изучив множество карт, я наконец обнаружил его в старом оксфордском атласе. Это оказался всего лишь небольшой городок на Яве.

Вместе с Насером в Египте, Неру в Индии, Чжоу‑Энь‑лай в Китае и Фам Ван Донгом в Северном Вьетнаме индонезийский лидер согласился поддержать своего рода «национал‑космополитизм» – Панча Шила («Пять принципов мирного сосуществования»), – как основу международных отношений в постколониальном мире: взаимное уважение территориальной целостности и суверенитета; ненападение; невмешательство во внутренние дела друг друга; равенство и взаимная выгода; мирное сосуществование. Проявлением западного «неудовольствия» стало следующее событие; некая разведывательная служба взорвала самолет, на котором летели делегаты из Вьетнама.

Пакистан также присутствовал на конференции в роли «троянского коня», покорного Вашингтону. Впоследствии, когда начало формироваться Движение неприсоединения, Пакистан и другие страны – члены ориентированных на Запад договоров о безопасности уже автоматически туда не допускались. Такое положение дел сильно разозлило некоторых из нас. Жалкие, продажные политики продали свои души и страну в обмен на экономическую и военную помощь США. Визит Сукарно был возможностью продемонстрировать наше неудовольствие местным сатрапом.

Была и еще одна причина. В тайных опросах, которые мы иногда организовывали в университетской столовой и которыми шокировали наших менее «политизированных» коллег, самыми излюбленными двусмысленными вопросами были следующие: «Какая страна является самой большой мусульманской страной в мире?» Ответ: «Индонезия». «Какая самая большая коммунистическая партия за пределами коммунистического мира?» Ответ: «КПИ – Коммунистическая партия Индонезии». Это стало источником настоящей гордости. Если крупная радикальная партия может существовать в Индонезии, то почему не может в Пакистане? Какова бы ни была причина, ничего нельзя поделать с исламом и его культурой. В Пакистане в 1952 году был наложен запрет на коммунистическую партию, а в 1958 году – на все остальные партии. Терпимость Сукарно к левым уже стала достаточной причиной для того, чтобы видеть в нем позитивную фигуру, даже несмотря на то, что в Лахоре некоторые ветераны левых движений старшего возраста не разделяли его точку зрения. Они были очень подозрительны. В конце концов, разве Сукарно не сотрудничал с японцами? Этот жесткий аргумент и настроил радикальных националистов против коммунистов. Конечно, если Сукарно использовал японцев, то делал это, чтобы мобилизовать национальное антиколониальное самосознание на Яве. Что может быть более предосудительным, чем решение индийских коммунистов уничтожить любую оппозицию Британской империи во время Второй мировой войны, после нападения Гитлера на Советский Союз? Каждому свое. Дебаты в чайном домике продолжались бы вне зависимости от того, какая сторона потерпела бы поражение. Мы вынуждены согласиться с тем, что, несмотря на свое прошлое, Сукарно в его теперешнем положении, несомненно, принадлежал к «антиимпериалистическому лагерю».

Возникают и другие вопросы. Как этот огромный Индонезийский архипелаг, простирающийся более чем на три тысячи миль (4800 км) вдоль экватора, породил столь мощный национализм? Я начал искать в книгах ответ на свой вопрос, но ни в рабочем кабинете отца, ни в старых энциклопедических изданиях я так ничего и не нашел. Единственное, что я узнал, это то, что Индонезия – это не только Ява и Суматра, это еще и более десяти тысяч островов. Большинство из них не были заселены, и более 50 % населения архипелага жило на Яве, самом плодородном острове всего архипелага. Плодородном во всех смыслах этого слова.

В нашем доме были сотни, может быть даже тысячи, англоязычных изданий, опубликованных в 1950‑х годах издательством «Иностранная литература» в Москве. Они прибывали большими партиями и, несмотря на непривлекательный дизайн обложек в стиле соцреализма, ставились на полки на самых видных местах. Хотя каждое лето после песчаных бурь журналы покрывались толстым слоем пыли, их обложки мгновенно выцветали, а дешевая советская бумага вступала в химическую реакцию с летним зноем Лахора, источая при этом неприятный запах, я бы не променял их ни на что другое. Эти издания стали неотъемлемой частью моей юности. Спустя несколько месяцев после визита Сукарно я наткнулся на сборник произведений русского писателя Константина Паустовского «Золотая роза», где изложены его впечатления от мировой литературы.

Читая Паустовского, я натолкнулся на имя Мультатули, литературный псевдоним голландского писателя Эдуарда Дауэса Деккера. Паустовский сравнил свою работу с картинами Винсента Ван Гога. «Человек пройдет через адское пламя, – писал он, – будет творить чудеса, следуя своим внутренним порывам». Он привел биографию Деккера, рассказывавшего о своем окружении, бурной университетской карьере, гражданской службе во время империалистической войны на Яве и о том, как на него повлиял этот жизненный опыт и изменил всю его жизнь. Паустовский был явно потрясен представлениями голландца о самом себе и не знал (да и откуда?), что Деккер был известным фантазером, который много выдумывал по поводу своего социального происхождения и образования. Он хотел выглядеть добропорядочным аристократом, но, если бы он действительно происходил из аристократической семьи, вряд ли бы он тогда оказался в колонии. Несомненно одно – юному голландцу были отвратительны такие неотъемлемые качеств колониализма, как экономическая эксплуатация и жестокость. Он хотел быть защитником местных жителей, а не сторонником себе подобных. Он не делал никаких попыток скрывать свое презрение к голландским генералам и колониальным учреждениям. Он, не таясь, проявлял на публике свое отношение и даже открыто подружился с яванцами. Деккер был отстранен от должности и с позором отослан домой. После возвращения в Голландию он был избран членом парламента и использовал свое политическое положение для обвинения колониальных властей в беззаконии. Над его речами смеялись, его петиции игнорировали, и он начал вести себя как человек, потерявший рассудок.

Не понятый в реальном мире, он окунулся в мир вымышленный и начал писать новеллы под псевдонимом Мультатули (от лат. multa tuh – «я много перенес»). Роман «Макс Хавелаар» был его «первенцем» и до сих пор считается одним из самых жестоких литературных порицаний колониального режима. Паустовский настаивает, что вторая новелла «Любовные письма» была еще более сильным и дерзким произведением, но Деккер уже был изгнанником, отвергнутым миром, который его породил. Он сильно обеднел, уехал из Голландии и уже не мог найти издателя для своих книг. Впоследствии некоторые голландские издатели предлагали купить его рукописи. Он был очень рад, но издатели требовали у него передачи им всех прав на свои работы. Он согласился. Все, чего он хотел, – это увидеть свои работы опубликованными. Деккер считал такую сделку просто актом купли‑продажи. Он не мог себе представить, что рукописи будут куплены совсем по иной причине – не дать им увидеть свет и позволить голландским купцам спокойно спать в своих постелях. Но все это были домыслы Паустовского. Возможно, он был дезинформирован, а может быть, он просто хотел доказать свой антиимпериализм редакторам издательства «Иностранная литература». Какими бы ни были его причины, факт остается фактом: «Макс Хавелаар» стал сенсацией, он был почти тут же переведен в Лондоне и Париже, и, что еще более важно, модернистская проза Деккера легла в основу современной голландской литературы. Большая часть книги – веселая и презрительная сатира на голландскую скупость и жадность в Амстердаме и на коррупцию и жестокость в Восточной Индии. Деккер стал знаменитостью, но не сумел правильно распорядиться деньгами; он стал транжирой и заядлым игроком. Что в конечном итоге привело его к нищете.

Постепенно кусочки головоломки‑архипелага начали соединяться. Каждое национальное движение несет на себе отпечаток жизни метрополии. Беспорядки в Голландии спровоцировали национализм, на котором выросло поколение Сукарно. Махатма Ганди был порождением Британской империи. Хо Ши Мин родился в эпоху тяжелых испытаний Французского Индокитая. До Второй мировой войны гораздо больше европейцев погибло в Индонезии, нежели в Индокитае или Южной Азии. На протяжении тех трех лет (1811–1815), в течение которых британцы правили страной, губернатор сэр Стэмфорд Раффлс писал о японцах так: «С момента прибытия европейцев они даже не рассматривали возможность отвоевать свою независимость».

Принц Дипонегоро из рода Джокьякарты возглавил первое крупное антиколониальное восстание – Яванское восстание 1825–1830 годов. Как и восстание 1857 года в Индии, это была слепая, инстинктивная попытка бунта со стороны прежних правителей, недовольных уничтожением старого порядка. Дипонегоро был наследным принцем, но не султаном, которого он презирал. Он был умным человеком, но подверженным мистицизму, он был обманут и захвачен, а затем сослан на северную оконечность острова Сулавеси, где и умер. Дипонегоро написал длинную и интересную историю своей жизни, где рассказал о том, как он намеревался «завоевать» Яву.

На Яве колониальный порядок разочаровал правителей и не обрадовал крестьян. Когда Дипонегоро поднял восстание, вокруг него сплотилось все крестьянство. Японцы уже успели стать профессионалами партизанской войны, и их было не так легко покорить. Европейцы потеряли 8000 человек убитыми, но потери местного населения были гораздо серьезнее: погибло 200 000 японцев, причем большинство из них – от голода и болезней. Единственный путь, которым генерал де Кок мог прийти к победе, – это уничтожение целых деревень и изъятие у населения всех продуктов питания. Общее число погибших было значительно выше, чем во время антибританского восстания в Индии в 1857 году. Весь XIX век, за исключением 6–7 лет, прошел под знаком непрестанных крестьянских восстаний против голландского правления. Колониальным властям потребовалось более трех десятилетий, чтобы покорить провинцию Ачех на Суматре, и даже после этого их власть так никогда и не была полной.

Во время Второй мировой войне «дальневосточные соперники» вытеснили Голландию с Явы. В Индокитае вишистский режим начал сотрудничать с Японией. Как азиатские националисты должны были отреагировать на азиатский империализм, который объявил о своей поддержке местного национализма в борьбе против европейских угнетателей? Вьетнамское националистическое движение возглавили коммунисты. После вступления в войну Советского Союза японцы и вишистская Франция стали врагами, и организация Хо Ши Мина вступила в борьбу с ними.

На Яве националисты увидели в избавлении от голландцев большой потенциал развития архипелага и стали сотрудничать с японцами. Индийское национальное движение было разобщено, но, когда японские экспедиционные силы вторглись в Индию, большая часть национального движения «влезла на танки», чтобы вытеснить Британию. Накануне японского вторжения голландский губернатор Восточной Явы ван дер Плас дал около 20 000 гульденов – весьма приличную сумму – Амиру Шарифуддину, добропорядочному леволиберальному христианину, попросив его организовать на эти деньги подпольное националистическое движение. Амир начал разыскивать разбросанных по всей стране членов бывшей Коммунистической партии и вербовать людей. Когда пришли японцы, люди Амира захватили голландские архивы и информаторов тайной полиции и за несколько недель развернули подпольную борьбу. Почти все они (около 30 человек) были казнены. Амир спасся благодаря вторжению Сукарно, но провел много времени в японских тюрьмах, где подвергался жестоким пыткам. Как такового, антияпонского движения не существовало вплоть до последних месяцев войны, да и потом его составила только образованная элита Джакарты. Однако антияпонские настроения были широко распространены, и с середины августа участились убийства японцев.

В августе 1945 года после поражения Японии Франция и Голландия решили, что у них есть право вернуть свои колониальные владения во Вьетнаме и Индонезии, однако они не брали в расчет местное население. Руководство этих стран сильно занервничало. Сукарно и Хатта испугались, что вскоре прибудут союзники и арестуют их как предателей, поэтому поначалу отказались провозгласить независимость. Тогда нетерпеливая молодежь похитила их и держала в небольшом городке Ренгасденклоке, расположенном примерно в часе езды от Джакарты. Благодаря посредничеству контр‑адмирала Маеды хорошо информированный морской офицер приказал поддерживать связь между контролируемой флотом Восточной Индонезией и контролируемой армией Явой. План разрабатывался с учетом того, что Сукарно и Хатта будут освобождены и возвращены на Яву, армия устранится от происходящего, и робкая, состоящая всего из двух предложений Декларация независимости будет подписана в доме Маеды: это было истинным героизмом.

После того как Франция и Голландия вывели свои войска с этой территории, Британии было дано задание (согласно условиям договора, подписанного союзниками в Потсдаме в июле 1945 года) добиться капитуляции Японии на этих территориях и управлять ими до тех пор, пока войска из Франции и Голландии не будут готовы вернуться к своим обязанностям. Сукарно провозгласил независимость 17 августа 1945 года, а Хо Ши Мин – пару недель спустя, 2 сентября.

Но только в сентябре лорд Маунтбаттен, британский командующий в Юго‑Восточной Азии, был готов отправить войска во Вьетнам и Индонезию, и даже тогда он должен был «позаимствовать» их в Индии. Примерно 20 000 солдат под командованием генерала Дугласа Грейси, входивших в состав 20‑й индийской дивизии, начали прибывать в Сайгон 6 сентября. «Вьетнамцы приветствовали меня, – хвастался позднее Грейси, – а я почти тут же вышвырнул их вон».

Неспособность Хо Ши Мина противостоять британцам была отнюдь не тактическим ходом, вызванным местными условиями. Это было результатом связи с Москвой. У Сталина не было сомнений относительно продажности как революционеров, так и союзников, но он всегда был достаточно осторожен, чтобы не злить своих капиталистических «друзей» – неважно Гитлера, Черчилля или Рузвельта – до тех пор, пока это не станет совершенно необходимо. На самом деле у Запада вовсе не было таких «комплексов», и он, не долго думая, «подставил» Сталина. В 1945 году Сталин не хотел, чтобы какая‑нибудь коммунистическая партия сражалась за Голландскую, Британскую или Французскую империи. Как коммунист, Хо Ши Мин публично соглашался с мнением Москвы, но при этом втихомолку разрабатывал автономный политический курс. Хо Ши Мин был хитрым типом, присутствовавшим на Версальской конференции в 1919 году и с 1920‑х годов примкнувшим к коммунистическому движению. Он даже успел поторговаться с американцами относительно Арчимедеса Патти, который договорился о поставках для Хо Ши Мина, а также пытался повлиять на признание его режима Соединенными Штатами[167]. Не имея сталинской дисциплины, США, однако, подобно Сталину, не могли допустить, чтобы националисты добились независимости. Сукарно не нужно было делать подобного рода пируэты. Он защищал национальные интересы всего архипелага.

22 сентября 1945 года с молчаливого согласия Великобритании прибыли французские войска и захватили все общественные здания. Вьетнамцы нанесли ответный удар и возвели баррикады, но британские войска немедленно вернули себе контроль над городом, воспользовавшись японскими солдатами, отданными им в распоряжение. Около сорока британских и индийских солдат были убиты и более сотни ранены, прежде чем в январе 1946 года Великобритания вывела свои войска, на смену которым пришли французские. В результате всего этого вспыхнула продолжительная война, закончившаяся только в 1975 году. К этому времени вьетнамцы уже успели повоевать с тремя империалистическими державами – Японией, Францией и Соединенными Штатами – и даже одержать победу над двумя из них.

 

Войска индийской армии под командованием Великобритании не выводились с Явы вплоть до 29 сентября 1945 года. Сторонники Сукарно приветствовали их со знаменами, на которых красовалась надпись: «Индонезия – индонезийцам». Британцы оккупировали ряд прибрежных городов, Джакарту, Демаранг и Маланг, но неожиданно столкнулись с ярым сопротивлением войск Сукарно. И снова Великобритания была вынуждена задействовать японские войска и использовать их против местных жителей.

Британцы потерпели серьезное поражение в Сурабае, втором по величине городе на Яве и ее главном индустриальном и коммерческом центре. 25 октября 1945 года сюда прибыла 4000‑тысячная британская армия. Ее командир – бригадир Маллаби – приказал индонезийцам сложить оружие и сдать город. Три дня спустя индонезийские войска численностью 20000 человек нанесли ответный удар. Сам Маллаби и около 200 его людей были убиты.

Британия немедленно послала дополнительные войска в Сурабаю, потребовав у индонезийцев капитуляции 9 ноября. Ответа не последовало, тогда на следующий день два крейсера и три эсминца начали методично обстреливать город, в то время как бомбардировщики военно‑воздушных сил Великобритании забрасывали позиции индонезийцев 1500‑фунтовыми бомбами, Через три дня уличных боев город пал. Потери Великобритании и Индии в Сурабае составили более 900 человек убитыми и ранеными, индонезийцы же потеряли свыше 10 000 человек. Сражения на Яве продолжались вплоть до 1946 года, в марте индонезийские войска были вытеснены британцами из Бандунга. Голландские войска начали постепенно заменять британские, которые окончательно были выведены в ноябре 1946 года. Всего в ходе индонезийской кампании Великобритания и Индия потеряли 620 человек убитыми, 1447 ранеными и 327 пропавшими без вести. Погибло более 1000 японцев, сражавшихся на стороне Британии. Индонезия в этой «послевоенной войне» потеряла около 20 000 человек. Полагаю, эти факты вполне объясняют ненависть индонезийцев к Великобритании и более позднюю конфронтацию относительно Малайи.

Вряд ли стоит сомневаться в том, что Маунтбаттен и британское верховное командование были застигнуты врасплох, столкнувшись со столь ярым противостоянием со стороны Индонезии. И в том, какое сильное впечатление это произвело на рядовых британских и индийских солдат и моряков. Они выиграли войну в Европе в союзе с СССР. А теперь их просили воевать с националистической революцией в союзе с ненавидимой ими лютой ненавистью Японией. Эта война заставила многих из них понять и почувствовать, насколько несправедливы колониальные войны. И конечно, жертвы никогда не забудут того факта, что именно британское лейбористское правительство послало войска и приказало японцам подавить националистические революции в Азии[168].

На протяжении почти всей Второй мировой войны Голландия, как и Франция, была оккупирована Германией. Это, однако, не уменьшило желания голландской или французской правящей элиты вернуть свои колонии. Они не видели никакой связи между голландским/французским антифашистским движением и индонезийским или вьетнамским националистическим движением. Они олицетворяли совсем другой мир. Расизм, некогда использовавшийся для легализации рабства, теперь использовался для легализации империалистической оккупации Вьетнама и Индонезии. В отличие от Вашингтона люди в Лондоне, Париже и Амстердаме не понимали, что со старыми империями покончено. Возврат старых колоний только продлит предсмертную агонию. Все они скоро попадут под власть нового империализма – американского.

 

24

Ислам на экваторе

 

Торговые потоки, вначале занесшие Ислам на Восток, к побережьям Индии и Китая, казалось, полностью окружили архипелаг. Последователи Пророка прибыли на острова Суматра и Ява сравнительно поздно. Ранняя история этих островов неопределенна и противоречива. Первые захоронения мусульман на Северной Суматре датируются лишь XIII веком, и нет никакого убедительного свидетельства о существовании крупных мусульманских поселений до этого времени.

Однако, по словам арабского географа Аль‑Масуди, первые мусульманские переселения в этот регион осуществлялись из Китая IX века. Крестьянское восстание в Южном Китае в период правления императора Ци‑Цзина (878–889) из династии Тан привело к погромам мусульманской торговой общины, доминировавшей в Ханфу (Кантон). Во время резни погибло около 120000 – 200 000 мусульман. Многие спасшиеся бежали и прибыли на Малайское побережье, некоторые – пересекли проливы и попали на острова. Явных доказательств того, где они высадились и как далеко они доплыли, не существует, хотя уничтожение китайских мусульман подтверждено документально.

Ортодоксальные мусульмане всегда и везде с удовольствием доказывали, что их предки либо прямые потомки «чистейших из чистых», то есть арабов – основателей ислама, либо обращены ими в истинную веру. Это весьма редко оказывается правдой. Не позднее 1960‑х годов в Индонезии разразился скандал, когда профессор Сламетмульяна издал книгу, в которой вполне аргументированно разъяснял, что девять отцов‑основателей мусульманских миссий в основном, были китайцами.

Затем последовали переселения из Гуджарата с побережья Западной Индии, что было естественным следствием гуджаратской монополии на торговлю пряностями на Молуккских островах, и с Малабарского побережья. Этой же дорогой следовал и Ибн‑Батута, прославленный писатель‑путешественник XIV века. Как и современные профессионалы этого жанра, он зачастую позволял своему воображению брать верх над реальным положением вещей, но описание султаната «Суматра» на побережье Явы вполне правдоподобно, даже если его точное географическое местоположение трудно определить:

«Мы увидели остров, когда были за полдня пути до него. Он зелен и плодороден; из деревьев чаще всего встречается кокосовая пальма, араковые и гвоздичные деревья, индийское алоэ, манго, сладкий апельсин и камфарный тростник. Торгуют жители при помощи монет из олова и китайского невыплавляемого золота. Большинство растущих там благовоний находятся в районах, занятых неверными»[169].

На острове Ибн‑Батуту принимал эмир Тавалиси, вместе с которым он приехал в город «Суматру», путешественник так описывал его: «Большой и красивый город, окруженный деревянными стенами с деревянными башнями». Он писал, что при дворе очень много неверных. Они купили мир, согласившись выплачивать джизью – подушный налог в мусульманских странах, которым облагались неверные. Исламу понадобится еще 300 лет, чтобы завоевать основную массу населения Явы и Суматры, но он уже начал проникновение на эти острова, как буддизм и индуизм несколькими веками раньше.

Число новообращенных стало увеличиваться благодаря южно‑азиатским суфиям и мусульманским торговцам с Коромандельского побережья[170] и Гуджарата, и, как и в случае с Кашмиром, обращение в ислам правителя повлекло за собой обращение его подданных. Способность ислама приспосабливать свою доктрину под нужды туземного населения была с эффективностью применена в Китае, Африке, Персии и Южной Азии. Это также является основным объяснением его быстрого распространения и по всему архипелагу. Некоторых мусульманских султанов Явы зачастую после смерти объявляли святыми, и их могилы становились для верующих местами паломничества, что не вызывало ярости духовенства. Это сильно походило на культы суфийских святых в Пенджабе, Персии или Анатолии. Реакция ортодоксальных верующих порой была чрезмерно жесткой, но они были немногочисленны, а указанные культы едва ли могли подавить древние традиции, скорее наоборот, подвергались постоянной опасности в них раствориться.

До распространения буддизма и, несколько позднее, индуизма, местное население (как и на обоих американских континентах, так и в других местах) верило в то, что мир находится во власти духов. Согласно местным традициям, духи населяли леса и реки, моря и горы. Природные катаклизмы объяснялись их гневом, их благосклонность могла быть куплена жертвами, а от их недоброжелательности можно было защититься при помощи талисманов, амулетов и магической силы шаманов. Суеверия были частью повседневной жизни[171]. Поскольку повсеместно считалось, что многие духи могут говорить с людьми через женщин, последним отводилась важная роль в религиозных ритуалах и, следовательно, в местной властной иерархии. Это также могло объяснить появление культов, в которых мужчины переодеваются в женское платье, и это происходило по политическим или культурным, а не по сексуальным причинам. Буддизм и индуизм ассимилировали многие из этих суеверий, кроме того, суфийский вариант ислама тоже допускает подобные практики.

Философия суфизма настаивала на том, что Аллах постоянно присутствует в природе и в повседневной жизни людей, и пыталась это объяснить. Поэтому коллективное поклонение Богу не было необходимым. Каждый верующий мог прийти к Аллаху своим собственным путем. Ибн‑Араби (1165–1240), один из величайших философов‑мистиков в исламе, развил учение о единстве бытия, предвосхитив постулат Спинозы о вере в Творца, видимого в различных аспектах природы и человеческого духа, и о возможности существования совершенного человека, в котором бы присутствовали все элементы божественного бытия. Мистицизм устраивал султанов Османской империи в то время, когда они были заняты расширением империи. Султан Селим I выступил против ортодоксальной религии, приказав восстановить мавзолей Ибн‑Араби в Дамаске. Некоторые из последователей доводили теорию Ибн‑Араби до крайности, утверждая, что истинное познание Аллаха возможно лишь в момент, когда мужчины и женщины достигают высшего экстаза, который мог быть одновременно и сексуальным, и платоническим. Версию данного учения проповедовал на Западной Суматре во второй половине XVI века Хамза Фансури:

 

 

Его сияние – ослепительный блеск

В каждом из нас.

Он – и чаша, и арык,

Не ищи его далеко, дитя.

 

 

Это было одновременно и утешительно, и полезно, как и важность отношений «учитель – ученик» в различных суфийских орденах. Поклонение почти святому учителю было положительно воспринято культурой, в которой на протяжении веков господствовали индуизм и буддизм. Философия суфизма, несомненно, сильно упрощалась в процессе ее передачи в массы, но ее суть была сохранена в самом значительном аспекте этого мистического учения: была сохранена идея полной независимости от всех религиозных групп и ортодоксальных толкований Корана. Суфизму претит ритуал. Многие мистики утверждали, что ортодоксальным верующим приходится быть лицемерами, так как они отделяют свою веру от повседневной жизни в материальном мире. Напротив, суфии настаивали на том, что творец пребывает только в духовном мире, таким образом, они стремились опошлить внешний, материальный мир и порвать с ним всякие связи. Суфизм не соглашался с тем, что Аллах пребывает только во внешнем мире.

Учителя‑суфии часто объясняли мистические идеи неофитам, употребляя привычные ссылки, как суфии Явы в следующем примере: «Говорят, что зрение человека можно сравнить с кокосовым молоком, которое в конце концов станет маслом; с незрелым бананом, который постепенно зреет. Человеческое зрение совершенствуется Господом постепенно, пока не остается сомнений, что глаз зрит сущность».

Для подавляющего большинства верующих, не считая новых ритуалов, ислам существенно упрощал жизнь. Больше не надо было умиротворять духов жертвоприношениями и поклоняться целому сонму богов и богинь, а только Аллаху и его пророку. Этот дуэт предоставлял верующему защиту от всех видов зла.

Однако многие старые суеверия не желали уходить в прошлое. И по сей день во многих деревнях на яванском побережье перед плаванием рыбаки приносят символическую жертву морским духам. Сохраняются и другие суеверия. В «Девушке с побережья», трогательном романе Тура, основанном на жизни бабушки автора по материнской линии в конце XIX века, есть один очень странный герой, калека‑тамбуринщик:

 

«Посмотри на него, он обезумел еще больше, – замечает мужчина. – Что с ним стряслось?»

«Я слышал, он проклят с рождения, – ответил другой мужчина. – Когда мать носила его, она вырвала ноги у живого краба – потому‑то он и не может толком работать ни руками, ни ногами»[172].

 

 

Одним мусульманским обычаем, действительно потребовавшим полного разрыва с прошлым и принесшим изменение в повседневную жизнь, было табу на употребление свинины. Это стало правилом и публично соблюдалось всеми мусульманами, независимо от того, были они суфистами или ортодоксальными верующими, хотя в тяжелые времена все же допускалось, чтобы мясо свиньи и кабана употреблялось в пищу (как у мусульманских крестьян в Южной Азии), обычно в темное время суток.

С Суматры и Явы Ислам распространился по соседним островам, в частности Борнео, а затем завоевал твердые позиции на Филиппинах, где появились султанаты на архипелаге Сулу и острове Минданао. Первая волна ислама широко распространилась благодаря удачной комбинации обращения в ислам местных правителей, активной торговли купцов‑мусульман и смешанных браков, иногда завоевания. С самого начала основными соперниками ислама стали его старые враги с Иберийского полуострова. Решающей оказалась интервенция, которая началась после завоевания де Альбукерке в 1511 году Малакки, что дало португальцам контроль над азиатской морской торговлей. Спустя несколько десятилетий на Филиппины прибыли испанцы и вытеснили мусульман из сегодняшней Манилы, со временем оставив тем лишь зону Минданао – Сулу. Обоим государствам Иберийского полуострова удалось обратить значительную массу населения в католицизм, а в восточной оконечности Явы до XVIII века проживали последователи индуизма и буддизма. На востоке и западе Явы тоже существовали немусульманские отдаленные горные районы.

В начале XVII века мусульманские торговцы, занявшие Сулавеси (Целебес), один из самых изящных островов, созданных самой природой, основали на его юго‑западном побережье султанат Макассар. Но распространение ислама в этом регионе совпало с экспансией алчного европейского капитализма. М. Кларк, австралийский историк, описал, как мусульманский флот Макассара принес ислам на границу цивилизации, и если бы он двинулся дальше, то мог бы достичь Новой Гвинеи и северных берегов Австралии. Они начали продвижение как раз тогда, когда появление европейцев остановило распространение Ислама[173]. Возможно, это положило конец поразительному распространению религии, но тем не менее она продолжает развиваться, и в конечном итоге в самой Австралии образовалась крупная мусульманская община.

 

Конечно, в том, что европеец, появившийся здесь в XVI веке, был чаще всего португальским или испанским капитаном, явившимся прямо с Реконкисты, бушевавшей на Иберийском полуострове, и жаждавшим лишь одного – продолжать истребление «мавров», было много иронии. И Васко да Гама и Анфонсо де Альбукерке оправдывали свое пиратство в водах архипелаге именно идеей Крестового похода против ислама. Когда Альбукерке захватил Малакку в 1511 году, он положил начало опустошительному разбою, который на протяжении трех веков стал печальной традицией следовавших за ним европейских колонистов:

Он захватывал и грабил все встречавшиеся ему мусульманские суда; он потребовал, чтобы султан Малакки позволил ему построить португальский форт; когда он построил форт, он разрушил мусульманские гробницы, разбирая их на стройматериалы; ко всему прочему он еще казнил крупного яванского купца. Это и дальнейшее поведение португальцев дало основание св. Фрэнсису Ксавье говорить о том, что их знания сводились к спряжению глагола «rapio» – «красть», при этом они выказывали удивительные способности «в изобретении новых времен и причастий». Не удивительно, что они так и не смогли найти поддержки местного населения для своих предприятий на Острове специй[174].

 

Протестанты из Голландии оказались более удачливыми. Они были не такими жестокими, как португальцы, и соперничество между ними привело к росту цен. Это способствовало доверию местного неселения к протестантам, которые соперничали с их врагами – португальцами. Голландская Ост‑Индская компания вскоре установила контроль над Явой, но никогда не прилагала серьезных усилий к христианизации населения, которая дорого бы обошлась компании и мешала бы обычно дружественным отношениям с мусульманскими правителями.

Коммерческие интересы оказались сильнее жажды миссионерства. Кроме того, Религиозные войны в Европе были в разгаре, и протестантские пасторы, вовсе не многочисленные, были чрезвычайно нужны в Европе. Так что и обратившихся в христианство было немного до тех пор, пока в начале XIX века голландское государство не взяло бразды правления у прекратившей существование Ост‑Индской компании, подобный сценарий был разыгран и в Индии.

Голландская Ост‑Индская компания, как и британская, была среди пионеров первой капиталистической глобализации. В отличие от современных корпораций, старые компании не получали автоматически поддержку правительств Нидерландов и Британии. Но их привилегии позволяли им создавать и содержать свои собственные армии. Голландское правление на архипелаге было жестоким. Более совершенные технические средства давали европейцам возможность управлять островами, что голландцы осуществляли при помощи традиционного правящего слоя Явы, но эффективность их правления не шла ни в какое сравнение с твердой хваткой их британских коллег в Индии.

Запоздалое появление ислама в этом регионе повлияло на то, как религия была воспринята и как она функционировала. Американский антрополог Клиффорд Геерц разделил яванский ислам на два основных направления: абанган (abangan), последователи этой версии ислама верили в синкретичную форму ислама, принимавшую Пророка и Книгу, а также ритуалы, обычаи и традиции их языческого прошлого, и сантри (sanlri), последователи которого были менее гибки, они отказывались принять разницу между божественной истиной и разумом, между безусловной покорностью и интеллектуальной толерантностью и стремились к торжеству «правильного» ислама. «Инаковость и грозное величие Бога, – пишет Геерц, – сильный глубокий морализм, жесткое следование доктрине и нетерпимая элитарность, так свойственные исламу, были совершенно чужды традиционному мировоззрению яванцев[175].

Несомненно, это так, однако, принимая во внимание специфику яванских туземных традиций, здесь трудно не обнаружить ту же модель, что и в других частях исламского мира. Как я пытался продемонстрировать в этой книге, каждая культура, в которую проникал ислам, порождала сходные модификации этой религии.

На самом Аравийском полуострове, как и в Магрибе, Западной Африке и Южной Азии, можно обнаружить местные варианты абанган и сантри. Чаще всего это версии последнего типа, последователи которых с трудом уживаются с другими направлениями в своей религии и беспрерывно спорят о толковании текстов и законов. Но нетерпимость и элитарность отнюдь не являются пороками, присущими лишь исламу. Они присутствуют и в иудаизме, и в христианстве, и даже в индуизме, свидетелем примеров этого можно в любое время стать в Израиле, США или Индии.

Голландское правление в Индонезии было более основательным и деспотичным. И, как результат, менее эффективным, чем у британцев в Индии. Четверть миллиона голландских поселенцев переехали на захваченные острова (это чуть больше, чем количество британцев, переселившихся в Индию за два века), где они создали свою общину, в которой господствовала Голландская реформатская церковь, но она так и не смогла установить абсолютную гегемонию, поскольку другие протестантские церкви и секты размножались по всей колонии. Высокий показатель плотности населения по голландской переписи 1920 и 1930 годов до определенной степени вводит в заблуждение. С самого начала колониальный закон голландских протестантов отказывался признавать какие‑либо промежуточные социальные группы между туземцами и белыми, в отличие от их коллег‑католиков с Иберийского полуострова, придумавших категорию mestizo – метисы. Согласно голландскому праву, белый человек, который произвел от туземной женщины ребенка и признал его своим отпрыском, тем самым давал последнему статус белого. Если же он не признавал ребенка (а большинство именно так и делало!), тогда последний пополнял ряды местного населения. Отсюда появилась масса белых и голубоглазых туземцев, а большинство белых, составлявших 230000 человек, были в действительности евроазиатами.

Голландские поселенцы были необходимы для контроля над колонией, ресурсы которой определяли экономический статус их родины. Именно экономические причины привязывали голландцев к их владениям на Востоке, и зависимость Амстердама от колоний была намного большей, чем зависимость любой другой европейской державы. Без Явы голландцы стали бы не более чем холодной низиной на краю Северного моря. Тюльпаны вряд ли смогли бы компенсировать им потерю архипелага, ведь, владея им, голландцы являлись третьей колониальной державой в мире по уровню доходов. До Второй мировой войны на голландскую Ост‑Индскую компанию приходилось 90 % мировых поставок хинина, 86 % перца, 37 % резины, 19 % чая и сахара, кофе, масла, капока, продуктов из кокосовой пальмы и т. д. Отчаянное желание голландцев вернуться в свои колонии после поражения японцев в 1945 году не имело ничего общего с психологией, цивилизацией, культурой или демократией. Это было стремление, продиктованное исключительно экономикой.

Многие английские историки подчеркивали необычайно утилитарные аспекты голландского правления. Колониальная культура была исключительно бесплодной. За всю историю ее существования не было создано ничего достойного названия литературы, ничего подобного произведениям Киплинга, или Флобера, или Конрада, или Моэма так и не появилось. Голландский джин вряд ли сможет стать заменой отсутствующей литературы. Но не все так просто. На международной арене голландский язык не имел такого значения, как английский. Голландские и индонезийские специалисты могли бы с этим поспорить, доказывая, что Куперус и Мультатули лучше Киплинга или Альберс и Спрингер стоят гораздо выше Моэма. Запоминающийся роман Спрингера «Бандунг, Бандунг» все еще способен вызвать слезы.

М. Кларк обращал внимание на контраст голландцев и иберийцев:

 

«Португальские католики бесконечно говорили о доблести, голландские кальвинисты – о необычайно большой прибыли. В обсуждении того, как следует применять пряности с Молуккских островов, у них [португальцев] присутствовала какая‑то чувственная составная. Перец был им нужен для пищи и лекарств, имбирь – для улучшения стула, гвоздика укрепляла печень, рот и сердце, улучшала пищеварение и предохраняла зрение, а четыре драхмы, выпитые с молоком, усиливали сексуальное желание».

 

 

Чего профессор Кларк не заметил, так это того, что большинство португальцев были относительно недавно обращены в католицизм. Их оценка некоторых пряностей была напрямую связана с наследием знахарей и врачей исламской культуры, чьи ученые трактаты о сексуальности и медицине оставили глубокий отпечаток в культуре Иберийского полуострова, эту культуру инквизиция могла подавить, но не уничтожить. Действительно, Голландия эпохи Рембрандта была полна необузданного секса, но вскоре ее постигло наказание в виде кальвинизма. Ко времени, когда голландцы оккупировали мусульманские земли, для получения голландской культурой пользы в целом уже было слишком поздно[176].

Есть основание предполагать, что некоторые голландцы прекрасно пользовались новой обстановкой для того, чтобы преодолеть пуританскую этику и научиться у яванцев обоих полов расширять свой ограниченный сексуальный горизонт, хотя любое обобщение в этом отношении, конечно же, было бы глупым. Многое в сексуальной культуре Индии было откровенно низменным. В конце 1930‑х годов против гомосексуалистов была проведена широкомасштабная акция, настоящая «охота на ведьм», в которой участвовало множество высокопоставленных лиц и известных ученых, причем ее масштабы были беспрецедентными в истории британской и французской империй.

В сфере экономики, в качестве своих агентов голландцы использовали китайских торговцев (как евреев, использовавшихся в качестве посредников аристократией Восточной и Центральной Европы во избежание прямого контакта с арендаторами и крепостными), опираясь на местную родовую аристократию для поддержания повседневного порядка. Большинство правителей были ленивы и слабы, и, чтобы в XIX веке возникли настоящие проблемы, понадобилось восстание, возглавленное опальным принцем. Тем временем, чем больше войск отправлялось на восток, тем больше товаров двигалось на запад, а с ними и прибыль, так страстно ожидаемая господами в Амстердаме.

Как долго это могло продолжаться? Как могло местное население отреагировать на три столетия колониального угнетения? Каким оружием они обладали? Примечательно, что серьезную попытку основания партии, подобной Индийскому национальному конгрессу, основателем которого был англичанин‑либерал, и возможно вдохновленной ее примером, совершил метис и потенциальный политический лидер. Идея исходила от Эдуарда Дауэса Деккера, великого Мультатули. Он основал в 1912 году Индийскую партию как «многорасовую организацию, целью которой было отобрать острова у тех, кто построил здесь свои дома». Новая партия выступала против прямого правления из Амстердама и требовала независимости и расового равноправия. Это означало прошение о статусе доминиона, но с одним важным отличием. В отличие от Австралии и Новой Зеландии, местные голландцы, евразийцы, а также туземцы Явы и Суматры должны были получить равные права. В итоге должен был появиться не «белый», а многорасовый доминион. Колониальная администрация не потерпела подобного предложения – партия была запрещена, а ее лидер изгнан с Явы.

Отказ колониальных властей допустить создание светской многорасовой конституционной партии породил огромный вакуум. Вскоре стало очевидным, что он не исчезнет благодаря созданию полных наилучших побуждений, но неэффективных организаций, подобных «Буди Утомо» («Высокая цель»), «Буди Утомо» была создана студентами Батавии (совр. Джакарта) в 1910 году с целью социальной и образовательной модернизации островов, одновременно было написано прошение о назначении более просвещенных чиновников колониальной администрации. Группа должна была служить скорее нуждам небольшого на Яве среднего класса, но не крестьянам и плантационным рабочим, составлявшим подавляющее большинство населения.

Помощь пришла с неожиданной стороны – от мусульманской торговой организации «Сарекат Ислам» («Союз ислама»), которая была создана яванскими торговцами батиком в 1909 году с целью защитить интересы индонезийцев от китайских купцов. В 1870 году колониальная политика официально стала «либеральной» в изначальном смысле слова. До тех пор даже голландцы не могли приехать в колонию без специального паспорта. Теперь ограничения были сняты, и практически любой человек мог попасть в Ост‑Индию. Здесь и искали прибежища китайцы, спасавшиеся от хаоса, наступившего в Китае после Тайпинского восстания. Они говорили исключительно на китайском языке и, кроме общения по вопросам купли‑продажи мало интересовались местным населением. Однако даже они были связаны особенностями старой паспортной системы и правилами оседлости, запрещавшими любому, кого голландцы сочтут китайцем, проживать за пределами указанных гетто в городах и свободно передвигаться по территории колонии. Эти законы стали рушиться после 1905 года и полностью исчезли к 1918 году. Тогда‑то и хлынул настоящий поток эмигрантов‑«китайцев», которым был «абсолютно незнаком китайский язык, но они легко адаптировались к местному питанию, обычаям и языкам». Вот почему до сих пор охранявшиеся законом яванские торговцы батиком пришли в панику.

В 1912 году Тьокроаминото, бизнесмен из Сурабайи, стал председателем «Сарекат Ислам», расширил организацию и призвал к борьбе против деятельности христианских миссионеров. Те не создавали серьезных проблем, поэтому объявленная борьба была плохо замаскированной попыткой мобилизовать местное население против голландского присутствия. Ленин, изучая ситуацию на расстоянии, проницательно отметил зарождение массовой националистической политики, связанной с исламом и появлением местной капиталистической интеллигенции. Голландцам понадобилось чуть больше времени (около десяти лет), чтобы прийти к тому же заключению.

За 1912–1922 годы «Сарекат Ислам» пережила пик своего роста. Сторонники и сантри, и абанган вступали в ее ряды, заявляя о рождении объединенной, окрашенной в зеленый цвет ислама национальной организации, готовой к жертвам в борьбе против голландцев. В этот же период более жестко настроенные мусульмане, сторонники течения сантри, вступили в «Мухаммадья», модернистское исламское общество, с установкой на самопожертвование: оно было явно аполитичным и ограничивалось идеей распространения образования и созданием проектов социального обеспечения. Его основатель, Хаджи Дахлан, был последователем каирского реформатора Абдуха и прогрессивным мусульманином. Он был организатором движения «Мусульманские женщины», открывал для них школы, поощрял создание бойскаутских групп и футбольных команд, а также разработал учебный план, совершенно несвойственный крестьянским школам. Организация пользовалась уважением даже среди немусульман, и в ближайшие годы некоторые из ее членов стали высказываться в пользу полного отделения религии от политики, то есть секуляризации де‑факто.

Молодые состоятельные люди с Явы или Суматры иногда искали убежища вдали от голландских колониальных владений, исчезая в Хиджазе во время совершения хаджа в Мекке. Некоторые не возвращались. Какая‑то часть выбирали антиколониальную борьбу, но их мусульманская риторика часто была лишь национализмом в религиозных одеждах. Оглядываясь в прошлое, они пытались вспомнить первых паломников в Мекку, увидеть в них предшественников или вестников т. н. политического ислама, расцвет которого начался после 1965 года, однако такое искушение следовало преодолеть, поскольку такой взгляд был неисторичен. Фактом было желание сражаться и победить голландцев, и все большее количество социальных групп были готовы искать пути для этого. Кроме того, хадж совершался из века в век, и голландцы не осмеливались помешать этому, хотя и следили за этим из консульства в Джидде. В зависимости от периода, хаджи приносили в голландские колонии различные исламские течения: в 1820‑х годах это был ваххабизм, в 1850‑х годах – новые формы суфизма, в 1890‑х годах – модернизм в стиле Абдуха и аль‑Афгани.

Первые националисты и, позднее, многие коммунисты стремились занять промежуточную позицию между набожностью и рационализмом, мистицизмом и наукой, воображением и интеллектом. Лобовую атаку на религию сочли неуместной. Но тогда, как и сейчас, они хорошо знали, что именно взаимоотношение реальных сил, а не религия определяло облик мира. Все союзы должны были выстраиваться исходя из этого. В итоге подлинным полюсом притяжения была не Мекка и даже не османский Стамбул, в котором за много лет угасло множество надежд, так и не принесших никому реальной помощи, а Токио. События, развернувшиеся в Японии в эпоху Мэйдзи, казались так же далеки, как Стамбул. Но теперь османский военный корабль «Эртогрули», зашедший в 1890 году в Сингапур по дороге в Японию, вызвал взрыв энтузиазма у местного населения. Европейская торговля африканскими рабами нуждалась в оправдании расизма. Позднее это стало ключевым моментом в деле созидания европейского империализма. Жертвы реагировали, создавая мировоззрение сопротивления и борьбы. Когда «Эртогрули» причалил в Сингапуре, воодушевленные националисты спрашивали себя, не положит ли это начало турецко‑японскому союзу против европейских империй?

Победа японцев над флотом императорской России в 1905 году была с энтузиазмом встречена колониальным миром. Для многих это стало свидетельством возрождения Азии, и многочисленные националисты‑интеллектуалы в колониях рассматривали Страну восходящего солнца как потенциального союзника. В Бенгалии, как и на Яве, новости об успехе Японии доходили и до сельского населения. Традиционная культура архипелага внесла мистический элемент в эту историю: пошли слухи о большом корабле, «который приплывет сквозь облака вместе с японской армией, которая победит голландцев». Еще более фантастическую надежду выразил «Ал‑Имам», мусульманский журнал, выпускавшийся в Сингапуре: якобы Япония, нуждавшаяся в обращении в одну из мировых религий для выживания в современном мире, вполне может выбрать ислам. Почему? Потому что только ислам гарантировал расовое равноправие, тогда как христианство – религия «белых империй» – никогда не относилось к японцам как к равным, и поэтому, как отмечалось в газете, «читателя не удивит, если мы скажем, что мусульманская Япония станет лидером всех народов к востоку от Бабал‑Мандаба “ключа к Красному морю”[177]. Даже когда стало ясно, что звезда и полумесяц не заменит японцам восходящее солнце, Япония по‑прежнему оставалась источником вдохновения для азиатского национализма[178]. Но вскоре, и не менее сильно, задули и другие ветры.

В 1914 году голландский марксист Хенрик Снивлиет основал Индийскую социал‑демократическую ассоциацию. Она состояла из горстки марксистов, включая Тан Малаку и Семауна, позже ставших основателями Индонезийской коммунистической партии (КИИ). До этого они вступили в «Сарекат Ислам», чтобы заниматься там «работой с массами». Победа Русской революции 1917 года создала врага и Японии, и всем ярым националистам. Последователи Тан Малаки и его товарищей теперь начали открыто агитировать в рамках «Сарекат Ислама» за более явную революционно‑освободительную позицию партии. Делегация от организации посетила Конференцию тружеников Востока в Баку в 1920 году. Именно здесь, в присутствии сотен делегатов от разных стран мусульманского мира, Григорий Зиновьев, бывший тогда председателем Коминтерна, крайне эмоционально призвал мусульманский мир начать джихад против всех империй. В ответ раздались аплодисменты и выстрелы в воздух.

В 1921 году коммунистическая фракция в «Сарекат Ислам», включавшая членов, совершивших хадж в Мекку, потребовала на ежегодном съезде организации «совершить революцию в интересах угнетенного народа». О настроении на съезде можно судить по тому, что в рамках даже самой умеренной группы Агуса Салима постоянно подчеркивалось, что якобы Мухаммед проповедовал социализм за 12 сотен лет до Маркса. Салим осудил «двойственную душу» КПИ и выступил в защиту «чистой души “Сарекат Ислам”». Расцвет «чистой души» КПИ породил замечательную личность Мохаммада Мисбаха (1876–1926) или «Красного хаджу» («Хаджа» – значит «совершивший паломничество в Мекку»).

Совершавшиеся в различных частях света попытки создать политические организации, включавшие и исламистов, и коммунистов, терпели неудачи. Но иногда такие усилия порождали отдельных личностей, для которых подобный синтез был возможен: хаджа Мисбах был именно такой личностью. Он сыграл важную роль в антиколониальной борьбе и был сослан на Ириан (название Новой Гвинеи на Яве) вместе с арестованными членами КПИ в конце 1920‑х годов[179].

После раскола организации большинство ее членов перешли к радикалам. «Сарекат Ислам» продолжила свое существование, но перестала быть массовой организацией и через нескольких лет исчезла. Все больше ортодоксальных мусульман обретали сторонников в модернистских исламских организациях; незначительное их число перешло в «Нахдлатул Улама» (НУ), партию, основанную в 1926 году как противовес ортодоксальному модернистскому исламу и крайне критично настроенную по отношению к синкретичному суфизму.

Удивительно, что именно тропический ислам дал рождение тому, что позже стало крупнейшей коммунистической партией за пределами Китая и России. КПИ выросла, она организовала профсоюзы, руководила забастовками и создала целую издательскую сеть.

Тогда же, как и другие коммунистические партии, она приняла диктат Москвы, но в редких случаях, когда она получала полезный совет из столицы СССР, партия чаще всего принимала решение проигнорировать его. В 1927 году Москва предостерегала против преждевременного восстания на Яве, когда было очевидно, что местные условия были еще весьма неблагоприятными. КПИ пренебрегла предостережениями Москвы, подняв антиколониальное восстание. Народ был не готов к этому, и КПИ легко оказалась в изоляции. Примечательно, что две провинции – Бантен и Западная Суматра, – в которых восстание было особенно яростным, являлись самыми мусульманскими!

Месть голландцев была устрашающей, несколько сотен коммунистов и сочувствующих были расстреляны. Тринадцать тысяч индонезийцев были задержаны, шесть тысяч коммунистов оказались в заключении или были депортированы. В тюрьме лидеры КПИ решительно отказывались признать, что они совершили ошибку. Они страстно выступали против Тан Малаки, представителя Коминтерна, выступавшего против революционного восстания. Эта тема оставалась очень важной до 1965 года.

Вскоре на первый план вышло новое поколение – это было уверенное в своих силах, насмешливое, дерзкое и полное надежд. Все это отразилось в поэзии данного периода, один из главных представителей которой, Хайрил Анвар, самоучка, лингвист и представитель богемы, смог выразить дух эпохи. Анвару было всего двадцать семь лет, когда он умер, сраженный смертельным трио – тифом, туберкулезом и сифилисом, атаковавшими его одновременно. У него не было времени на религию. Его наследие включает короткую поэму «Рай»: «Как мать, и бабушка, и семь поколений до них, я хочу попасть в рай, в котором, как говорят “Джамия Ислам” и “Мухаммадья”, текут молочные реки. И тысячи гурий повсюду.

Но внутри меня насмешливый рассудочный голос говорит: “Ты когда‑нибудь высыхал, вымокнув в синем море? Коварные искушения, ждущие в каждом порту? И вообще, кто знает точно, что там есть гурии с голосами, глубокими и сильными, как у Нины, и глазами, блестящими, как у Яти?”»

 

25

Тропический ГУЛАГ

 

Каждую ночь на протяжении восьми лет заключенные острова Буру в Индонезии боролись с жестокостью, болезнями и наступающим безумием, рассказывая истории другим политзаключенным. Это поддерживало в них надежду. Слушая, пленники моментально забывали, где они находились и о тех, кто приговорил их к годам страданий. Рассказчиком был Прамудья Ананта Тур, интеллектуал, представитель левых сил и блестящий беллетрист. Заключенный в тюрьму после военного переворота в Джакарте в 1965 году, он провел 12 лет в аду под названием остров Буру – тропическая версия сибирского ГУЛАГа. Более 3000 ночей Прамудья заставлял себя и других пленных сосредотачиваться на другом мире, в котором вымысел ненавязчиво смешивался с историей.

Это не было его первым тюремным заключением, что дало возможность сравнить колониальные тюрьмы в настоящем и прошлом. Сомневаться не приходилось. Условия были качественно хуже, чем почти два десятилетия назад, когда в 1947–1949 годах он находился в заключении в Бакитдури. В те времена, после Второй мировой войны, он был активным участником революционноосвободительной борьбы против Нидерландов. Тюремные надзиратели в колониальный период, в отличие от своих преемников, не лишали его письменных принадлежностей, и именно в Бакитдури он написал свой первый роман «Беглец», шедевр из 170 страниц, блестящий по композиции и превосходящий по содержанию произведения Альбера Камю, с которым иногда сравнивали его западные критики.

Диктатура Сухарто лишила его свободы без объяснения причин и оправдания. Властям не нравились его идеи; многим хотелось, чтобы его ум навсегда угас, а часть из них хотела просто заткнуть ему рот. Он был самым выдающимся индонезийским романистом, известным в интеллектуальных кругах США и других стран. Они не осмелились казнить его, но надеялись, что тяжелые условия заключения поспособствуют в решении этой проблемы, подобно тому, как это происходило в фашистской Италии при Муссолини, когда тот приказал не казнить Антонио Грамши, а «прекратить работу его мозга». Было время, когда Прамудья был уверен, что уже никогда не покинет архипелаг живым.

В «Немом монологе» – впечатляющем рассказе о годах, проведенных им в тюрьме, – в скромной, сжатой прозе он описывает узаконенную жестокость нового режима. Старое грузовое судно, на котором его и еще 800 заключенных перевозили на Буру, напомнило ему о «кули на судне капитана Бонтеко, похищенных китайцах на судне Миченера, направлявшегося на Гавайи, и четырех миллионах африканцев, погруженных на британские и американские судна для перевозки через Атлантику». В те периоды, когда голландские власти чувствовали себя неуверенно и неуютно, они стремились использовать все возможные способы держать местное население в повиновении, например, зная об одержимости яванцев чистотой, голландцы препятствовали ее наведению, чтобы унизить заключенных и лишить их достоинства. Плавучая тюрьма нового режима была намного хуже: камеры пленников прилегали к уборной, и во время шторма эти два помещения превращались в одно. Постоянная жестокость и голод оставляли шанс на выживание лишь самым здоровым. Тур описывает меню заключенных:

 

«Вообразите диету из помоечных крыс, побегов папайи и банана, пиявок, насажанных перед едой на края пальмовых листьев. Даже Джей‑Пи, один из самых образованных заключенных, оказался вынужден есть ящериц сырыми и целиком, хотя вначале всегда отламывал им лапки. Он стал настоящим специалистом по ловле ящериц. Отрывая ящерицам лапки, он схватывал несчастное создание большим и указательным пальцами, запихивал ее себе в глотку и проглатывал целиком. Человеческая воля к защите от голода была уже сама по себе победой».

 

 

И все это время режим посылал проповедников и журналистов‑исламистов инспектировать умственное состояние заключенных и убеждать их стать верующими. Несмотря на всю безысходность и беспомощность их положения, мало кто из заключенных шел в этом направлении:

 

«Я не сомневался, что в этом году, как и в предыдущие, в начале месяца рамадан к моим товарищам и ко мне из свободного мира приедет какой‑нибудь религиозный деятель, чтобы читать лекции о важности поста, контроле над своим голодом и вообще желаниями. Представляете?!»

 

 

После пятнадцати лет, проведенных в тюрьмах этой страны, во время кампании за амнистию и при поддержке различных организаций на Западе удалось добиться освобождения Прамудьи, но оно было условным, поскольку он некоторое время находился под домашним арестом, а потом на долгое время дал подписку о невыезде. Он не мог давать интервью в прессе, его книги были запрещены и формально запрещены до сих пор, хотя закон уже не имеет силы. Однако теперь он снова получил возможность писать.

Различные художественные приемы, которые он опробовал на политзаключенных в отчаянные времена на Буру, стали широко признанной тетралогией романов, известной как тетралогия Буру. Первый из них, «Мир человеческий», был опубликован в 1980 году и держался в списке бестселлеров в течение десяти месяцев, вскоре за ним последовал следующий роман «Сын всех народов». Он тоже стал бестселлером. Любопытно, что эти книги были изданы до того, как они были запрещены, и впоследствии продавались на «черном рынке». Именно так тысячи индонезийских граждан приветствовали возвращение к литературной жизни своего самого прославленного диссидента. Действие романов – отчасти социально‑реалистических, отчасти исторических происходило в колониальный период. Вдохновителем автору служила фигура легендарного Тирто Ади Сурио, отца индонезийской национальной журналистики. Но на большинство читателей, вынужденных в сложившейся политической ситуации подавлять собственные мысли, масштаб и глубина работы произвели драматический эффект. Тур писал о прошлом, но большая часть из того, что он писал, резонировала с настоящим. Он задал запретный вопрос: был ли Сухарто и новый режим продолжением колониального[180]?

Когда книги были запрещены в 1981 году, один из издателей был отправлен в тюрьму на три месяца. «Империалисты второй волны» при новом режиме объяснили запрет, обвинив Тура в «распространении марксистско‑ленинских идей», но из‑за его «незаурядных способностей к конспирации» им было трудно привести конкретные доказательства его «преступления».

Возможно, их обеспокоило содержание разговора между двумя офицерами колониальной полиции в романе «Стеклянный дом», разговора, который, наверное, частенько велся во многих правительственных офисах в период правления Сухарто.

В этом романе англичанин говорит: «Вы всегда старались вести себя как ответственный и рациональный человек. Кажется, вы хотите попытаться не вести себя по‑колониальному. Чувствую, что вы начинаете уставать и вам надоедает эта колониальная тюрьма. Я могу понять тот внутренний конфликт, который вы переживаете сейчас».

– Спасибо, Менир. Возможно, именно поэтому вы предпочитаете Америку? Здесь Вы не так уж ошибаетесь.

– Но в Америке тоже существует угнетение.

– Не так уж много. Хотя там и притесняют свободу, но ведь еще есть и свобода не быть угнетенным. Здесь же существует только свобода угнетения. Здесь нет свободы не быть угнетенным.

Кто бы мог подумать, что он, стоящий так близко к Его Превосходительству генерал‑губернатору, так заговорит?

 

Как же могла Индонезия, после получения независимости, дойти до того, что ее военные правители превзошли в жестокости репрессий голландцев? Почему народ, который так храбро сражался с голландцами, японцами и затем снова с голландцами, смирился с наглостью, алчностью, грабительством и кровопролитием, навязанными ему собственной армией? Почему он смирился с вымогательством, усугубившим его несчастья? У него не было выбора. Некоторые доверились Сухарто, другие – Аллаху, а остальные все еще верили Д.Н. Айдиту и КПИ. Поскольку Аллах не так легко доступен и его последователи на острове входили в различные организации, бедняки и в городе, и в деревне зависели от объединенных сил национализма и коммунизма, защищавших их и удовлетворявших их чаяния.

Если первая половина XX века была эпохой войн и революций, вторая половина характеризуется ростом национализма, исчезновением глобальных европейских империй, «холодной войной» и вооруженными конфликтами в «горячих точках», которые велись США против Советского Союза и Китая, а позднее вместе с Китаем против Советского Союза. Это был сложный мир, со свойственными ему противоречиями на каждом уровне: политическом, экономическом и идеологическом. И прежде всего это был мир, в котором люди все еще верили в возможность изменений. На каждом континенте были «политические организации, стремившиеся к революции. Победа революции на Кубе и вдохновила, и ограничила революционно‑освободительный процесс в Латинской Америке: враг стал сверхбдительным.

Китайский триумф 1949 года, победы Вьетнама в 1945 и 1954 годах, к которым можно добавить восстание Хук на Филиппинах, коммунистическое восстание в Малайе, разгром голландцев на Яве установили новое соотношение сил в Азии. Чтобы помешать Корейскому полуострову последовать путем КНР, потребовалась позорная трехлетняя война, которую США вели под знаменем Организации Объединенных Наций. Предотвращение триумфа коммунистов во Вьетнаме означало оккупацию США Южного Вьетнама и пятнадцатилетнюю войну, которую они проиграли, – что было первым настоящим поражением в их истории, не считая сожжение Белого дома и всего Вашингтона британцами в 1812 году.

Пока это все продолжалось, США и Советский Союз были поглощены защитой своих собственных интересов, для новых независимых государств – Индии, Египта, Алжира, Индонезии, Танзании – освободилось пространство для ведения двойной игры: противостояния друг другу и охраны своей независимости. Для многих националистических лидеров это стало непременным условием их антиимпериализма, который они строили с опорой на свои собственные коммунистические партии – аналоги компартий в Москве и Пекине. Интенсивность репрессий, к которым они прибегали, различалась в зависимости от местных условий и традиций.

В Индонезии, после бурной интерлюдии, включавшей серьезное восстание при поддержке КПИ против националистического режима в Мадиуне в 1948 году, Сукарно решил, что будет благоразумно включить КПИ в альянс, правящий страной. Его собственная позиция казалась непоколебимой, и Сукарно решил, что КПИ, находясь внутри объединенного Национального фронта (НАСАКОМ), перейдет из оппозиции, позволив ему использовать свое влияние для контроля над воинскими частями страны. Это был типично бонапартистский расчет, который наверняка сработал бы, если бы не события сентября 1965 года.

Вашингтон был встревожен таким альянсом, и он привел в состояние боевой готовности своих представителей в Индонезии. США уже вели боевые действия во Вьетнаме и были действительно обеспокоены возможностью прихода к власти КПИ после смерти Сукарно. В 1962 году США пережили свою первую неудачу во Вьетнаме, когда силы коммунистов атаковали и уничтожили превосходящие силы США и Южного Вьетнама около деревни Ап‑Бак. В советской и китайской печати эта победа приветствовалась как знак уязвимости Вашингтона. В Индонезии и националистическая, и коммунистическая пресса также сообщали о данном событии и его влиянии на Индокитай. Конфликт начался в высших эшелонах военных служб Индонезии.

Ко всему добавился и де‑факто разрыв между Китаем и Советским Союзом. На первый взгляд китайцы заняли непримиримую позицию, осуждая советских коммунистов за доктрину «мирного сосуществования» с США. Коммунистические партии раскололись на просоветские и прокитайские, некоторые пытались остаться нейтральными, как сделали‑компартии Кубы, Кореи и Вьетнама.

Лидеры КПИ сделали свой выбор в пользу Китая, и Д.Н. Айдит стал регулярно посещать Пекин, где его принимали с почестями, которые обычно оказывают главе государства. Ирония заключалась в том, что, пока КПИ поддерживала Китай в международных делах, ее внутренняя политика в действительности была целиком хрущевской – осторожной и реформистской, – действия КПИ полностью одобрялись Пекином, находящимся в хороших отношениях с Индонезией Сукарно. Таким образом, у них не было желания опрокинуть режим. Лидеры КПИ также были в курсе, что партия серьезно пострадала после восстаний 1927 и 1948 годов. Их собственные нужды совпадали с интересами Пекина, и на витиеватом жаргоне того периода Айдит объяснял, что «Индонезийская революция на данном этапе по характеру не социалистическая или пролетарская, а буржуазнодемократическая» и что задача КПИ заключается в «борьбе за лидерство». Что это должно было означать, он разъяснил в Школе передовых исследований ЦК Коммунистической партии Китая 2 сентября 1963 года:

 

«Союз с национальной буржуазией был заключен. Национальная буржуазия начинает возвращаться на сторону революции. Сейчас вот уже на протяжении почти десяти лет мы сотрудничаем с индонезийской буржуазией, и все это время революционные силы скорее развивались, а не ослабевали, тогда как реакционные – терпели неудачу за неудачей»[181].

 

 

Если бы Айдит был редактором марксистского издания, эти заблуждения были бы быстро забыты и похоронены, но этого не случилось, так как в одном важном отношении его оценка была поразительно точна.

Легитимность, которой пользовались индонезийские коммунисты, привела к феноменальному росту количества членов партии и ее влияния. Айдит обращался к Центральному Комитету КПК как лидер крупнейшей политической партии Индонезии и крупнейшей коммунистической партии в капиталистическом мире. В КПИ состояло 3 миллиона членов и более 10 миллионов сочувствующих сторонников, состоящих в различных массовых организациях, включая профсоюзы. Она обладала впечатляющей сетью журналов, влияние которых простиралось далеко за пределы КПИ. Айдита, Лукмана и других ветеранов КПИ можно простить за излишнюю привязанность к комфорту и респектабельности, обретенным через сделку с Сукарно. Все они отбыли тюремные сроки и потеряли своих соратников во время сопротивления голландцам и японцам. Теперь они находились у власти, и их присутствие дало возможность правительству Сукарно провести, во‑первых, аграрную реформу, а во‑вторых, установить распределение урожая в 1960–1961 годах. Тогда бюрократы, хаджи и военные постоянно блокировали осуществление законов, которые принимала КПИ, чтобы прорваться сквозь их ряды при помощи так называемых «односторонних акций». Ответ реакционеров был настолько жестоким (сельских активистов, проводящих реформы, систематически убивали), что Айдиту пришлось прекратить кампанию.

Некоторые из действий Айдита, очевидно, основывались на предположении, что время работает на него. Лидер КПИ полагался на биологическую неизбежность, которая рано или поздно убрала бы Бунг‑Карно с политической сцены, и пришел бы черед КПИ, которая начала бы серьезные изменения. Другие лидеры КПИ были менее оптимистичны, хорошо зная, что именно протекция Сукарно дала им возможность выжить и вырасти как политическим лидерам. С трудом представляли себе, как они будут справляться после его смерти. Казалось, они забыли элементарные законы революции и питали непростительные иллюзии, приведшие их сторонников к недооценке врага. Не собираясь готовить революцию, как утверждалось позднее, КПИ была совсем не готова к тому обороту, который приняли события, и поэтому не смогла политически вооружить своих сторонников (не говоря уже о другом вооружении) для конфронтации с государством. На языке марксизма, они были виновны в одном из самых страшных грехов для коммунистов: они переоценили индивида (Сукарно) и недооценили власть института, поддерживающего государство (армии).

В отличие от пакистанского или индийского аналога индонезийская армия отражала различные колониальные и националистические традиции архипелага. Большинство офицерского корпуса ПЕТА (Добровольческая армия защитников отечества), «вспомогательной» армии, сформированной японцами в 1943 году на Яве и Бали, участвовало в Августовской революции 1945 года – примерно 80 % наличного состава армии, 10 % составляли наемные голландские колониальные военные части, и 5 % составляли выпускники специальной Военной академии, расположенной на Яве в 1940 году, после оккупации Нидерландов нацистами. Таким образом, офицерский корпус включал националистов поколения 1945 года, но их командирами были те, кто сражался вместе голландцами против националистов, в частности генералы Насутион и Сухарто, активно сотрудничал с японцами в ПЕТА и, самое главное, проходил обучение в Соединенных Штатах.

Еще одной чисто индонезийской особенностью был тот факт, что в 1945–1965 годах мятежи, попытки переворота, военной диктатуры, региональные восстания проходили под руководством ветеранов революции 1945 года. В результате в армии появилось убеждение, что большинство гражданских политиков (не считая Сукарно, которым большинство офицеров восхищалось как отцом‑основателем новой республики) ничтожные, погрязшие в коррупции люди. Весь генералитет был настроен враждебно по отношению к дружбе Сукарно с Пекином и его союзу с КПИ. Отчасти это была националистическая враждебность, которая была характерна для колониального периода. Но в основном это был антикоммунизм времен «холодной войны». Едва ли было секретом, что большинство генералов, грубо выражаясь, мечтали схватить КПИ за яйца. Большинство, однако, не все. Это была типично азиатская ирония: генерал Парман, глава военной разведки, убитый 1 октября 1965 года, являлся младшим братом Сакирмана, члена Политбюро КПИ.

30 сентября 1965 года группа военных, возглавляемая в основном полковниками и майорами, организовала подпольный «Совет генералов», который одобрил попытку проведения «упреждающего удара» по КПП. Подполковник Унтунг, не входивший в эту организацию, подготовил контрзаговор, заявив, что высшее военное командование, поддерживаемое ЦРУ, готовит переворот с целью свержения Сукарно, уничтожения партий левого толка и установления военной диктатуры. Люди Унтунга быстро арестовали шестерых генералов, участников заговора против КПИ.

Унтунг командовал батальоном президентской гвардии. Трое генералов были убиты во время ареста, так как они оказали вооруженное сопротивление, другие трое – казнены на воздушной базе Халим, причем все еще не известно, кем, возможно, военными с воздушной базы. Когда Бенедикт Андерсон недавно говорил с главным сержантом Бунгкусом, который состоял в команде заговорщиков Унтунга, он узнал, что был дан приказ об аресте, но не убийстве генералов и что генерал, которого арестовывал он, сдался без кровопролития. На воздушной базе он передал его каким‑то другим военным, принадлежность которых к какому‑либо подразделению он затруднялся определить[182].

Те, кто утверждал, что попытка Унтунга захватить власть являлась умышленной провокацией, направленной на уничтожение и Сукарно, и КПИ, были объявлены фантазерами, но последовавшие откровения ЦРУ прояснили, что и оно, и британская разведка были замешаны в этом деле. Предполагалось, что Сухарто был информирован о планах Унтунга, но ничего не сделал, чтобы помешать заговорщикам, ходили слухи, что его осведомителем был полковник А. Аатиф, который был арестован, но у него никогда не брали показания. Удивительно, Аатиф не был казнен, вероятно, потому, что он был близком другом семьи Сухарто, особенно миссис Сухарто. Его ранили штыком, в него стреляли во время ареста, но он не погиб, и, проведя 13 лет в тюрьме, где содержался в ужасных условиях, выжил и рассказал свою историю. В своих мемуарах, опубликованных после свержения Сухарто, он настаивает на том, что Сухарто был хорошо осведомлен им самим о планировавшемся перевороте. Если это так, то совершенно ясно, что будущий диктатор не предупредил остальных генералов, дав тем погибнуть, а затем использовал 30 сентября, чтобы истребить восставших левых и отстранить Сукарно от власти[183].

Остается мало сомнений в том, что воспользовался событиями 30 сентября (как и 11 сентября 2001 года) сам народ, которого данные события должны были ослабить. Все имеющиеся сейчас доказательства говорят о том, что Унтунг и его коллеги работали на американскую и британскую разведки или были ими одурачены и втянуты в убийства старших генералов, враждебных по отношению к КПИ, но не готовых свергнуть Сукарно.

Как и в Чили несколько лет спустя, ЦРУ решило устранить любого генерала, несогласного свергнуть Сальвадора Альенде, именно поэтому генерал Шнейдер был освобожден от его обязанностей. Сухарто и Пиночет были кровными братьями, вскормленными одними хозяевами и публично поддерживаемыми Никсоном, Рейганом и миссис Тэтчер.

В событиях 30 сентября 1965 года было нечто странное. Унтунг открыто отвергал поддержку толпы и не призывал к народным выступлениям, что было необъяснимо, если учесть, что его целью была защита Сукарно. Еще непонятней было одно из первых публичных заявлений Унтунга: он объявил о понижена в звании всех офицеров выше его рангом. Нижестоящие офицеры и сторонники Унтунга должны были получить повышение. Трудно представить политику, которая еще скорее бы объединила всех старших офицеров против него. Было ли это просто глупостью или точным расчетом ЦРУ?

Через несколько месяцев после индонезийской резни Джеймс Рестон великолепно написал о новом режиме в статье, озаглавленной «Вспышка света в Азии», и предположил, что:

«Вашингтон был осторожен, не желая заявлять о влиянии на изменения в одном самых населенных регионов в мире, но это не означает, что Вашингтон не причастен к этому. Было гораздо больше контактов между антикоммунистическими силами в этой стране и по крайней мере одним высокопоставленным должностным лицом в Вашингтоне и до, и во время индонезийской резни, чем это обычно представляется»[184].

События, происходящие до 30 сентября, остаются отчасти тайной, но ясно, что мятеж был управляем. В этом же году до сентябрьских событий британский посол сэр Эндрю Гилкрист отправил домой послание, содержащее интересное предложение: «Я никогда не скрывал от вас, что убежден: небольшая перестрелка в Индонезии была бы необходимым вступлением перед эффективными изменениями». Двумя годами ранее в меморандуме ЦРУ, датированном 1962 годом, было заявлено, что президент Кеннеди и британский премьер‑министр Гарольд Макмиллан «пришли к соглашению ликвидировать президента Сукарно по возможности быстрее, в зависимости от ситуации и имеющихся возможностей»[185].

Какова бы ни была политическая слабость лидеров КПИ, можно с уверенностью утверждать, что, если бы Айдит и Лукман являлись вдохновителями Унтунга, ситуация не выглядела бы такой непродуманной. КПИ подготовила бы восстания на Яве, Бали и Суматре, и вооружила своих сторонников, вместо того чтобы пассивно наблюдать, как их убивают, словно жертвенных ягнят[186].

Генерал Сухарто, получивший карт‑бланш, мобилизовал армию и за 24 часа взял ситуацию под контроль. С первой же недели армия настаивала на том, что события 30 сентября были спланированы и выполнялись КПИ, но никаких серьезных доказательств предоставлено не было. Д.Н. Айдит был арестован в деревне, где скрывался, и казнен. Свидетельские показания, полученные под пыткой, от Ньоно, профсоюзного и коммунистического лидера, были крайне противоречивыми. Он также был казнен. Тогда Сухарто и его коллеги‑военные отдали приказ об уничтожении остальных лидеров КПИ и приступили к полномасштабному погрому индонезийских левых. По всему архипелагу были созданы т. н. исламские комитеты бдительности, молодые волонтеры из радикального крыла «Нахдлатул Улама» объявили джихад «красным дьяволам». С октября 1965 года до января 1966 года Индонезия утопала в крови, ужасная резня произошла в Хинду (Бали). «Маленькая перестрелка» действительно имела место, доведя культуру страны до одичания и создав гигантский вакуум в ее политической жизни. Почти в каждом регионе армия спровоцировала безжалостную резню.

Большинство СМИ в США и Австралии были не слишком озабочены массовыми убийствами. Да и зачем, если их дело – пожинать плоды? Даже напротив, ЦРУ даже не пытались скрыть масштабы произошедшего. В секретном документе записано следующее:

 

«Говоря о количестве убитых, резня коммунистов в Индонезии стоит в ряду самых страшных массовых убийств XX века, вместе с советскими чистками 1930‑х годов, нацистскими массовыми убийствами времен Второй мировой войны и «кровавой баней» маоистов начала 1950‑х годов.

В этом отношении индонезийский переворот, несомненно, одно самых значительных событий XX века, по крайней мере, более значительное, чем многие любые другие события, получившие гораздо более всестороннее освещение»[187].

 

 

Грубо говоря, потери среди гражданского населения в Хиросиме, Нагасаки и Корее в 1945–1953 годах были одинаково ужасающими – оценка была точной, за исключением одного важного фактора. Управление более чем поскромничало о своей роли в деле. В 1958 году румынский эмигрант Гай Паукер, консультант ЦРУ, советник Совета национальной безопасности и преподаватель университета Беркли, предложил усилить индонезийскую армию и использовать ее в качестве поставщика экономической, а также военной помощи. Он описывал офицеров как людей с «высокими лидерством, патриотизмом и преданностью нравственным идеалам», которым можно было доверить «нанести удар и произвести чистку родного дома, а затем посвятить себя вновь более высоким целям». Паукер, умерший в 2002 году, до недавнего времени характеризовался коллегами, в частности одним из американских академиков, как «настоящий подонок и оппортунист». Но тогда его совет был воспринят абсолютно серьезно, и три монстра американской империи – Пентагон, ЦРУ, Разведывательное управление Министерства обороны США – рекомендовали генералу Сухарто быть дерзким, кровавым и решительным[188].

«Возможно, мои руки в крови, но это не так уж плохо. Бывают времена, когда вам необходимо нанести в решающий момент тяжелый удар». Об этом Роберт Джей Мартенс, бывший «офицер‑политик» при посольстве США в Индонезии, рассказал внештатному журналисту Кэти Кадэйн о том, как дипломаты США и офицеры ЦРУ передали около 5000 имен карателям индонезийской армии в 1965 году, а потом проверяли, убиты ли или арестованы те лица, которые были указаны в данном списке[189].

Последствия непрерывных репрессий в отношении индонезийских левых потрясли страну политически, экономически и психологически. До 1965 года политическая культура Индонезии с грехом пополам существовала. Даже после того, как Сукарно распустил парламент, дебаты и дискуссии не прекращались. Новый режим не запрещал политику, если она была строго официальной.

А как обстояли дела с экономикой? Ответ дан в тюремных записках Прамудьи Ананта Тура:

«К 1965 году, когда Сукарно был свергнут, появилась новая конкурентоспособная сила в виде многонационального капитала, нашедшая в Индонезии источник сырья, дешевой рабочей силы и широкого рынка сбыта. Это был рычаг, который использовал Сукарно, но даже он, мечтавший об Индонезии, обладающей политическим суверенитетом, экономической независимостью и культурной целостностью, не был способен контролировать многонациональный капитал»[190].

 

Как и КПИ, многонациональный капитал набросился на Яву, как голодный хищник. Сухарто и толпа, поддерживающая новый режим, были счастливы жить за его счет. Но высотные здания, вскоре закрывшие горизонт в Джакарте, не могли залечить глубокую травму, от которой все еще страдала страна. Призраки убитых коммунистов, политзаключенных, семьи выживших, немногие ссыльные, которым удалось бежать за границу, малочисленные интеллектуалы, чувствовавшие вину за то, что существуют, и настоящие виновники, совершившие убийства, – все они способствовали усилению эскапистских[191] фантазии о новом режиме, держащимся на западном капитализме и здешнем страхе, который Бенедикт Андерсон позднее окрестил «гнилой режим»[192].

Семья экзарха[193] и его ближайшее окружение богатели день ото дня. Политические чистки 1965–1966 годов создали фундамент для систематической деполитизации страны. Политика строго контролировалась, и граждане были напуганы.

Сухарто регулярно «переизбирался подавляющим большинством голосов». В «Нью‑Йорк Таймс» было подчеркнуто, что никаких серьезных нарушений избирательного процесса в Индонезии не зафиксировано. Большинство инакомыслящих были в тюрьме, и только изредка их слова мелькали в прессе. Следующая беседа на Буру в 1978 году между журналистом из Джакарты и Прамудьей Ананта Туром была если и не типичной для того времени, то весьма поучительной. Стремление разделить политику и культуру было почти безрассудным:

 

Журналист:  Вы все еще верите, что литература не может быть отделена от политики?

Прамудья:  Так же как политика не может быть отделена от жизни, а жизнь не может быть отделена от политики. Люди, считающие себя аполитичными, не отличаются от других, просто они ассимилированы течением политики. Это нормально. На протяжении истории литературные работы становились политическими и наоборот. Люди должны расширять свое понимание и принять тот факт, что политика и политические партии связаны со всем, что имеет отношение к власти. Пока человек остается социальным животным, он будет участвовать в общественной деятельности. Посмотрите на яванских литературных классиков, разве они не поддерживают структуру власти своего правительства? Я говорю о том, что политическая работа может также быть литературной.

Журналист:  Политика грязна?

Прамудья:  Есть грязная и чистая политика.

Журналист:  Вы хотите что‑либо сказать о десяти годах вашего заключения?

Прамудья:  Не десяти, а тринадцати. Я отношусь к этому периоду, длившемуся почти тринадцать лет, как к одному из следствий процесса национального становления.

Журналист: А ваши собственные чувства? Личные переживания?

Прамудья: Они не важны. Как индивид, я совершенно не важен в этом процессе.

Журналист:  Что если индонезийское общество не захочет принять вас обратно? Что вы думаете об этом?

Прамудья:  Очень просто – я всегда хотел уехать. Как однажды сказал Амир Пасарибу: «Лучше быть иностранцем за рубежом, чем чужим в своей собственной стране».

 

 

Пока Вашингтон был доволен, власть Сухарто оставалась практически неограниченной. А пока был доволен Вашингтон, довольны были также Лондон, Бонн и Канберра. Резня миллиона индонезийцев уже продемонстрировала то, что чувствительность западных политиков и ученых мужей из СМИ практически атрофировалась, почти все они понимали «необходимость маленькой перестрелки». Страна, закрытая для своего собственного народа, была всегда открыта для иностранного капитала. Сухарто гордился собой, потому что он, а не Сукарно принес экономическое процветание на архипелаг.

Теперь все находилось под его контролем: политика, экономика и армия. Официальная исламистская партия получала средства от государства, и несколько лет спустя Сухарто, который первоначально проявлял слабый интерес к религии, начал выставлять напоказ свою религиозность. Этот поворот не понравился ни «Нахдлатул Улама», ни «Мухаммадья». Никто не хотел, чтобы эта партия получила «монопольные права на ислам». «Нахдлатул Улама» ушла в оппозицию. После помощи в уничтожении КПИ лидеры «Нахдлатул Улама» решили, что они, и только они могли теперь заполнить политический вакуум в стране. Они начали проповедовать добродетель терпения. Теперь они поняли, что Сухарто предал их надежды. В 1975 году индонезийская армия была послана оккупировать Восточный Тимор, бывшую португальскую колонию, требовавшую независимости.

В 1974 году демократическая революция началась в Португалии, ветхая диктатура в Лиссабоне была свергнута. Одной из причин революции явились освободительные движения в Анголе, Мозамбике и Гвинее, сильно повлиявшие на молодых португальских офицеров и солдат. Либеральные военные, пришедшие к власти, твердо решили освободить колонии, во‑первых, в Африке, а потом и на Индонезийском архипелаге. Радикальное национально‑освободительное движение «Фрейтилин» начало вести борьбу в Восточном Тиморе, и было очевидно, что его поддерживало большинство тиморцев. В это время США был нанесен серьезный удар в виде триумфа «Вьетконга» в Сайгоне, поэтому меньше всего они хотели, чтобы в Восточном Тиморе победила партия левого толка. Сухарто и его генералы стали добровольными инструментами варварской стратегии Империи. Снова должна была пролиться кровь.

Треть населения острова погибла в результате массовых убийств, пыток и голода. Политики в Вашингтоне и Канберре почти не реагировали на зверства, происходящие в Восточном Тиморе. Репрессии здесь проводились по команде офицеров, на чьих руках еще не высохла кровь от убийства почти миллиона своих собственных граждан. На этот раз, чтобы оправдать уничтожение христиан, в Индонезии широко использовалась исламистская риторика, а в Восточном Тиморе католические иерархии говорили о необходимости вторжения на остров, чтобы освободить его от коммунистов, возглавлявшихся «Фрейтилином»[194].

При поддержке Запада Сухарто и его банде снова сошло с рук массовое убийство. У Вашингтона и Лондона не было претензий к преступному режиму в Индонезии. В те дни при защите интересов западных стран никто не призывал к гуманности. Но пришел день, когда толпы вновь начали собираться на улицах, а индонезийские генералы и их покровители в Вашингтоне столкнулись с выбором: вырезать еще один миллион индонезийцев для защиты власти коррумпированного лидера и его клана или нет? Ответ был «нет». «Холодная война» закончилась. Китай уже являлся динамично развивающимся капиталистическим государством. И всего лишь несколько пятен обезображивали «великое солнце» американской гегемонии. Вашингтон мог позволить себе быть великодушным. Сухарто разрешили свергнуть, а Австралию уполномочили послать войска под флагом ООН в Восточный Тимор с целью контролировать кровожадную индонезийскую милицию. Поражение в Восточном Тиморе заставило военных думать больше о том, как показать силу в своей стране.

Физическое уничтожение КПИ оставило гигантский вакуум в политической системе страны. После 1965 года исламисты решили, что станут частью «гнилого режима» и будут править в партнерстве с Сухарто, так же как КПИ в свое время с Сукарно. Теперь их время пришло.

Абдурахман Вахид был лидером «Нахдлатул У\ама» – партии исламистов, которая в свое время вывела на улицы членов молодежной лиги «Ансор» для того, чтобы они уничтожили тысячи «красных паразитов». Кстати, многие из убийц в итоге сошли с ума, не в силах жить с осознанием содеянного, кроме того, никто из них не получил вознаграждение, поскольку по своему характеру Сухарто явно не был склонен к распределению «хлебных» государственных должностей. Однажды внедренное в организацию насилие очень сложно искоренить. В конце концов, это – искусство, и оно может быть продано или использовано в интересах «гнилого режима» против новых врагов или во имя конфессионального террора. Однако головорезы, обученные убивать, редко нанимались государством надолго.

С уходом Сухарто настоящих альтернатив было немного. Вахид стал президентом, и пока он был у власти, стремился положить конец законодательному запрету марксизма и публично извинялся за антимарксистскую деятельность «Нахдлатул Улама». Возможно, он делал это не слишком усердно, но никакой другой политик больше этого не сделал. Президентство Вахида стоило ему оказанного народом доверия. На выборах 1999 года его партия получила третье место, проиграв Акбару Танджунгу и правящей при «гнилом режиме» партии «Голкар», созданной Сухарто. Несмотря на то что он был признан виновным в крупном мошенничестве и его апелляция была отклонена, Сухарто все еще отказывался покинуть пост главы партии «Голкар» и должность спикера парламента.

Кто должен был управлять страной? Кто, как не дочь Сукарно? За последние десятилетия Азия стала свидетелем замечательного явления: крупного и популярного политика убивали террориста, казнили или отстраняли от власти, однако спустя годы народ доказал, что не забыл его, избирая его жену или дочь на высокий государственный пост. В Азии среди политических лидеров было больше женщин, чем в любой другой части света: миссис Бандаранайке (Шри‑Ланка), Беназир Бхутто (Пакистан), Хасина Вазед, Халида Зия (Бангладеш), Аун Сан Су Чжи (Бирма) и теперь Мегавати Сукарнопутри в Индонезии.

Она также не выразила сожаления по поводу убийств левых политиков и членов КПИ, совершенных националистическими бандами правого крыла ее Националистической партии/Демократической партии Индонезии (ПНИ/ПДИ), особенно на Бали а 1965–1966 годах. Позднее она выступала за оккупацию Восточного Тимора. Если принять за критерий утверждение Мультатули, писателя колониального периода, что ключевая задача человека состоит в том, чтобы быть человечным, то придется признать, что в постсухартовской Индонезии было мало политиков, которых можно считать людьми. В основе власти по‑прежнему находится все та же армия, те же старшие офицеры и та же озверевшая военщина, снова ведущая войны против своего собственного народа в провинциях Ачех и Западная Папуа.

В этих условиях рост религиозных экстремистских организаций вряд ли можно назвать сюрпризом. Одна из таких групп – «Дарул Ислам» – обвиняется в участии в террористических акциях против немусульман, другая – «Джамия Исламия» – крошечная организация, однако вполне сравнимая с такими партиями, как «Нахдлатул Улама» или «Мухаммадья».

 

26

Безопасный остров

 

Остров Бали долгое время находился под влиянием индуизма. Такое положение сохраняется по сей день. Это уникально, поскольку Бали – единственный остров в архипелаге, сопротивлявшийся Корану, и единственный, где индуисты остаются подавляющим большинством. На протяжении веков он был и убежищем, и крепостью. Вскоре после того, как турки взяли Константинополь, индийская империя в Джокьякарте пала, и ее правящая династия вместе со всем двором, включая брахманов и ученых, музыкантов и танцоров, поэтов и певцов, бежали на Бали. В результате на острове существенно увеличилась каста брахманов. Некоторые балийские переселенцы с Явы могли быть мусульманами, но остров в целом оставался неисламским. Почему? Рассуждения об в высшей степени уникальной культуре острова, которая не смогла принять никаких нововведений – неправдоподобны. В конце концов, культура Ява не была такой уж уникальной, кроме того, точно такой же был ситуация и во всех внутренних районах доисламской Суматры. Тогда как же объяснить балийскую исключительность? Это была обычная комбинация географии, демографии, политики и торговли, плюс к несомненной военной доблести балийцев. В других местах региона распространение ислама происходило без насилия, сопротивление балийцев было бы подавлено, если бы не появление на острове европейцев.

В своем замечательном исследовании об острове Джеффри Робинсон продемонстрировал, как голландская колониальная администрация, крайне обеспокоенная подъемом коммунистического и национально‑освободительного движений в 1920‑х годах, начала процесс социального и культурного строительства на Бали[195]. Во имя «традиций» была восстановлена и укреплена власть старых правителей и духовных лиц, а также поддержана культурная и религиозная практика, ставшая мощной защитой интересов высших каст. Целью было максимальное получение прибыли при минимальных возможностях местного населения к сопротивлению. Все это обеспечивалось голландско‑брахманским сотрудничеством, охраняющим политический строй. Последствия были вполне тривиальными – массовое обнищание, безземелье, возмущение и насилие.

Присутствие голландцев стало образом жизни, сознательно охранявшим культурный и религиозный статус‑кво. Балийские раджи не испытывали неприязни к мусульманам при условии, что они не нарушали кастовых правил и обычаев. Множество мусульманских деревень на севере Бали сосуществовали с индуистским большинством населения.

Японская оккупация узаконила другую модель взаимоотношений: японцы поощряли низкие касты и националистически настроенную молодежь. Эти линии, разделяющие политическое общество острова, отчасти определяли политические альянсы до 1965 года, когда остров был потоплен в крови. К этому времени КПИ стал второй крупнейшей политической силой на Бали, и началась постепенная поляризация общества. Земельные реформы привели к классовому разделению. Религиозное лобби (мусульмане, христиане и индуисты) объединило усилия, чтобы настоять на освобождении религиозного землевладения от действия земельных реформ, в итоге появился Объединенный фронт иезуитов, мулл и брахманов. Это привело к неожиданным и зловещим последствиям. Богатые землевладельцы из улемов и хаджи под давлением КПИ довольно часто «даровали» излишек своих земель вакфам (исламские благотворительные фонды, поддерживать которые обязан каждый верующий мусульманин), принадлежавшим местным мечетям и медресе, и затем их назначали управляющими этими вакфами.

Установленные земельные владения знаменитого медресе в Гонторе (в те дни почти единственном, настаивавшем на каждодневном использовании арабского языка) выросли в десять раз за 1962–1965 годы. Левым было легко выступать против богатых хаджи или улемов, гораздо сложнее было критиковать эти религиозные установления, не получив ярлык гонителя ислама. Масса мусульман проголосовали бы в защиту мечетей и медресе, хотя не всегда бы поддержали отдельных улемов и хаджи. Таким образом, религиозные и земельные конфликты оказались тесно сплетенными.

За два года до массовой резни на Бали произошло стихийное бедствие: из Гунунг Агунг, вулкана, возвышающегося над островом, произошло извержение, в результате которого погибли более 25000 человек. И индуистские священники, и муллы увидели в этом событии проявление недовольства богов дерзостью человека, пытающегося изменить естественный порядок жизни на земле. Многие балийцы также увидели в этом дурное предзнаменование.

Массовые убийства в 1965 году на Бали были не просто результатом конфессиональных конфликтов, другими мотивами были возмущение земельной реформой и законами об издольщине, сложные общинные кодексы, социальные конфликты. Специальный корреспондент «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» писал о телах, лежащих на дорогах или сваленных в ямы, о реках, красных от крови, о полусожженных деревнях с перепуганными крестьянами, скрывающимися за своими полуразрушенными хижинами. Он описывал истерию и страх, заставившие некоторых индуистов, которых подозревали в принадлежности к КПИ, присоединиться к солдатам и добровольцам‑мусульманам и убивать коммунистов, чтобы доказать свою непричастность к компартии. Индуистские священники, обеспокоенные разрушительными последствиями политики КПИ, поддержали карателей. Они называли имена, приводили солдат к укрытиям коммунистов и оправдывали убийства, называя их жертвами, необходимыми для усмирения духов, разгневанных святотатством КПИ. За шесть месяцев было убито около миллиона человек, на Бали число погибших составило более 150000. Робинсон утверждает, что ключевая линия конфликта вела к революции; многие из тех, кто вступил в КПИ в 1950‑е годы, были националистами в 1940‑х годах и сражались против голландцев; их противники из Националистической партии (позднее объединенной Националистической партии и Демократической партии Индонезии) были коллаборационистами.

К концу декабря 1965 года более 70000 имен было стерто из полицейских списков; более 100 000 членов КП И не пострадали, но в то же время более 40 000 ждали казни. Не удовлетворенный размахом убийств, Сухарто послал своего любимого головореза, Сарво Эдхи, с отборными частями коммандос довести дело до конца. Что тот и сделал. К концу января 1966 года весь остров был полностью очищен. Население более чем дюжины балийских деревень сократилось наполовину в течение трехмесячного периода, а в Вашингтоне или Канберре не было никаких протестов. Руководители разведки в Вашингтоне и в Лондоне без сомнения поздравляли себя с хорошо сделанной работой. Повсюду в Европе царила тишина по этому поводу. Но Питер Д. Скотт – канадский дипломат, ученый и поэт – предупреждал о распространении «ветра убийств» в своем произведении «На пути в Джакарту: поэма о терроре»:

 

 

Но никто из нас не испытал

этот всепроникающий запах смерти,

те непроходимые реки полные трупов.

Потому ли, Роберт Лоуэлл,

даже тебе, пацифисту,

нечего сказать об этом?

И, мой добрый читатель,

позволь внимательно рассмотреть

причины, из‑за которых

ни тебе, ни мне

не по душе читать эти строки.

На крутом обрыве

мы видели, как молчаливая лавина

падает с лика горы,

первой почувствовавшей шепот

летящего ветра убийств.

 

 

Характерной особенностью этих убийств было то, что в основном они происходили в сельских местностях. Города были значительно более безопасными для жизни. В городе вы могли попасть в тюрьму, возможно, вас станут пытать, но вас не убьют. Это помогает объяснить, почему «Ансор», молодежная организация, связанная с «Нахдлатул Улама», сыграла в этих событиях такую важную роль, особенно после того, как «Нахдлатул Улама» стала партией традиционалистского ислама, преобладающего в деревнях на Яве. Это также объясняет, почему сторонники модернизации, особенно в городах, играли гораздо менее заметную роль, хотя сегодня именно из их рядов сегодня выходят экстремисты. «Ветер убийств» вернулся на Бали, чтобы отомстить.

Люди, обвиняемые в организации взрывов в двух барах на Бали 12 октября 2002 года, в результате которых погибло 183 человека, из которых 53 были австралийцами, являются членами местной исламистской организации, но, вопреки истерическим воплям Чейни, Буша и Рамсфилда в Вашингтоне, не имеют никаких серьезных связей с «Аль‑Каидой». Несмотря на сильное давление Вашингтона и Канберры, упрямый генерал Мангку Пастики, шеф полиции Бали, возглавлявший расследование, изначально отказывался допустить, что в данном случае существует связь с «Аль‑Каидой». Готовя репортаж с места происшествия, Бенедикт Андерсон сказал: «Находясь на Индонезии после взрывов на Бали 12 октября, можно узнать, что никто в частном разговоре и очень мало кто в официальной прессе принимает доктрину Вашингтона о том, что этот террористический акт спланирован «Аль‑Каидой»[196].

Это не останавливало западные СМИ, которые продолжали настаивать на причастности к теракту на Бали «Аль‑Каиды», в доказательство цитировались отчеты ФБР. Гораздо больше такого рода доказательств пришло из иного источника. «Здесь масса островов, – сказал бригадный генерал Джон Роса, заместитель директора по военным операциям генштаба США. – Есть ли здесь спокойные места, где можно было бы скрыться? Держу пари, что есть». Если это правда, неужели «Аль‑Каида» с охотой стала бы привлекать внимание мировой общественности к этому месту? В конце концов, их лидер Усама бен Ладен все еще в розыске, и ФБР мечтает найти его живым или мертвым.

После падения Сухарто в западной прессе мало говорилось об Индонезии. И только трагедия, связанная с унесенными жизнями белых людей, снова вывела страну на первый план в мировых новостях, однако характер новостей если не удивлял, то причинял боль. Дело было в том, что с 1998 года многие индонезийцы подвергались насилию, сходному с событиями 1965 года и вторжением в Восточный Тимор. Христианские и мусульманские экстремисты превратили молуккский город Амбон в пепелище, вызвав в памяти события в Бейруте, Грозном и Рамалле. На Борнео происходили столкновения между местными уроженцами дайяками и иммигрантами с острова Мадуре, при чем дайяков, преимущественно мусульман, поддерживали армейские части. Гражданская война началась на Суматре, в провинции Ачех, она длилась 26 лет и принесла большие человеческие жертвы и материальный ущерб. Различные группировки внутри армии были замешаны в финансировании, обучении и вооружении некоторых частных армий, которые в данный момент действуют в различных частях страны.

Сама индонезийская армия за много лет усовершенствовала способы пыток и убийств и была занята зверствами в Западном Папуа, сражаясь против крошечной освободительной организации, которая стремилась защитить свою страну от мародеров различных национальностей. В данном контексте взрывы на Бали вовсе не загадка. Они прекрасно вписываются в местный контекст.

Однако пиратство и гангстерство не ограничивались лишь Индонезией. 25 ноября 2002 года «Аустралиан дейли эйдж» опубликовала статью Мэттью Мура под заголовком «Связи “Аль‑Каиды” с взрывами на Бали установлены». В Индонезии руководитель полиции Генерал Пастика продолжал относиться с пренебрежением к этому и ему подобным репортажам. У него были люди. Они принадлежали «Джемаах Исламия» («Партия ислама»), созданной по модели пакистанской «Джамаат‑э‑Ислами». Ведущее духовное лицо «Джемаах Исламия» Абу Бакр Баазир был вдохновлен основателем «Джамаат‑э‑Ислами» Мауланой Маудуди. Но в то время как «Джамаат‑э‑Ислами» в Пакистане аккуратно отмежевалась от откровенных террористических групп, ее индонезийская копия была гораздо менее разборчива. Ее члены взяли на себя ответственность за взрывы церквей и некоторые других террористические акты. Вполне возможно, что они имели некие связи с представителями «Аль‑Каиды». В последней информации от индонезийских властей называлось имя местного священника Ханбали, находящегося в розыске за различные преступления, в том числе подозреваемого в организации взрывов на Бали. Откуда он получал деньги? Как обычно, в мире насилия и грязных денег ничего не ясно.

Индонезия долгое время удерживалась от наиболее жестоких конфессиональных конфликтов, которые были характерны для всех религий, исповедовавшихся в данном регионе. Очень вероятно, что террористические акты «Джемаах Исламия» были вызваны различными причинами, например протестами против использования Бали для секс‑туризма. Что могло действительно пострадать в результате таких действий, так это экономика острова, ибо более половины доходов Бали составляют доходы от туризма. Здесь есть дешевые и уютные номера, где можно переночевать и позавтракать, а есть и пятизвездочные гостиницы с номерами стоимостью 3000 долларов в сутки, предлагающие индивидуальные бассейны для каждого гостя и принимающие таких знаменитостей, как Мик Джаггер и Барбра Стрейзанд. Туристический имидж острова как мирного райского уголка никогда не соответствовал действительности, а теперь и вовсе был разбит вдребезги. Мотивы террористов остаются тайной, но ничто пока не указывает на их желание наказать Австралию. Пока обвиненные в связях с «Аль‑Каидой» и терроризмом бунтовали в концлагерях, австралийская политическая элита проникалась жалостью к себе, а ее лидеры старались поразить весь остальной мир, заявляя, что события 12 октября 2002 года были «11 сентября» в другой части света – Австралии, Новой Зеландии и близлежащих островов Тихого океана. Это удалось плохо. Вскоре из новостей в США и Европе исчезла информация о событиях на Бали. Но мог ли австралийский премьер‑министр Джон Ховард вообразить, что его страна получит шанс в борьбе за благосклонность Империи? «Для австралийской истории, – заявил он, – 12 октября 2002 года останется днем зла, слепо и с неописуемой жестокостью ударившим по молодым, мирно отдыхающим австралийцам. В этот траурный день мы вместе со всеми австралийцами и мировым сообществом скорбим по жертвам трагедии».

Во многих отношениях слово «терроризм» – слишком формальное и «стерильное» выражение для описания случившегося. То, что произошло, было варварским и жестоким массовым убийством без оправдания. Но в самой Индонезии событие было воспринято совершенно иначе. Это была лишь одна из трагедий на архипелаге, где происходили самые жестокие массовые убийства со времен геноцида евреев во время Второй мировой войны. А ведь никто из австралийских официальных лиц не осудил злодеяния, произошедшие в 1965 году.

Кто‑нибудь и когда‑нибудь в Канберре спрашивал о том, как Индонезия пришла к этому? Претензия на то, что мирные, ни в чем не повинные молодые австралийцы были варварски уничтожены, стало общим местом в СМИ этой страны и в ее политике. Но ведь Австралия была вовлечена в каждый крупный конфликт прошедшего века. Ее граждане были защитниками Британской империи (Первая и Вторая мировые войны) и США (войны в Корее, Вьетнаме, Афганистане и, без сомнения, Ираке). Так ли уж невиновна Австралия и ее граждане в злодеяниях, происшедших в Индонезии в 1965–1966 годах? Была ли она невиновна, когда участвовала в оккупации Восточного Тимора, когда австралийские журналисты, делавшие репортажи о жестокостях солдат, были схвачены и убиты головорезами Сухарто и Киссинджера? Политическая элита, правящая Австралией, безнадежно отстала не только от положения дел на международной арене, но даже от своих собственных граждан, за последние 25 лет их страна изменилась.

В это же время в Индонезии уже ничего не регулировалось. Колония была и оставалась лояльной экономическому курсу, диктуемому международными учреждениями. Совокупный результат политики, проводимой три последних десятилетия, можно теперь рассмотреть внимательно. Мы видим дезинтеграцию социальной, экономической и культурной структуры в Индонезии. Будущее неясно. Увы, но новые трагедии таятся на всех индонезийских островах.

В середине 1960‑х годов в ответ на недоброжелательные вопросы одного западного журналиста Сукарно, не выдержав, воскликнул:

«Я скажу вам, чем я горжусь. За двадцать лет я сделал из этой страны 7000 островов, от Сабанга до Мерауке, протянувшейся шире, чем Соединенные Штаты Америки, состоящей из народов с разной историей и культурой и говорящих на различных языках, Одну нацию! Теперь они все индонезийцы. Они все говорят на одном языке. Они думают и чувствуют, так же как и я, как индонезийцы, которые никогда не потерпят колониализма и империализма в какой угодно форме. Разве этим нельзя гордиться? Поймите, в жизни есть вещи поважнее, чем богатство! Такие, как вы, могут думать об успехе лишь в материальном смысле. Экономика – это все, о чем вы думаете»[197].

 

И как это верно!

 

 

Приложение

Исаак Дойтчер об Арабо‑израильской войне

 

В качестве вступления, не могли бы вы обобщить ваше видение Арабо‑израильской войны?

Война и «чудо» победы Израиля, на мой взгляд, не решило ни одной проблемы из тех, с которыми столкнулись Израиль и арабские государства. Наоборот, они усугубили все спорные вопросы и создали новые, еще более опасные. Они не повысили безопасность Израиля, но сделали его более уязвимым, чем раньше. Я убежден, что последний, победоносный триумф израильской армии однажды и не в столь отдаленном будущем, будет рассматриваться как катастрофа, в первую очередь для самого Израиля.

Давайте рассмотрим международный фон происходивших событий. Эту войну необходимо связать со всемирной борьбой за власть и идеологическими конфликтами, формирующими контекст. За эти последние годы американский империализм, а также силы, с ним связанные и им поддерживаемые, были втянуты в огромное политическое, идеологическое, экономическое и военное наступление на обширные территории Азии и Африки; в то время как силы, им противостоящие, в первую очередь Советский Союз, едва держали свои позиции или отступали.

Этот курс сложился из большой цепи случайностей: переворот в Гане, во время которого было свергнуто правительство Нкрумы; рост реакции в различных афро‑азиатских странах; кровавый триумф антикоммунизма в Индонезии, который был большой победой консервативных сил в Азии; эскалация американской войны во Вьетнаме; а также военный переворот правых в Греции. Арабо‑израильская война не была чем‑то отдельным, она заняла свое место в этом ряду событий. Общая ситуация в Азии нашла выражение в революционном брожении в различных частях Индии, радикализации политических настроений в арабских странах Залива, эффективной борьбе Национального фронта освобождения во Вьетнаме и росте недовольства во всем мире американской интервенцией. Продвижение американского империализма и консервативные выступления в духе «холодной войны» в Африке и Азии не могли не вызвать сопротивление, но оно увенчалось успехом только во Вьетнаме.

Продвижение американцев на Ближний Восток можно считать относительно недавним. Во время Суэцкой войны США все еще изображали «антиколониалистов», и этот трюк им удался при видимом согласии Советского Союза и отступлении британцев и французов. Логика американской политики была такой же, как и в конце 1940‑х годов, когда государство Израиль было в процессе становления. Пока американский правящий класс был заинтересован главным образом в вытеснении старых европейских колонизаторов из Африки и Азии, Белый дом играл роль оплота «антиколониализма». Но после разгрома старых колониальных империй США встревожились, поскольку в Африке и Азии образовался «вакуумом власти», который могли заполнить местные националистические или коммунистические силы, связанные с СССР. Антиколониализм американцев исчез, и началась полномасштабная экспансия Штатов на Ближний Восток. Это произошло в период между Суэцким кризисом и последней арабо‑израильской войной. Целью высадки американского десанта в Айване в 1958 году было сдерживание революционного подъема в этом регионе, особенно в Ираке. С тех пор США, без сомнения, до некоторой степени опираясь на советскую «оттепель», избегали открытого и прямого военного вмешательства в дела Ближнего Востока, что, впрочем, не делало американское присутствие в регионе менее реальным.

Тогда как бы вы охарактеризовали израильскую политику?

Израиль, конечно, действовал исходя из своих собственных мотивов, не считаясь только с интересами американцев. То, что большая часть самих израильтян верит в арабскую угрозу, не подлежит сомнению. То, что заявления некоторых «кровожадных» арабов о том, что «Израиль будет стерт с лица земли», пугают израильтян, – очевидно. Преследуемые памятью об еврейской трагедии в Европе, израильтяне чувствовали себя в изоляции и в окружении «несметных полчищ» из враждебного арабского мира. Для их собственных пропагандистов не было ничего легче, используя словесные угрозы арабов, сыграть на страхе перед еще одним «окончательным решением», угрожающим евреям, но на этот раз в Азии. Используя библейские мифы и все древние религиозно‑национальные символы еврейской истории, пропагандисты разжигали высокомерие, фанатизм и помешательство на воинственности, которые привели к захвату израильтянами арабских земель. За всем этим неистовством и заносчивостью присутствует подавленное чувство вины израильтян перед арабами, чувство того, что арабы никогда не забудут или не простят удары, нанесенные им Израилем: захват их земель, миллионы беженцев, постоянные военные поражения и унижения. Наполовину обезумевшие от страха мести со стороны арабов, израильтяне, подавляющим большинством голосов приняли «доктрину», лежащую вне правительственной политики, о том, что безопасность Израиля лежит в периодически проводимых военных действиях против арабских стран, что должно ослабить их настолько, что они утратят способность к сопротивлению.

Но независимо от своих мотивов и страхов, израильтяне не являются независимой силой. Причины зависимости Израиля до некоторой степени «встроены» в два последние десятилетия их истории. Все израильские правительства сделали ставку на «западную ориентацию», одного этого уже было достаточно для превращения Израиля в западный аванпост на Ближнем Востоке, а значит, для вовлечения его в большой конфликт между империализмом (или неоколониализмом) и освободительной борьбой арабских народов. На карту были поставлены и другие факторы. Слабое экономическое развитие Израиля зависело от финансовой помощи крупных сионистских организаций, особенно американских. Эти пожертвования стали проклятием для нового государства, поскольку они давали его правительству возможность управлять балансом платежей путем, невозможным в любой другой стране, без вступления в торговые отношения со своими соседями. Это деформировало экономическую структуру Израиля, способствуя росту непроизводственного сектора, а также и жизненного стандарта, не соотносимого с производительностью и прибылью страны. Израиль в действительности живет совсем не по средствам. На протяжении многих лет около половины израильского продовольствия импортировалось с Запада. Пока американская администрация освобождает от налогов прибыль, помеченную как пожертвования Израилю, Вашингтон контролирует средства, от которых напрямую зависит экономика Израиля. Вашингтон в любой момент может нанести удар Израилю, отменив освобождение пожертвований от налогов (даже если это приведет к потере голосов евреев на выборах). Угроза такой санкции, о которой никто не говорит, но все имеют в виду, является достаточным условием строгого равнения израильской политики на США.

Несколько лет назад, когда я посещал Израиль, крупный израильский чиновник привел мне перечень заводов, которые было невозможно построить из‑за возражений американцев: среди них были сталелитейные заводы, производящие сельскохозяйственную технику. С другой стороны, был список фактически ненужных фабрик, производящих фантастическое количество пластиковой кухонной утвари, игрушек и т. д. Кроме того, никакая израильская администрация не могла серьезно подумать о жизненно важной, долгосрочной потребности в торговле и тесных экономических связях с арабскими соседями и об улучшении экономических отношений с СССР и Восточной Европой.

Такая экономическая зависимость нанесла ущерб и внутренней политике Израиля, и культуре. Америка – самый крупный иностранный инвестор, действующий в Святой земле. Богатый американский еврей, бизнесмен, мирно проживающий среди своих нееврейских коллег и друзей в Нью‑Йорке, Филадельфии или Детройте, в душе очень горд быть членом избранного народа, в Израиле он использует свое влияние в пользу религиозного обскурантизма и реакции. Ревностный верующий, он враждебно смотрит даже на «мягкий социализм» «Хистадрута» и кибуци и натягивает поводья, укрощая его. Прежде всего, он помогает раввинам поддерживать влияние на принятие законов и большинство образовательных учреждений и соответственно их элитарность.

«Холодная война» дала импульс реакционным течениям и углубила арабо‑израильский конфликт. Израиль был ярым приверженцем антикоммунизма. Действительно, политика Сталина, вспышки антисемитизма в СССР, антиеврейская составляющая в процессах Слански, Райка и Костова, проходящих в странах соцлагеря, поддержка даже самых иррациональных форм арабского национализма со стороны СССР – все это вносило свой вклад в формирование политической позиции Израиля. Однако не следует забывать, что Сталин был «крестным отцом» Израиля, что именно по его приказу туда были доставлены боеприпасы, с которыми евреи сражались за создание своего национального государства в 1947–1948 годах, и что в ООН Советский Союз первым проголосовал за признание государства Израиль. Можно спорить о том, что изменение позиции Сталина по отношению к Израилю было следствием реакции на прозападную ориентацию его лидеров. После смерти Сталина в отношениях СССР – Израиль данная расстановка сил сохранялась.

Непримиримая враждебность по отношению к надеждам арабов на освобождение от Запада стала аксиомой израильской политики. Отсюда и роль, сыгранная Израилем в 1956 году в Суэцкой войне. Социал‑демократические министры Израиля точно так же, как и сторонники колониализма в западных странах, настаивали на «соблюдении государственных интересов», делая все возможное, чтобы арабы оставались отсталыми и разобщенными. Израиль искусно стравливал консервативные силы и республиканские и национально‑освободительные движения в арабских странах. Ранее, когда казалось, что король Хусейн мог потерять престол в результате республиканского восстания или переворота, правительство мистера Эшкола, если бы не завязло в «насеровском перевороте», не постеснялось бы направить израильские войска в Иорданию – маршем на Амман. Прелюдией к событиям конца июня стала враждебность Израиля по отношению к новому режиму в Сирии, который был осужден как «насеровский» или даже «ультранасеровский» (поскольку сирийское правительство показалось лидерам Израиля даже более леворадикальным, чем египетское).

Действительно ли Израиль планировал атаковать Сирию в мае, как полагали в советских разведывательных службах, и Москва предостерегла Насера? Этого мы не знаем. Известно только, что при советской поддержке Насер отдал приказ о мобилизации и концентрации войск на границе Синайского полуострова. Если Израиль имел такой план, ход Насера мог отложить атаку израильской армии на несколько недель.

Если Израиль не имел такого плана, поведение Насера придало «сирийской угрозе» правдоподобный характер, который любые арабские угрозы имели в глазах Израиля. В любом случае правители Израиля были вполне уверены, что их агрессивность в отношении Сирии или Египта вызовет симпатии Запада и принесет им награду. Этот расчет лежал в основе их решения нанести 5 июня превентивный удар.

Они были абсолютно уверены в американской, и до некоторой степени британской, моральной, политической и экономической поддержке. Израиль знал, что, независимо от того как далеко он зайдет в атаках на арабские страны, он может рассчитывать на американскую дипломатическую защиту или по крайней мере на снисхождение США. И он не ошибся. Белый дом и Пентагон не могли не оценить тех, кто по своим собственным причинам подавлял арабских врагов американского неоколониализма. Генерал Даян действовал на Ближнем Востоке так же, как маршал Кай, и, казалось, выполнял работу с поразительной скоростью, эффективностью и тщательностью. Он был, да и остается, гораздо более дешевым и покладистым союзником Запада, чем Кай.

 

Не могли бы мы теперь поговорить об арабской точке зрения и том, как действовали арабы накануне кризиса?

Поведение арабской стороны, особенно колебания и метания Насера накануне «эпохи противостояния», представляет действительно разительный контраст по сравнению с израильской решительностью и почти несдерживаемой агрессивностью. Выдвинув при поддержке СССР свои войска к границам Синайского полуострова и даже приведя в состоянии боевой готовности ракеты русского производства, Насер затем, без предварительной консультации с Москвой, объявил о блокаде Тиранских проливов. Это было провокацией, но практически значило немного. Западные державы не посчитали этот ход достаточно важным для того, чтобы попытаться ее снять. Это принесло Насеру престиж и дало возможность заявить, что он отобрал у Израиля последний плод их победы 1956 года. До Суэцкой войны израильские суда не могли проходить по этим проливам. Израильтяне старались преподнести эту блокаду как смертельную угрозу их экономике, что не соответствовало действительности, но они ответили мобилизацией сил и их выдвижением к границам.

Советская пропаганда все еще продолжала открыто поддерживать арабов. Однако съезд коммунистических партий Ближнего Востока, прошедший в мае (его итоги были изложены в «Правде»), уделил на удивление мало внимания кризису и допустил немало критики в адрес Насера. Что было важнее, так это любопытные закулисные дипломатические маневры. 26 мая, глубокой ночью, советский посол разбудил Насера, чтобы крайне серьезно предупредить его о том, чтобы египетская армия не открывала огонь первой.

Насер подчинился. Подчинение было настолько полным, что он не только сдерживал военные действия, но и не принял никаких мер предосторожности против возможной атаки Израиля: он оставил аэродромы незащищенными, а самолеты остались незакамуфлированными и так и не поднялись в воздух. Арабы даже не потрудились заминировать Тиранские проливы или разместить несколько орудий по их берегам, что с глубоким удивлением обнаружили израильтяне.

Все это предполагает безнадежную растерянность Насера и египетского командования. Но подлинные растяпы сидели в Кремле. Поведение Брежнева и Косыгина в течение этих событий напоминало истерику Хрущева во время Кубинского (Карибского) кризиса, хотя его поведение было еще более бестолковым. Сначала шла ненужная провокация противника и безрассудный шаг на край войны, затем – внезапная паника и поспешное отступление; а затем – титанические попытки «спасти лицо» и скрыть не красящие участников подробности. Воодушевив арабов на рискованные поступки, пообещав им помощь и прислав свои военно‑морские силы в Средиземное море для противостояния американской шестой флотилии, русские связали Насера по рукам и ногам.

Зачем они это сделали? По мере того как напряжение росло, «горячая линия» между Кремлем и Белым домом начала действовать. Две супердержавы договорились избежать прямого вмешательства и удержать стороны от конфликта. Если американцы и делали все возможное для сдерживания израильтян, то, скорее всего, делали это настолько формально и вяло, что Израиль в действительности чувствовал их поддержку. В любом случае никто не слышал о том, чтобы американский посол будил израильского премьер‑министра с целью предостеречь израильтян против открытия огня. Контроль СССР над Насером был жестким, грубым и эффективным. Даже в этом случае отказ Насера от элементарных военных приготовлений остается загадкой. Сказал ли советский посол во время своего ночного разговора с Насером, что Москва уверена в том, что израильтяне не нанесут удар первыми? Дал ли Вашингтон Москве такую гарантию? И была ли Москва такой легковерной, чтобы воспринять это заверение буквально и действовать на его основе? Это кажется почти невероятным, но только такая версия событий могла объяснить бездействие Насера и крайнее изумление Москвы после начала военных действий.

За всей этой неразберихой вырисовывалось главное противоречие советской политики. С одной стороны, советские лидеры видели в охране международного статус‑кво основное условие их национальной безопасности и успеха доктрины «мирного сосуществования». Потому они были обеспокоены поддержанием «безопасной дистанции» от центров опасных классовых конфликтов в иностранных государствах. С другой стороны, они не могли, по идеологическим и государственно‑политическим причинам, полностью устраниться от подобных ситуаций. Они не могли выдерживать безопасную дистанцию, когда американский неоколониализм шел в наступление – напрямик или окольными путями – на своих афро‑азиатских и латиноамериканских врагов, которые смотрели на Москву как на своего друга и защитника. В спокойные времена, когда это противоречие бывало скрытым, Москва стремилась к «разрядке и сближению с США», но в то же время поддерживала и вооружала своих афро‑азиатских и кубинских друзей. Но рано или поздно кризис наступает, поэтому перед Москвой встала эта проблема. Советская политика должна была четко выбрать между своими союзниками и протеже, что нарушало статус‑кво, и своей собственной выгодой. Когда выбор стал неизбежен, она выбрала статус‑кво.

Дилемма реально существует, что особенно опасно в ядерный век. Но точно такая же дилемма стоит и перед США, поскольку США, как и СССР, настолько же заинтересованы в избежании мировой войны и ядерного конфликта. Это, несомненно, ограничивает их свободу действий и политико‑идеологическое наступление на «третий мир», но в гораздо меньшей степени, чем свободу СССР. Вашингтон гораздо меньше боится возможности того, что какой‑либо из шагов их протеже или их собственное военное вмешательство может привести к прямой конфронтации супердержав. После Кубинского кризиса и войны во Вьетнаме, Арабо‑израильская война снова остро осветила это различие.

 

Ясно, что проблема состоит в том, был ли когда‑либо у израильтян шанс установить просто нормальные отношения с арабами? Был ли у них вообще выбор? До какой степени последняя война является результатом длинной цепи необратимых событий?

Да, до некоторой степени настоящая ситуация определена всем ходом арабо‑израильских отношений со Второй мировой войны, может быть, даже с Первой мировой воины. Однако я верю, что у израильтян был определенный выбор. Позвольте мне процитировать притчу, при помощи которой я однажды попытался представить эту проблему израильской аудитории.

Однажды человек спрыгнул с верхнего этажа горящего дома, в котором уже погибли многие из членов его семьи. Он сумел спастись, но, в то время как он падал на землю, он попал на человека, стоявшего внизу, сломав тому ноги и руки. У падающего человека не было выбора, но для человека со сломанными конечностями именно он был причиной его несчастья. Если бы оба вели себя более рационально, они не стали бы врагами. Если бы человек, спасавшийся из горящего дома, выздоровев, пытался помочь и утешить другого пострадавшего, и последний мог бы понять, что он являлся жертвой обстоятельств, которые никто не мог контролировать.

Однако вот что получается, когда эти люди ведут себя иррационально. Покалеченный человек обвиняет другого в своем несчастье и клянется, что отплатит ему за это. Другой, опасаясь мести калеки, оскорбляет его и бьет каждый раз, когда они встречаются. Побитый калека опять клянется, что отмстит, а его снова бьют и наказывают. Ненавистник, вначале обиженный и несчастный, постепенно закаляется своей ненавистью, омрачает существование обоих и отравляет их умы. Я уверен, что вы узнаете себя (сказал я моей израильской аудитории).

Европейские евреи в Израиле – это человек, прыгавший из горящего дома. Другой персонаж – олицетворение палестинских арабов, более миллиона из которых потеряли свои земли и дома. Они возмущены, они глядят через границы на родные места, ставшие чужими, нападают украдкой и клянутся отомстить. Вы бьете их беспощадно. Но какой в этом смысл? И какая у нас всех перспектива?

Ответственность за трагедию европейских евреев – Освенцим, Майданек и кровавые гетто – лежит целиком на нашей западной буржуазной «цивилизации», чьим законным потомком, хотя и уродливым, является нацизм. Однако за преступления Запада, совершенные по отношению к евреям, заплатили арабы. Их все еще заставляют платить, так как «нечистая совесть» Запада, конечно, заставляет великие державы принимать произраильскую и антиарабскую позицию. И как легко Израиль позволил подкупить себя и одурачить фальшивым «возмещением ущерба».

Рациональные отношения между израильтянами и арабами возможны, если Израиль по крайней мере попытается их установить, если человек, выпрыгнувший из горящего дома, попытается подружиться с невинной жертвой его падения и возместить ей ущерб. Этого не происходит. Израиль никогда не признавал обиду арабов. С самого начала сионизм работал над созданием чисто еврейского государства и был рад избавить страну от арабов. Израильское правительство никогда серьезно не рассматривало возможность устранить или смягчить обиду, нанесенную арабам. Они отказывались даже от рассмотрения судьбы огромной массы беженцев, пока арабские государства не признали Израиль, пока арабы не сдались политически. Возможно, это могло бы быть оправдано как переговорная тактика. Катастрофическое ухудшение арабо‑израильских отношений произошло после Суэцкой войны, когда Израиль бесстыдно действовал как авангард обанкротившегося европейского империализма в его последнем выпаде против антиколониализма на Ближнем Востоке. Израильтянам не надо было присоединяться к «Суэцкой компании». Все «за» и «против» были очевидны, и здесь не шла речь о смеси справедливого и несправедливого в позиции любой из сторон. Израильтяне были совершенно не правы, и морально, и физически. На первый взгляд, арабо‑израильский конфликт – это лишь столкновение двух соперничающих «национализмов», каждый из которых движется по порочному кругу самодовольных и кичливых амбиций. С точки зрения абстрактного интернационализма нет ничего проще, чем освободиться от обоих как одинаково реакционных и бесполезных. Однако такой взгляд игнорировал бы социальные и политические реалии сложившейся ситуации. Национализм народа в полуколониальных или колониальных странах, сражающихся за свою независимость, не должен ставиться на один морально‑политический уровень с национализмом завоевателей и угнетателей. Первый имеет свое историческое оправдание и прогрессивный аспект. Ясно, что арабский национализм, в отличие от израильского, пока еще принадлежит к первой категории.

Однако даже национализм угнетенных не должен восприниматься без продуктивной критики, поскольку в его развитии существуют различные фазы. В первой фазе превалируют прогрессивные стремления; во второй – на поверхность выходят реакционные тенденции. С момента, когда независимость завоевана или почти завоевана, национализм обычно отбрасывает революционный компонент и принимает ретроградную идеологию. Мы видели, как это происходило в Индии, Индонезии, Израиле и до определенной степени даже в Китае. Даже в революционной фазе каждый национализм обладает иррациональной чертой, склонностью к элитарности, национальному эгоизму и расизму. Арабский национализм, несмотря на все его исторические заслуги и прогрессивные функции, также не лишен подобной составляющей.

Июньский кризис открыл некоторые основные слабости арабской политической мысли: недостаток политической стратегии, склонность к излишней эмоциональности и чрезмерное использование националистической демагогии. Эти слабости были среди причин арабского поражения. Находя удовольствие в угрозах «стереть Израиль с лица земли» – а насколько пустыми были такие угрозы, ясно из полной военной неподготовленности арабов, – некоторые пропагандисты Египта и Иордании принесли большие дивиденды израильскому шовинизму, что позволило израильскому правительству довести народ до пароксизма страха и свирепости, которые затем обрушились на головы арабов.

Общеизвестно, что война является продолжением политики. Шестидневная война показала относительную незрелость современных арабских режимов. Израильтяне обязаны своим триумфом не только упреждающему удару, но также и более современной экономической, политической и военной организации. До определенной степени эта война вскрыла особенности развития арабских стран после Суэцкой войны и открыла его серьезнейшие недостатки. Модернизация социально‑экономических структур Египта и других арабских государств, а также арабского политического мышления проходила гораздо медленнее, чем предполагал народ, склонный идеализировать правящие режимы арабских стран.

Сохранявшаяся отсталость, конечно, коренилась в социально‑экономических условиях. Но идеология и методы организации уже сами по себе являлись ослабляющими факторами: однопартийная система, культ Насера и отсутствие свободы слова. Все это серьезно затрудняло политическое образование и социалистическое просвещение народных масс. Негативные результаты стали ощутимы на нескольких уровнях. Там, где важнейшие политические решения зависят от более или менее автократичного лидера, в мирное время нет ни подлинного народного участия в политическом процессе, ни бдительности, ни активной сознательности, ни инициативы снизу. Это имело множество последствий, в том числе и военных. Израильский упреждающий удар, нанесенный при помощи стандартного вооружения, не произвел бы такого опустошительного воздействия, если бы для вооруженных сил Египта было привычным опираться на инициативу отдельных офицеров и солдат. Местные командиры тогда бы приняли элементарные оборонительные меры предосторожности, не ожидая приказов сверху. Военная некомпетентность отразила социально‑политическую слабость. Военно‑бюрократические методы «насеризма» препятствовали также и политической интеграции арабского освободительного движения. Националистическая демагогия расцветает чересчур легко; но не является заменой подлинного импульса к национальному объединению и подлинной мобилизации народных сил против сеющих распри реакционных элементов. Мы увидели, как в критическом положении чрезвычайное доверие к единственному лидеру поставило судьбу арабских государств в зависимость от великодержавной интервенции и случайностей дипломатического маневра.

 

Возвращаясь к Израилю, как он воспользуется возможной победой? Как израильтяне видят свою будущую роль в этой части света?

Парадоксально и гротескно то, что израильтяне теперь выступают в роли Пруссии на Ближнем Востоке. На данный момент они выиграли три войны против своих арабских соседей. Точно так же поступили прусские солдаты столетие назад, победив всех своих соседей в течение нескольких лет – датчан, австрийцев и французов. Непрерывные победы породили в них абсолютную уверенность в эффективности своей армии, слепое доверие к силе оружия, шовинистическое высокомерие и презрение к другим народам. Боюсь, что подобная же дегенерация (а то, что это дегенерация, – несомненно!) может иметь место в Израиле. Но в качестве «ближневосточной Пруссии» Израиль может быть лишь слабой пародией на оригинал. Пруссия, по крайней мере, могла использовать свои победы для объединения в рамках рейха всех немецкоязычных народов, живших за пределами Австро‑Венгрии. Соседи Германии были разделены собственными интересами, историей, религией и языком. Бисмарк, Вильгельм II и Гитлер умело натравливали их друг на друга. Израильтяне окружены лишь арабами. Попытки натравить одни арабские государства на другие в конце концов обречены на провал. Арабы были в ссоре друг с другом в 1948 году, когда Израиль развязал свою первую войну; они были гораздо меньше разобщены в 1956 году, во время второй войны Израиля; и в 1967 году они сформировали единый фронт. Арабы могут оказаться гораздо более сплоченными в будущей конфронтации с Израилем.

Немцы обобщили свой опыт в горькой фразе: «Man kann sich totsiegen!» – «Вы можете победоносно сойти в могилу!». Этим израильтяне и занимаются. Они откусили кусок гораздо больший, чем могут проглотить: на захваченных территориях и в Израиле существует около 1 500000 арабов, более 40 % населения. Выгонят ли израильтяне эту массу арабов, чтобы «безопасно» владеть захваченными землями? Это создало бы новую проблему беженцев, более опасную и более широкомасштабную, чем прежде. Отдадут ли они захваченные территории? Нет, утверждает большинство их лидеров. Бен‑Гурион, злой дух израильского шовинизма, убеждает создать «Арабо‑Палестинское государство» на реке Иордан, которое станет израильским протекторатом. Может ли Израиль ожидать, что арабы согласятся на такой протекторат? Что они не будут сражаться «зубами и когтями»? Ни одна из израильских партий не готова даже рассмотреть возможность создания арабо‑израильского государства. В то же время многих арабов «побудили» покинуть свои дома на Иордане, а положение тех, кто остался, было гораздо хуже, чем арабского меньшинства в Израиле, живущего по законам военного времени в течение 19 лет. Да, такая победа для Израиля – хуже, чем поражение. Она не может обеспечить Израилю более высокую степень безопасности, как раз наоборот. Если месть арабов и есть то, чего израильтяне опасались, то они ведут себя так, словно цветистая риторика превратилась в подлинную угрозу.

 

Принесла ли победа Израиля какую‑то реальную выгоду Соединенным Штатам? Продолжила ли она американское идеологическое наступление в Африке и Азии?

Был момент во время прекращения огня, когда показалось, будто поражение Египта привело к падению Насера и к отмене ассоциируемой с его именем политики.

Если бы это случилось, Ближний Восток обязательно вернулся бы в сферу влияния Запада. Египет стал бы еще одной Ганой или Индонезией. Однако этого не произошло. Толпы арабов, вышедшие на улицы и площади Каира, Дамаска и Бейрута, требовали, чтобы Насер оставался у власти, и, таким образом, помешали этому. Это был один из редких исторически важных народных импульсов, которые моментально восстанавливают или нарушают политический баланс. В этот раз во время поражения инициатива снизу сработала немедленно. В истории совсем немного случаев, когда народ вставал подобным образом на защиту своего побежденного лидера. Ситуация, конечно, все еще нестабильна. Реакционные силы Запада будут продолжать действовать среди арабов и добиваться чего‑то подобного перевороту в Гане или Индонезии.

Влияние и престиж Москвы в результате этих событий претерпели серьезные изменения. Временно или навсегда? И имело ли это воздействие на политическую расстановку сил в Москве?

«Русские нас подвели!» – такой горький упрек бросили Москве из Каира, Дамаска и Бейрута в июне. Когда арабы увидели советского делегата во время голосования в ООН, в унисон с американцами, о прекращении боевых действий без какого‑либо условия об отступлении израильских войск, они почувствовали себя преданными. «Советский Союз теперь опустится до уровня второй или четвертой державы в мире», – говорил Насер советскому послу. Казалось, события подтверждали подозрения Китая о сговоре СССР и США. Ситуация пробудила тревогу и в Восточной Европе. «Если Советский Союз смог предать Египет, может быть, он предаст и нас, когда мы столкнемся с новой немецкой агрессией?» – спрашивали себя поляки и чехи. Югославы также были возмущены. Тито, Гомулка и другие восточноевропейские лидеры отправились в Москву требовать объяснения и организации спасательной операции для арабов. Все это было тем более замечательно, поскольку требование шло от «умеренных и ревизионистов», обычно стоящих за «мирное сосуществование» и сближение с США. Именно они теперь говорили о советском «сговоре с американским империализмом».

Советским лидерам надо было что‑то делать. Вмешательство арабского народа, спасшее режим Насера, неожиданно дало Москве свободное пространство для маневра. После предательства своих арабских союзников советские лидеры снова вышли на передний план как друзья и защитники арабских государств. Несколько театральных жестов – разрыв дипломатических отношений с Израилем и речи в ООН – ничего им не стоили. Даже Белый дом проявил «понимание их затруднений» и «тактическую необходимость», заставившие тогда Косыгина выступить на Генеральной Ассамблее ООН.

Однако для восстановления советских позиций на Ближнем Востоке требовалось нечто более важное, чем просто поступки. Арабы требовали, чтобы Советский Союз помог им восстановить военную мощь, которую они утратили, послушавшись его советов. Они просили новые самолеты, новые танки, новое оружие, новые склады боеприпасов. Но, не считая цены всего этого, – а одна только стоимость военной экипировки, утраченной Египтом, равнялась миллиарду фунтов, – восстановление арабских вооруженных сил влекло за собой, с точки зрения Москвы, большой политический риск. Арабы отказывались вести переговоры с Израилем, теперь они хотели, чтобы Израиль поперхнулся своей победой. Приоритетом Каира было перевооружение армии. Израиль преподал египтянам урок: в следующий раз египетские ВВС первыми нанесут упреждающий удар. Москва должна была решить, поставит ли она оружие для удара.

Москва не могла поддержать идею арабского возмездия, но не могла и отказаться перевооружить Египет. Однако перевооружение арабских стран почти наверняка вызовет у Израиля желание прервать процесс и нанести еще один упреждающий удар, в случае этого Советский Союз снова столкнется с дилеммой, которая имела место в мае и июне. Если Египет должен будет ударить первым, почти наверняка вмешаются США. Их шестая флотилия на Средиземном море не станет бездействовать, если израильские ВВС будут атакованы и арабы будут готовы к походу на Иерусалим или Тель‑Авив. Если СССР снова останется в стороне от конфликта, он снова непоправимо разрушит свой международный престиж и утратит свои позиции. Спустя неделю после прекращения боевых действий советские советники и эксперты снова были в Каире и наводнили местные гостиницы, начав работу над реконструкцией вооруженных сил Египта. Однако Москва не могла невозмутимо наблюдать за перспективой арабо‑израильского соперничества и его дальнейших последствий. Вероятно, советские эксперты в Каире особенно не спешили, пока советская дипломатия пыталась «спасти мир» для арабов. Но даже самое искусное оттягивание времени не могло решить основную проблему советской международной политики. Как долго мог Советский Союз приспосабливаться к американскому давлению? Как далеко мог он отступать перед военной, экономической и политической экспансией США в афро‑азиатской зоне? Не просто так «Красная Звезда» уже в июне предположила, что текущая советская концепция «мирного сосуществования» нуждается в некотором пересмотре. Военные, и не только они одни, опасались, что советское отступление увеличивает динамику американского продвижения, и если это будет продолжаться, прямое советско‑американское столкновение неизбежно. Если Брежнев и Косыгин не справятся с этой проблемой, вполне возможны изменения в лидерстве. Кубинский и вьетнамский кризисы способствовали падению Хрущева. Все последствия ближневосточного кризиса еще не ясны.

 

Какие решения вы видите в данной ситуации? Может ли арабо‑израильский конфликт быть разрешен рациональным путем?

Я не верю в возможность военного решения. Конечно же, никто не может лишить арабские государства права восстановить до определенной степени их вооруженные силы. Но в чем они нуждаются гораздо больше – это в социальной и политической стратегии и новых методах борьбы за освобождение. Это не может быть чисто негативная стратегия, направляемая ненавистью к Израилю. Они могут отказываться вести переговоры с Израилем, пока он не прекратит свои завоевания, конечно, они будут сопротивляться оккупационному режиму на Иордане и секторе Газа. Но это не будет означать возобновление войны.

Стратегия, которая могла бы принести арабам гораздо больше, чем любая «священная война» или нанесение упреждающих ударов, то есть настоящую «цивилизованную» победу, должна опираться на неотложную необходимость интенсивной модернизации структуры арабской экономики и политики и на необходимость подлинной интеграции арабов на национальной основе. Эти цели могут быть достигнуты только в том случае, если революционные и социалистические тенденции в арабской политике будут укрепляться и развиваться. В конце концов, арабский национализм будет несравненно более эффективным как освободительная сила, если он будет дисциплинирован и рационализован интернационализмом, который позволит арабам подойти к израильской проблеме более реалистично, чем до сих пор. Они не могут и дальше отрицать право Израиля на существование и доставлять себе удовольствие кровожадным ораторством. Экономический рост, индустриализация, образование, более эффективная государственная организация и более трезвая политика должны дать арабам то, чего не может дать ненависть к Израилю, то есть реальное превосходство, которое почти автоматически сократит роль Израиля на Ближнем Востоке до более скромных размеров.

Это, конечно, не краткосрочная программа. Однако ее реализация не займет слишком уж много времени, а более короткого пути к освобождению нет. Экономия времени путем демагогии, мести и военных действий оказалась катастрофической. Тем временем арабская политика должна базироваться на прямом обращении к израильскому народу через головы израильского правительства, на призыве к трудящимся в кибуцах. Последние должны быть освобождены от своих страхов ясными гарантиями и ручательством арабов в том, что законные интересы Израиля будут уважать и его будут приветствовать как полноправного члена будущей Ближневосточной Федерации. Это заставит стихнуть пожар израильского шовинизма и будет стимулировать оппозицию завоевательной политике Эшкола и Даяна. Способность израильских рабочих ответить на такой призыв нельзя недооценивать. Необходима также большая независимость от игр великих держав, деформирующих социально‑политическое развитие Ближнего Востока. Я показал, как сильно заметно американское влияние на современную политику Израиля с ее отталкивающим и реакционным характером, но советское влияние также искажало умы арабов, воспитывая их на бессодержательных лозунгах и демагогии, в то время как эгоизм и оппортунизм Москвы породил в арабском мире разочарование и цинизм. Если ближневосточная политика останется лишь игрушкой великих держав, перспектива действительно предстает мрачной. Ни евреи, ни арабы не смогут вырваться из этого порочного круга. Вот что мы, левые, должны говорить и арабам, и евреям как можно более ясно и прямо.

Кризис явно застал левых врасплох и здесь, и во Франции, и, кажется, даже в США. В Штатах было выражено опасение, что разделение мнений по поводу Израиля может даже вызвать раскол движения против войны во Вьетнаме.

Да, замешательство было несомненным и повсеместным. Я не буду говорить здесь о таких «друзьях Израиля», как месье Молле и его компании, которые, так же как лорд Эйвон и Селвин Лойд, видели в этой войне продолжение «Суэцкой кампании» и их мести за разочарование 1956 года. Но даже «крайне левые» этой партии, такие как Сидней Сильверман, вели себя так, словно иллюстрировали высказывание: «Поцарапай еврея социал‑демократа и найдешь сиониста».

Но беспорядок в стане левых продолжался, захватывая даже людей с безупречным прошлым, борцов против империализма. Французский писатель, известный бесстрашной борьбой против войн в Алжире и Вьетнаме, на этот раз призывал к солидарности с Израилем, заявляя, что, если выживание Израиля потребует американского вмешательства, он поддержит это и даже будет кричать: «Да здравствует президент Джонсон!» И ему не показалось, насколько нелепо кричать «Долой Джонсона!» во Вьетнаме и «Да здравствует Джонсон!» в Израиле? Жан‑Поль Сартр также призвал к солидарности с Израилем, но затем открыто признался в собственном замешательстве. Во время Второй мировой войны он, как член движения Сопротивления, научился смотреть на еврея как на брата, которого надо защищать в любых обстоятельствах. Во время войны в Алжире его братьями были арабы, и он защищал их. Поэтому арабо‑израильский конфликт являлся для него братоубийственной войной, о которой он не мог говорить хладнокровно и был переполнен противоречивыми эмоциями.

Тем не менее мы должны вынести наше трезвое суждение и не позволить обращений к трагедии Освенцима в целях шантажа. Я говорю как марксист еврейского происхождения, чей ближайший родственник погиб в Освенциме и чьи родственники живут в Израиле. Оправдывать его или мириться с войнами Израиля против арабов значило бы оказать Израилю очень плохую услугу и нанести вред его же интересам в долгосрочном периоде. Позвольте напомнить, что безопасность Израиля не была установлена в результате войн 1956 и 1967 годов, она была, напротив, подорвана и скомпрометирована. «Друзья Израиля» в действительности поощряли продвижение Израиля по пути саморазрушения.

Они также волей‑неволей содействовали реакционному настроению, овладевшему Израилем во время кризиса. Я лишь с отвращением могу смотреть телепередачи об Израиле тех лет: демонстрация гордости и жестокости захватчиков, вспышки шовинизма и исступленные празднования сомнительного триумфа, остро контрастирующие с картинами страданий и безысходностью арабов, фургонами иорданских беженцев и телами египетских солдат, умерших от жажды в пустыне. Я смотрел на средневековые фигуры раввинов и хасидов, прыгающих от радости у Стены плача, и чувствовал как в стране сгущалась атмосфера реакции. Затем было показано множество интервью с генералом Даяном, героем и спасителем с политическим мышлением полкового старшины, разглагольствующего об аннексии и хрипло изливающего бессердечные грубости о судьбе арабов на захваченных территориях: «Что мне до них? По мне, они могут оставаться или уходить». Уже окутанный фальшивой военной легендой – в действительности Даян ни планировал, ни проводил знаменитую шестидневную кампанию, – он представлял собой скорее зловещую фигуру предполагаемого кандидата на пост военного диктатора. Ходил слух, что, если левые партии обойдутся с арабами «слишком мягко», этот новый де Голль преподаст им урок, возьмет власть в свои руки и поднимет престиж Израиля еще выше. А за Даяном стоял Бегин, министр и лидер крайне правых сионистов, который долгое время утверждал, что даже Трансиордания является частью «исторического Израиля». Реакционная война неизбежно порождает героев, настроения и результаты, в которых ее характер и цели полностью искажаются в пользу агрессоров. На более глубоком историческом уровне еврейская трагедия находит в Израиле зловещее продолжение. Лидеры Израиля эксплуатируют и злоупотребляют Освенцимом и Треблинкой; но их действия обесценивают подлинное значение еврейской трагедии. Европейские евреи заплатили ужасную цену за роль представителей рыночной экономики среди народов, живущих в натуральной, безденежной, аграрной экономике, эту роль им пришлось играть в прошлом, и не по своей воле. Они были движущей силой раннего капитализма, торговцами и ростовщиками в докапиталистическом обществе. С развитием современного капитализма их роль постепенно нивелировалась. В Восточной Европе основная масса евреев состояла из обедневших ремесленников, мелких торговцев, пролетариев, полупролетариев и откровенных бедняков. Но образ богатого еврея торговца и ростовщика сохранился в нееврейском фольклоре и остался в народной памяти, возбуждая недоверие и страх. Нацисты взяли этот образ, увеличили до колоссальных размеров и постоянно держали перед глазами народа. Август Бебель однажды сказал, что антисемитизм – это «социализм дураков». Такого «социализма» было предостаточно в эпоху великого экономического кризиса, массовой безработицы и массового отчаяния 1930‑х годов. Европейский рабочий класс был не способен сбросить гнет буржуазии, но ненависть к капитализму была достаточно сильной, чтобы потребовался выход эмоциям и «козел отпущения». Среди мелкой буржуазии и люмпен‑пролетариата вырос разочарованный атикапитализм, страдающий страхом перед коммунизмом и невротичной ксенофобией. Воздействие нацизма было настолько сильным отчасти из‑за того, что образ еврея как чужеродного элемента, «порочного кровососа» был для слишком многих народов все еще актуальным. Это также объясняет относительное равнодушие и пассивность, с которой такое множество негерманцев наблюдали за избиением евреев. «Социализм дураков» ликующе наблюдал, как евреев вели в газовую камеру. Израиль обещал не просто дать выжившим евреям из Европы «национальный дом», но также освободить их от унизительного клейма. Таким была цель движения «Хистрадрут» и сионизма в целом. Евреи должны были перестать быть жадными владельцами магазинов, экономическими и культурными контрабандистами, чужаками, набитыми монетами, которых так не хватает другим. Они должны были поселиться на «собственной земле». Однако теперь на Ближнем Востоке они снова выступают в возмутительной роли агентов уже не столько своего относительно слабого капитализма, но интересов мощного западного капитализма и неоколониализма. Именно так арабский мир видит их, и не без причины. Евреи снова возбудили в своих соседях горькие эмоции и ненависть. Это незавидная для еврейского народа судьба – выступать в такой роли! Как агенты раннего капитализма, они были пионерами прогресса в феодальном обществе; как агенты позднего империалистического капитализма современности, они выступают в жалкой роли и снова находятся в положении потенциальных «козлов отпущения». Разве таким образом должна развиваться история евреев? С другой стороны, арабы должны быть наготове против «социализма и антиимпериализма дураков». Мы верим, что они не поддадутся этому и что они извлекут урок из своего поражения и смогут прийти в себя и заложить основы подлинно прогрессивного, социалистического Ближнего Востока.

 

 



[1] Томас Л. Фридман «Война за нефть?», «Нью‑Йорк Таймс», 5 января 2003.

 

[2] Я добавил в книгу новую главу, «Цвет хаки», чтобы объяснить негативное влияние этого процесса на пакистанскую политику и господство в ней посредством военной силы.

 

[3] Арно де Борчгрейв, «Комментарий», «Вашингтон Таймс», 29 ноября 2002.

 

[4] Флаг Великобритании.

 

[5] «Марк Твен: Социальная критика», Филипп С. Фоунер, Нью‑Йорк, 1958.

 

[6] Октябрьская революция.

 

[7] В отечественной историографии годы жизни Ибн‑Сирина 665–732.

 

[8] Возможно, пустота феодального мира существует на нескольких уровнях, однако этот мир всегда знает, как защитить свои классовые интересы. Членство моего отца в Коммунистической партии Индии заставило ощетиниться совсем не так много людей, как он себе представлял. Он был близок к своему отцу и двоюродным братьям, и ему предложили спокойное место (спокойное в том смысле, что оно, как и многие другие места в регионе, контролировалось его собственной семьей) в Законодательной ассамблее Пенджаба на выборах 1946 года, которые должны были определить состав Учредительного собрания в 1947 году после образования Пакистана. Мой отец сообщил об этом предложении Политбюро КПИ. Товарищи долго и мучительно раздумывали. Их соблазняла мысль без хлопот получить представительство, но, в конце концов, они решили отвергнуть это предложение как беспринципное. Лицом, избранным добиваться этого места для КПИ, был назначен ветеран вооруженной борьбы рабочего класса Фазаль Элаи Курбан, которой, в результате интенсивной агитации за него моих родителей, набрал несколько сотен голосов. На деле победителем стал какой‑то мой малоизвестный родственник, имя которого я забыл.

 

[9] Именно путешествие в Испанию вдохновило меня начать писать серию исторических романов, известных как «Исламский квинтет»: три книги – «Тени гранатового дерева», «Книга Саладина» и «Каменная женщина» – закончены. 5 сентября 2001 года я начал писать «Ночь золотой бабочки», но один из ее героев испортил все дело. Когда я вернусь к этой книге, то, для того чтобы наказать и себя, и его, выброшу все, что к нему относится. Оставить его там было бы невыносимой банальностью.

 

[10] Растущий академический интерес к вопросу о том, где родился ислам – в Хиджазе, в Палестине или где‑то еще, – носит, в сущности, чисто археологический характер. В последние тридцать лет исследования Джона Уонсборо и Патриции Кроун коренным образом изменили изучение исламской истории. Эти ученые установили, что ранние биографии Мухаммеда являются плодами «религиозного воображения». Они заявили, что исламское самосознание, особое отношение к Мекке и священная книга Коран появились через много лет после смерти Пророка. Верующих мусульман, без всякого сомнения, это глубоко шокировало, поскольку оба исследователя способствуют распространению светских взглядов на историю ислама. Сомнению не подлежит тот факт, что ислам возник и распространился стремительно, он проник на каждый континент и подменил две величайшие в истории империи по соседству и вскоре после этого достиг Атлантического побережья. В момент наибольшего распространения ислама на земном шаре доминировали три крупные мусульманские империи: Османская империя со столицей в Константинополе (Стамбуле), Персия, где правила династия Сефевидов, и империя Великих Моголов в Индии.

 

[11] Полиандрия – многомужество, редкая форма группового брака, при которой женщина имеет нескольких мужей.

 

[12] К.Дж. Льялл «Переводы древней арабской поэзии». Лондон, 1930 год.

 

[13] Прозелит – человек, принявший новое вероисповедание; новый горячий приверженец какого‑либо нового учения.

 

[14] Некоторые из них содержатся в Коране, который в определенном смысле чересчур практичен для Священной книги. Вот отрывок из второй главы: «О вы, которые уверовали! Если вы берете или даете [в долг] на определенный срок, то [закрепляйте это] письменно. И пусть писец записывает [вашу сделку] справедливо. Писец не должен отказываться записывать [сделку] так, как научил его Аллах. Пусть он пишет то, что говорит берущий взаймы. Пусть писец убоится Аллаха, Господа своего, и не убавляет ничего [в договоре]». (2.282) Или далее в главе четыре: «Аллах предписывает вам завещать [наследство] вашим детям так: сыну принадлежит доля, равная доле двух дочерей. А если оставшиеся дети – женщины числом более двух, то им принадлежит две трети того, что он оставил. Если же осталась всего одна дочь, то ей принадлежит половина наследства. А родителям умершего, если у него к тому же остался ребенок, принадлежит каждому по одной шестой того, что он оставил. А если же у умершего нет ребенка и ему наследуют родители, то матери достается одна треть наследства». (4.11).

 

[15] Аль‑Андалуз – это название носила большая часть территории современной Испании до 1492 года, когда король Арагона Фердинанд Католический захватил Гранаду – последнее прибежище ислама на испанской земле.

 

[16] Сегодня это название, которое переводится как «гора Тарика», произносится как Гибралтар. Личность графа Хулиана стала в испанской историографии предметом горячих споров. Однако испанский романист Хуан Гойтисоло считает Хулиана образцом благородного испанца в романе, который так и назван – «Хулиан».

 

[17] Одним из результатов этой чистки стало фактически прекращение следования правилам личной гигиены. Поскольку бани ассоциировались с исламом и считались рассадниками сладострастия, католические лидеры Испании приказали разрушить их. А так как многих мусульман заставляли либо принять христианство, либо отправляться в изгнание, то шпионы Инквизиции строго следили, не моются ли вновь обращенные в бане и не совершают ли омовений дома.

 

[18] Магриб (араб. – запад) – регион в Африке в составе Туниса, Алжира, Марокко (собственно Магриб), а также Ливии, Мавритании и территории Западной Сахары, образующих вместе Большой Магриб, или Арабский Запад, в отличие от Арабского Востока – Машрика.

 

[19] Оксус – древнее название реки Амударьи.

 

[20] Кади (араб. – судья) – в мусульманских странах судья, осуществляющий судопроизводство на основе мусульманского права.

 

[21] Автор имеет в виду Римского папу Урбана III, в миру Умберто Кривелли (около 1120, Милан – 20 октября 1187), Римский папа с 25 ноября 1185 года по 20 октября 1187 года. Третий крестовый поход был организован по призыву Римского папы Климента III (1187–1191); его возглавили германский император Фридрих I Барбаросса (1152–1190), французский король Филипп II Август (1180–1223) и английский король Ричард I Львиное Сердце (1189–1199) из династии Плантагенетов.

 

[22] Институт девширме нашел отражение в антиосманском шедевре Иво Андрича «Мост на Дрине». Интеграция греков в Османскую империю показана на примере эпического героя Хайраддина Барбароссы, адмирала греческого происхождения, который захватил Алжир для Османской империи. Его подвиги привели к появлению легенд о пирате «Рыжая борода».

 

[23] Турецкий романист Яшар Кемаль рисует социальное разложение и анархию этого грозного мира в своих романах. Романы Перри Андерсона «Переход от античности к феодализму» и «Происхождение абсолютистского государства» до сих пор остаются одним из самых проницательных объяснений причин того, почему капитализм возник в Западной Европе, а не на мусульманских землях.

 

[24] Суфии (от араб, «суфи» – буквально «носящий шерстяные одежды»; отсюда – власяница как атрибут аскета) – последователи мистического течения в исламе, распространенное как в суннизме, так и в шиизме, зародившегося в VIII в. на территории современного Ирака и Сирии.

 

[25] Имам – в данном случае имеется в виду духовное лицо, руководящее богослужением в мечети.

 

[26] «Большая тройка» – в данном случае имеются в виду три основные мировые религии – христианство, ислам и буддизм.

 

[27] Мутазилиты (араб. – обособившиеся), создатели ранней мусульманской теологии рационалистического направления, зародившейся в Арабском халифате в VIII в. Теоретики мутазилизма отрицали многае догматы ортодоксального ислама, в частности, догмат об извечности Корана, признавали свободу воли человека, пытались античную диалектико‑рационалистическую мысль совместить с основными принципами исламского мировоззрения.

 

[28] Бохари (т. е. Бухарский) – прозвище знаменитого мусульманского богослова Абу‑Абдалла‑Мохаммеда (810–870), составил собрание изречений Мухаммеда, которые ставятся правоверными мусульманами наравне с Кораном.

 

[29] Тысяча и одна ночь / / Рассказ о юном Нуре и девушке‑воителе. Т 3.

 

[30] Например, в современной Саудовской Аравии около 40 % личного богатства принадлежит женщинам, в том числе около 50 % недвижимого имущества в городе Джиддахе. Однако женщины, которые владеют этим богатством, не могут без письменного разрешения родственника мужского пола выехать за границу, водить машину или появляться на публике без паранджи, хотя за пределами своей страны они могут пользоваться своим богатством по собственному усмотрению, сами решать, что им носить, и вести себя так, как им нравится. Это противоречие, конечно, рано или поздно приведет к взрыву, несмотря на протекцию, которую оказывает королевству американский империализм.

 

[31] Э.А.Д. Розенталь. Политическая мысль в средневековом исламе, Кембридж, 1958.

 

[32] Книга Кассима Амина «Новая женщина», была написана в 1911 году.

 

[33] Я написал об этом сопротивлении и об этой победе в книге «Пакистан: военное правление против народной силы?», Лондон – Нью‑Йорк, 1970.

 

[34] Нельзя сказать, что сравнение троцкистов с ваххабитами полностью притянуто за уши. Троцкисты также признавали авторитет Ленина, не одобряли чрезмерного поклонения ему и захоронения его тела в мавзолее, признавали решения только первых четырех конгрессов Коммунистического интернационала. После этого, по их мнению, началась деформация, впоследствии приведшая к полной деградации коммунистического движения.

 

[35] В отечественной историографии дата смерти основоположника ваххабизма ибн Абд аль‑Ваххаба – 1787 год.

 

[36] Отец аль‑Ваххаба и его брат не приняли эту новую догму. Брат Мухаммеда аль‑Ваххаба, Сулейман, систематически опровергал его интерпретацию ислама, указывая на то, что основатели ислама никогда не объявляли других мусульман неверными и не обвиняли их в политеизме.

 

[37] Причиной тому была идея равенства. Предполагается, что все мусульмане равны перед Аллахом и в жизни, и в смерти.

 

[38] Ригидность (от лат. rigidus – жесткий) – в психологии затрудненность (вплоть до полной неспособности) изменить намеченную субъектом программу деятельности в соответствии с требованиями ситуации.

 

[39] Оппортунизм (от лат. opportunus – удобный) – приспособление к социальной ситуации; отход от принципов, поставленных целей, задач ради непосредственной выгоды.

 

[40] В отечественной историографии Саад Заглул‑паша родился в 1857 году.

 

[41] Клептократия (греч. – власть воров) – коррупция как неотъемлемый компонент властных отношений.

 

[42] Я выражаю благодарность Акиве Орру за то, что он обратил мое внимание на этот текст, который он перевел с иврита для собственной книги «Израиль: политика, мифы и кризис общности», Лондон, 1994. Орр указывает, что Гинзбург, который одобрял культурное, а не политическое присутствие евреев в Палестине, был выдающимся светским мыслителем и учителем для многих, включая первого президента Израиля Хаима Вейцмана. Орр глубоко сожалеет о том, что идеи Гинзбурга были забыты, и его работы практически неизвестны сегодняшнему Израилю. Переведенные цитаты взяты из ивритского издания «Собрание сочинений Ахад‑Хаама», Иерусалим 1950. «Ахад‑Хаам» (буквально – «человек из народа»), этим псевдонимом пользовался Гинзбург.

 

[43] Интифада – буквально означает «сотрясение», «брожение», «бунт»; первая палестинская интифада происходила в 1987–1993 годах, сам термин «интифада» впервые появился в листовке партии «Хамас» 14 декабря 1987 года; арабское восстание 1936–1939 годов не являлось первой интифадой.

 

[44] Инсургент – участник вооруженного восстания, повстанец.

 

[45] «Ложь и тайны: дорога к правде», неопубликованные мемуары Йаэль Орен Кан.

 

[46] Феддан – земельная мера в Египте, равная 0,42 га.

 

[47] Подробности о сотрудничестве «Братьев‑мусульман» с британским империализмом и подробный анализ их высказываний в этот период содержатся в книге «Мусульманское братство в равновесии», Каир, 1945. Эта книга исчезла из публичных библиотек уже к началу 1960‑х годов.

 

[48] Эта особенность египетской, сирийской и иракской армий в 1950–1960‑е годы находилась в резком контрасте с колониальными военными формированиями, усердно создававшимися в Юго‑Восточной Азии и некоторых областях Африки. Колониальное присутствие в арабском мире было относительно недолгим и, за исключением бедуинов, которых в Трансиордании муштровал генерал Глубб‑паша, британцы и французы не смогли создать надежных натренированных подразделений в Египте, Сирии, Ираке и даже в Саудовской Аравии. В Сирии и Ираке молодые курсанты, которые становились офицерами, находились под сильным влиянием разного рода антиимпериалистических идеологий.

 

[49] Мориса Орбака, левого лейбориста и члена парламента от Уилсдена в северо‑западном Лондоне, который передал послание Насера из Каира в Тель‑Авив, местные сионисты сурово осудили за этот мужественный поступок. Подробности можно найти в книге Ави Шлайма «Железная стена», Лондон, 2000.

 

[50] Британские лейбористы, к счастью, перешедшие в оппозицию, отказались поддержать эту войну, что привело к расколу в обществе и увеличению количества протестов против войны в средствах массовой информации.

 

[51] Форин‑офис – британское Министерство иностранных дел.

 

[52] Касбах – араб, крепость.

 

[53] Существует, конечно, больше одного варианта интерпретации этого замечания. Преждевременное развитие Айши никогда не подвергалось сомнению, и ее комментарий, если он действительно был когда‑либо сделан, можно было бы понять так же, как мутазилиты, в том смысле, что Книга не является богооткровенной.

 

[54] Камель С. Абу Джабар. Арабская социалистическая партия «Баас», Нью‑Йорк, 1966.

 

[55] Еще дальше на Востоке националистические лидеры Индийского национального конгресса пришли к таким же выводам, и в разгар Второй мировой войны, в августе 1942 года, стали инициаторами движения гражданского неповиновения британским властям. Мне историю Афлака и его теории однажды во время ланча в Лахоре в конце 1950‑х годов кратко изложил раджа Махмудабада. Этот раджа раньше помогал финансировать Мусульманскую лигу Джинны, но полностью в ней разочаровался. Он уехал из Пакистана и жил на Ближнем Востоке, где встретился с Афлаком, а в тот момент подумывал о том, что Пакистану тоже нужно что‑то вроде партии «Баас». Народная партия Бхутто подвела Пакистан ближе всего к этому, однако основное различие состояло в том, что у пакистанской армии не было никаких политических традиций.

 

[56] USAF – Военно – воздушные силы США.

 

[57] Анвар Абдель‑Малик. Египет: военное общество, Нью‑Йорк, 1968.

 

[58] Низар Каббани. Сноски на полях Книги неудач в сборнике «Современные поэты арабского мира», Лондон, 1986, перевод и редакция Абдаллаха ал‑Удхари.

 

[59] Перечитывая это интервью Дойтчера («Нью лефт ревю», I, 44, июль – август 1967) тридцать четыре года спустя, вновь поражаешься ясности и мужеству его суждений. И Исаак, и его жена Тамара потеряли практически всех своих родственников в результате геноцида евреев. Это не сделало их сионистами. По этой причине и в надежде вызвать новый всплеск читательского интереса я включил это интервью в качестве приложения в эту книгу.

 

[60] В «Мантии пророка», сильном и будоражащем воображение историческом описании происхождения исламской интеллигенции в Иране, вышедшем в Лондоне в 1986 году, Рой Моттахеди противопоставляет реакцию ориенталистов иранскому ответу на речь шаха: «В анекдоте того периода рассказывается, как иранский конторщик был до того восхищен прочитанными в газете словами шаха, что пораньше ушел домой, чтобы рассказать об этом своей жене; там он обнаружил жену и их соседа Кира, спящими вместе на его кровати. Не став устраивать драму, он вскинул руку и сказал: «Спи спокойно, Кир, ведь мы бодрствуем».

 

[61] Эскапизм – социальная иллюзия, ложная интерпретация и/или оценка перспектив изменения социальной реальности, выдающая желаемое за действительное.

 

[62] Муджахедины, тоже самое, что и моджахеды – священные воины ислама.

 

[63] В 1984 году главный теоретик иранского коммунизма, человек, который стал марксистом за полвека до того, Эхсан Табари, выступил по телевидению, отрекаясь от своего прошлого: «Исторический материализм, в отличие от шиизма, не может объяснить такие феномены, как Спартак и Пугачев». В отличие от коллег, которые хвалили духовенство за «антиимпериализм», Табари публично каялся, вознося многочисленные хвалы исламу и его шиитским мыслителям. Тем не менее его оставили в одиночном заключении. Он писал книги, чтобы оправдать себя. В антимарксистских мемуарах, грубость которых удивила более или менее независимо мыслящих власть предержащих, Табари описывает своих старых товарищей как советских агентов, убийц, предателей Ирана, шпионов Саддама Хусейна и т. д. Все это издавалось массовыми тиражами в центральной прессе. Это все явилось результатом физической и душевной боли от пыток. Табари умер сломленным, и ему не было дано возможности даже произнести свое «А все‑таки она вертится…».

 

[64] Израиль оставался нейтральным. «Когда гои убивают гоев, – заметил Бегин, – нам остается только наблюдать за этим». Он, конечно, собирался наблюдать и аплодировать. Однако уже тогда Израиль видел в лице Ираке с его огромной армией гораздо большую потенциальную угрозу, нежели может представлять собой Иран. А посему на решающей стадии войны он поставлял Ирану, который получил танки и истребители от военно‑промышленного комплекса США, запасные части для этой военной техники.

 

[65] Впервые изданные Низаром Каббани «Публикации», Бейрут, 1988.

 

[66] Хансард, 24 мая 2000 года.

 

[67] Имеется в виду нацистский генерал‑фельдмаршал Эрвин Роммель (1891–1944). С февраля 1941 по март 1943 года командовал германскими экспедиционными силами в Северной Африке.

 

[68] Стивен Ли Майер. Целый год союзники интенсивно бомбят Ирак, «Нью‑Йорк Таймс», 13 августа 1999 года. Эту информацию и многое другое можно найти в предисловии Энтони Арноува в книге «Ирак в осаде: смертоносное влияние санкций и войны», Лондон и Кембридж, МА, 2002.

 

[69] Питер Пеллет. Санкции, питание и здоровье в Ираке. В кн. «Ирак в осаде».

 

[70] Отчет ООН о гуманитарной ситуации в Ираке, март 1999 года.

 

[71] Ричард Гарфилд. Влияние санкций на здоровье общества, «Мидл Ист Рипорт», № 215, лето 2000 г. Гарфилд занимает должность профессора факультета подготовки среднего медицинского персонала для международных клиник в Колумбийском университете.

 

[72] ЮНИСЕФ, Изучение ситуации в Ираке указывает на «гуманитарную катастрофу», 12 августа 1999 г.

 

[73] Ричард Гарфилд. Влияние санкций на здоровье общества, «Мидл Ист Рипорт», № 215, лето 2000 г.

 

[74] См. Э. Арноув. Ирак в осаде.

 

[75] См. Харрис Газдар и Атар Хусейн. Кризис и ответ: изучение влияния экономических санкций на Ирак, Центр азиатских исследований, Лондонская школа экономики, декабрь 1997 года.

 

[76] Ричард Гарфилд. Изменения в здоровье и материальном положении в Ираке в 1990‑е годы //В кн. «Санкции против Ирака – подоплека, последствия, стратегии», Кембридж, 2000 год.

 

[77] Ultima ratio – последний довод (лат.).

 

[78] См. статью Барбары Кроссетт. Многокомнатная собачья конура для Ирака. «Нью‑Йорк Таймс» от 23 ноября 1997 года.

 

[79] Окалан Абдулла – лидер курдской Организации Конгресс за свободу и демократию Курдистана (до 2002 года Партия рабочих Курдистана, запрещена как террористическая) в Турции, с 1999 года отбывает пожизненное заключение по обвинению в терроризме.

 

[80] Вануну Мордехай – израильский физик‑ядерщик, выдавший в 1986 году подробности секретной ядерной программы Израиля, похищен «Моссадом», 17 лет провел в заключении, освобожден в 2004 году.

 

[81] Сухарто – «стареющий, поддерживаемый военными лидер Индонезии, а также человек, который очень хорошо знает, как держать недовольных под контролем», – привлек к себе такое же внимание, как кинозвезда, сообщала «Нью‑Йорк Таймс». «Когда в пятницу он прибыл в Белый дом к президенту США с “частным” визитом, помещение Кабинета было забито высшими чиновниками, готовыми его приветствовать. Там были вице‑президент Гор вместе с Государственным секретарем Уорреном Кристофером, главнокомандующий объединенными силами НАТО и военный советник президента генерал Джон Шаликашвили, министр торговли Рональд Браун, представитель президента США по вопросам международной торговли Микки Кантор и советник по национальной безопасности Энтони Лейк и многие другие. “В помещении не было ни одного пустого стула”, – сказал один из участников встречи. Никто еще не обращался с индонезийцами с таким почетом, и это говорит о том, как сильно изменились приоритеты в мире». «Нью‑Йорк Таймс» не оставляет никаких сомнений в этом, поясняя, что «Сухарто сидит на последнем возникающем рынке: это около 13000 островов с населением 193 миллиона человек и экономикой, темпами роста превышающей 7 % в год. Эта страна остается предельно коррумпированной, и семья г‑на Сухарто контролирует ведущий бизнес, и ему конкуренты в Джакарте и не думают бросать вызов. Но у г‑на Сухарто, в отличие от китайских лидеров, хватает ума постоянно радовать Вашингтон. Он отдал предпочтение государственному регулированию экономики, открыл Индонезию иностранным инвесторам и не позволил Японии, крупнейшему поставщику иностранной помощи Индонезии, присвоить больше четверти рынка импортируемых в страну товаров. Поэтому президент Клинтон, соблюдая приличия, пожаловался на репрессивную политику Индонезии в Восточном Тиморе, где продолжаются антиправительственные протесты, но потом быстро перешел к делу и заручился поддержкой г‑на Сухарто идеи развития открытого рынка на ежегодной встрече стран Азиатско‑тихоокеанского экономического сотрудничества, которая пройдет в Осаке в середине ноября. “Он – парень нашего типа”, – сказал один из главных чиновников администрации президента, который часто занимается азиатской политикой».

См. статью Дэвида Сангера «Реальная политика: почему Сухарто тут, а Кастро там» в «Нью‑Йорк Таймс» от 31 октября 1993 года.

 

[82] Роберт Купер. Постмодернистское государство и мировой порядок, Лондон, 1996 год.

 

[83] Меморандумы с военно‑морской базы союзников от декабря 1999 года и 29 апреля 2000 года, опубликованные «Таймс» 16 и 27 июля 2000 года. «Что касается преступлений, нам надо выдвигать на передний план самые жесткие меры, – навязчиво повторяет премьер‑министр. – Нужно принять жесткие меры с самыми серьезными последствиями, что оказало бы воздействие на всю систему, допустим, лишение молодых правонарушителей водительских прав. Но это нужно сделать как можно скорее, и я лично должен ассоциироваться с этим». Эти документы являются моделью поведения британских правителей в данной ситуации; фраза, описывающая ее, породила лаконичный неологизм Александра Кокберна – контрпанч, 16–30 мая 1999 года.

 

[84] Пьяцца‑ди‑Венеция – главная городская артерия Рима. Вероятно, автор имеет в виду «марш на Рим» итальянских фашистов в 1922 году, когда фашистская партия захватила власть в стране, намекая на сходство в мировоззрении Блэра и Муссолини.

 

[85] Фетва (араб.) – в мусульманских странах решение высшего религиозного авторитета (муфтия) о соответствии того или иного действия или явления Корану и шариату.

 

[86] Джагирдар в Индии Великих Моголов в XVI–XVIII вв. владелец джагира, предоставленного в пожизненное пользование земельного надела средним размером примерно до 100 тыс. га, получал долю государственного земельного налога с джагира в свою пользу и был обязан за это содержать отряд наемной конницы. Великие Моголы часто перемещали джагирдаров из одного владения в другое, опасаясь их сепаратистских устремлений.

 

[87] Талукдар – в колониальной Индии титул крупных землевладельцев, владельцев поместья.

 

[88] Заминдар – в средневековой Индии обычно феодальный наследственный держатель земли. После британского завоевания Индии (XVIII в.) заминдарами стали называть феодалов, утвержденных в правах собственников и плативших земельный налог по системе заминдари.

 

[89] Это вновь напоминает аналогию с Израилем. Как и руководство Мусульманской лиги, отцы‑основатели Израиля были светскими еврейскими националистами. Многие ортодоксальные иудеи, которые никогда не поддерживали идею создания «еврейского государства», осуждали Бен‑Гуриона.

 

[90] Деобанди – одна из разновидностей суннитского течения, близкая к ваххабизму, возникшая в конце XIX века в индийском городе Деобанде.

 

[91] Эти переводы стихов Икбала сделаны М. Меджибом, А. Дж. Арберри и автором соответственно.

 

[92] Палимпсест (от грен. palin – снова и psaio – скоблю, стираю), древняя рунопись, написанная на писчем материале (главным образом на пергаменте) после того, как с него счищен прежний текст.

 

[93] В видеозаписях, которые нелегально распространяют по всему Аравийскому полуострову, Усама бен Ладен осуждает безрассудную растрату нефтяных доходов Саудовской Аравии. Он утверждает, что эта нефть принадлежит всему мусульманскому сообществу, однако требует, чтобы она была приватизирована и передана мелким организациям по всему региону. Это несколько непонятно, поскольку в Саудовской Аравии национальные доходы контролируются королевской клептократией. Требование, чтобы после свержения королевской семьи доходами от нефти владели коллективно и ими управляла какая‑либо Исламская республика, принадлежит Усаме бен Ладену, а до него подобная доктрина выдвигалась Маудуди. Может быть, она слегка окрашена эгоистическими представлениями, однако их интерпретация Корана очень точна.

 

[94] Когда «Джамаат‑э‑Ислами» и другие религиозные организации стали в Пакистане передовым отрядом агитации за Исламскую конституцию, осудив предложенную либералами светскую, посол США в депеше в Вашингтон назвал протесты фундаменталистов в День конституции «единственным в Карачи деянием от имени конституции». Мой отец был в то время редактором «Пакистан Таймс», самой крупной ежедневной газеты в стране, которой владела группа левого толка, ее работники, в массе своей, были социалисты или коммунисты. Искандер Мирза, один из главных чиновников, сопротивлявшихся муллам, который впоследствии стал президентом, встретился с моим отцом на одном из общественных мероприятий и наставлял его: «Вы должны быть более непримиримыми в освещении дебатов по конституции. Если мы когда‑либо согласимся на то, чего хотят эти ублюдки, тогда муллы, которые в данный момент радостно занимаются мужеложством с маленькими мальчиками, захотят править страной».

 

[95] Ахмадиты – еретическая секта в исламе, зародилась в XIX в. в Пенджабе на границе Индии и Пакистана, в наши дни основную свою деятельность перенесла за пределы Центральной Азии. Крупные общины ахмадитов существуют в США, Великобритании, Израиле. Сегодня секта пополняется как мусульманами, так и не мусульманами; в странах Западной Европы растет число последователей ахмадитов. На средства секты открываются многочисленные учебные заведения, учреждаются стипендии, создаются коммерческие предприятия, миссионеры и проповедники секты разъезжают по всему миру. Ахмадиты принимают активное участие в политической жизни (в частности, в Пакистане).

 

[96] Кавзар Ниази впоследствии порвал с «Джамаат‑э‑Ислами» и в 1972 году вступил в партию Бхутто. Он стал министром по вопросам религии и давал Бхутто советы по поводу того, как обращаться с исламистами. Именно советы Ниази привели к тому, что режим Бхутто объявил ахмадитов немусульманами. Бхутто думал, что обыграет мулл‑ортодоксов, но своим решением он вымостил для них дорогу к власти.

 

[97] Во время первой военной диктатуры в Пакистане М.Р. Каяни, тогда отставной верховный судья в Лахоре, начал выступать с речами, которые совершенно подорвали режим генерала Айюб‑хана. Везде, где бы он ни собрался выступить, собирались толпы студентов. Я слышал его выступления три раза. Его голос с пуштунским акцентом звучал очень мягко, в том, что он говорил, не было и следа демагогии, и каждое его предложение было тщательно выстроено. Когда в 1963 году он умер, мы все плакали.

 

[98] Улемы (или уламы) – ученые, сословие мусульманских богословов и законоведов. Улемами часто называют также духовных наставников, тех, кто совершил паломничество в Мекку, а также образованных уважаемых мусульман.

 

[99] Алимами называют людей, владеющих знаниями о мусульманской религии и неукоснительно выполняющих все предписания Аллаха. Алимы признают Коран, хадисы и все четыре мазхаба (богословско‑правовые школы в Исламе).

 

[100] GHQ – General Headquarters – главная штаб‑квартира.

 

[101] Публичные поэтические чтения. В Пакистане, где грамотность среди взрослого населения очень низка, послушать поэтов иногда приходят сотни тысяч человек.

 

[102] Я в полной мере описал старый и новый Пакистан в двух книгах: «Пакистан: военное правление или власть народа?» (1971) и «Может ли Пакистан выжить?» (1983).

 

[103] Бхутто был потрясен и тронут этой всенародной встречей. За ужином тем вечером он рассказал моему отцу, какими лишенными чувства собственного достоинства показались ему эти люди: «Они смирно вышли ко мне после всего, что я сделал с ними».

 

[104] «Энрон» – крупнейшая американская энергетическая корпорация, обанкротившаяся в конце 1980‑х годов, ее руководство в 1987 году было обвинено в мошенничестве и лжи.

 

[105] Фактотум (лат.) – служащий, имеющий, широкий спектр обязанностей; подручный, мастер на все руки, секретарь, верный слуга, доверенное лицо.

 

[106] Бергер Сэнди – советник по национальной безопасности в аппарате президента США Билла Клинтона (1994–2001).

 

[107] Кроме всего прочего, Лоуренс сфабриковал фотографии королевы Сорайи (убежденной феминистки) в «компрометирующих позах» и роздал эти снимки представителям племенной знати.

 

[108] Возвращению на трон Захир Шаха всегда решительно сопротивлялся Пакистан. Там знали, что этот король никогда не примет линию Дюрана (в 1893 году глава британской администрации в Индии сэр Мортимер Дюран подписал соглашение с эмиром Афганистана, по которому была определена граница между британскими и афганскими владениями. Граница прошла по территориям племен белуджи и пуштунов, разрезая их. В результате Афганистан выполнял роль буферного государства с дружественным британцам эмиром. После провозглашения независимости Пакистана в 1947 году афганское правительство отказалось признавать законность линии Дюрана, при этом граница между Афганистаном и Пакистаном не только оставалась практически прозрачной, но во многих местах не была установлена. – Прим, ред.) даже в качестве временной границы. Сильны были также опасения, что это может возродить пуштунский национализм.

 

[109] Пренебрежительное отношение к жизням простых людей во всем мире и к их правам – отличительный признак политики Вашингтона до, во время и после «холодной войны», – нельзя было бы продемонстрировать более наглядно, хотя я задаюсь вопросом, как бы граждане Нью‑Йорка ответили на этот вопрос после 11 сентября 2001 года.

 

[110] Джон Кули. Несвященные войны: Афганистан, Америка и международный терроризм, Лондон, 1999.

 

[111] Фогги Боттом (Foggy Bottom) – район Вашингтона, в котором расположено здание Госдепартамента.

 

[112] Ахмед Рашид. Талибан, ислам, нефть и Великая новая игра в Азии. Лондон, 1999.

 

[113] Книга Тарика Али вышла в свет в начале 2002 года, в конце 2001 года движение «Талибан» потеряло власть в Афганистане.

 

[114] Compos mentis (англ.) – находящийся в здравом уме и твердой памяти, вменяемый.

 

[115] Пандитджи – так называли в народе Джавахарлала Неру.

 

[116] Рамификация – термин чаще употребляется в финансовой и экономической сферах – расширение и разветвление сети объектов рыночной инфраструктуры: дочерних компаний, оптовых и розничных пунктов сбыта продукции, складов и т. п.

 

[117] Зия‑уль‑Хак, изображавший исламиста, в действительности обучался в форте Брэгг и был любимцем Разведывательного управления Министерства обороны. В «черном сентябре» 1973 года он нес службу в Иордании, где возглавил небольшой отряд наемников, которые получили приказ из Тель‑Авива и от короля Иордании задушить восстание в Палестине. Впоследствии он прикинулся религиозным человеком, чтобы удобнее было сражаться против просоветского режима в Афганистане и довести до скотского состояния культуру Пакистана. Был убит по политическим мотивам, как и посол США Арнольд Рафаэль: военный самолет, в котором они возвращались в Исламабад после наблюдения за военными маневрами, взорвался в небе в августе 1988 года. «Террористов», устроивших взрыв, так и не нашли.

 

[118] Эта информация почти не произвела впечатления на страну, где собственная история преподается в школах и университетах крайне скудно. Саджад Захир и Сибте Хассан были одними из самых утонченных литературных критиков субконтинента. Оба вступили в Коммунистическую партию Индии в 1930‑х годах, а в 1947 году были членами ее Центрального комитета. После Разделения, как коммунисты старшего поколения и мусульманского происхождения, они были направлены в Пакистан, чтобы помочь организовать Коммунистическую партию, прежние кадры которой составляли в основном сикхи и индусы. Интеллектуальные способности Саджада Захира и Сибте Хассана не трансформировались в организационную плоскость по волшебству. Под давлением, чтобы достигнуть результатов (после сюрреалистического путчистского переворота Коминформа в 1948 году), оба ушли в подполье. Захир стал профессором литературы на языке урду и скрывался в нашем доме. Дядя моей матери, тогда генерал‑инспектор полицейских войск страны, случайно встретил его там и был им очарован. Позднее Захир и Хассан участвовали в непродуманной попытке захватить власть, объединившись с националистическими элементами в армии. У одного военного бригадира сдали нервы, и он проинформировал о перевороте свое начальство. Генерал и несколько младших офицеров были отданы под трибунал, Коммунистическая партия была запрещена, а Сибте Хассан, Саджад Захир и поэт Фаиз Ахмед Фаиз угодили в тюрьму. Генерал‑инспектор был неприятно изумлен, увидев свое имя в списке видных деятелей, которых должны были казнить без суда. Ему было еще неприятнее узнать, что составил этот список тот самый милый профессор, которого он встретил как‑то за семейным обедом. Вмешался индийский премьер‑министр Джавахарлал Неру, друг семьи Захира; последний был освобожден и вернулся в Индию. Со стороны матери Мушаррафа было довольно смело заявлять о дружбе с двумя осужденными «предателями».

 

[119] Куаид‑и‑Азам (Верховный лидер или Великий отец) – имя, присвоенное Мухаммеду Али Джинне, отцу‑основателю Пакистана, его преданными поклонниками. Это прозвище приклеилось к нему, и сегодня оно известно лучше, чем настоящее имя Джинны, которого в пакистанских публикациях обычно называют Куаидом.

 

[120] Семья Фахима утверждает, что ведет свое начало от первых мусульман, пришедших на субконтинент вместе с людьми Мухаммеда бен Касима, который в 711 году взял Зинд. Во времена раннего ислама, еще до установления законов шариата, женщины могли равно владеть либо всей унаследованной собственностью, либо ее долей. Эта традиция пустила глубокие корни в разных частях Зинда. Чтобы сохранить собственность в семье, землевладельцам Зинда, которые соблюдают этот не вполне традиционный обычай, нужно было воспрепятствовать женщинам выходить замуж на сторону. Это было не всегда просто и могло привести к дроблению земельного надела. В итоге было придумано изобретательное решение. Молодых женщин выдавали замуж за Коран (подобно монахиням, которые становились Христовыми невестами; те, по крайней мере, могли предаваться тайным фантазиям с помощью распятия, но в мусульманском случае брак совершался с Книгой, и это, несмотря на то что граничило с сюрреализмом, не оставляло никаких возможностей для фантазий). Таким образом сохранялась девственность этих женщин, которая наделяла их незапятнанной чистотой и волшебной силой исцеления и, помимо всего прочего, гарантировала, что собственность останется под контролем семьи. С проблемами, которые создавали сестры лидера, было покончено именно таким образом. Иногда трудно не разделять ваххабитского презрения ко всей этой бессмыслице.

 

[121] Эти медицинские учреждения, вне всякого сомнения, приносили весьма недур‑ные прибыли, но они также выполняли и полезную политическую функцию. Бедным иногда предоставлялась бесплатная медицинская помощь и лекарства, что они, естественно, относили на счет «Джамаат‑э‑Ислами». В прошлом году в Каире парламентарий‑исламист хвастался тем, как его организация контролирует руководство Союза врачей. Мы разговаривали в его клинике, где большинство тех людей, которые дожидались его, были бедные каирцы. Подобно некоторым секциям латиноамериканской церкви, эти исламисты старались заменять, и вполне успешно, разрушенную систему государственной социальной защиты. Их усилия могли быть только весьма ограниченными, однако психологическое влияние, которое они оказывали на бедные кварталы, не стоит недооценивать.

 

[122] Это дело само по себе небезынтересно. Во время первой афганской войны (1979–1989) Аймаль Канси и его отец были завербованы в Белуджистане для работы на ЦРУ. Как только цели США в этом регионе были достигнуты, они выбросили большинство своих неофициальных агентов как мусор. Семейство Канси почувствовало себя преданным. Возможно, они рассчитывали на пенсию. Канси решил отомстить за оскорбление. Он полетел в Соединенные Штаты, выбрал целью двух высокопоставленных чиновников ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, застрелил их и улетел обратно в Пакистан. Как бы там ни было, стало ясно, что ЦРУ хорошо обучило Канси и заслуживает похвалы. За его поимку была назначена крупная награда, и он в конечном итоге был выдан своим же зятем, захвачен ИСИ и передан властям США. Он не отрицал своего преступления, был признан виновным и приговорен к смерти. Была ли это приватная акция мести ЦРУ? Что сделало его мучеником? И почему Национальная ассамблея оплакивала его? Пакистан, в конце концов, до сих пор не отменил смертную казнь, так что едва ли это можно рассматривать как либеральный протест против приговора. Проще всего ответить, что успех ММА обеспокоил ее оппонентов, и они думали, что могут таким образом защитить исламистов. Зульфикар Али Бхутто сделал подобную ошибку в 1870‑е годы и заплатил за это свою цену.

 

[123] Риу‑Гранди‑ду‑Сул – штат на юге Бразилии.

 

[124] Рейнджеры – бойцы специального подразделения в составе сухопутных войск США, предназначенного в основном для ведения боевых действий на территории противника за линией фронта, чаще всего для захвата стратегически важных объектов.

 

[125] Мальтузианская политика – политика истребления «лишнего населения», понятие социал‑дарвинизма, одним из основоположников которого считается Томас Мальтус, издавший в 1798 году книгу «Опыт о законах народонаселения». В этом труде Мальтус утверждал, что в будущем человечество неизбежно столкнется с проблемой нехватки продовольствия, вызванной перенаселением, в результате чего бедняки вымрут, а богатые выживут, т. е. случится «Мальтузианская катастрофа».

 

[126] Массовое производство героина стало побочным продуктом Первой афганской войны. Деньги, которые оно давало, использовались для финансирования моджахедов, сражавшихся против солдат‑безбожников из бывшего СССР. Учреждение и быстрый рост Международного банка кредитов и коммерции (МБКК) было продиктовано нуждами «холодной войны» и наркобаронов. Деньги отмывались в больших масштабах: «героиновые» деньги из Пакистана и «кокаиновые» из Колумбии использовались для подкупа и поощрения банкиров и политиков в каждой западной стране, а также для финансирования операций контрас в Никарагуа и «бород» в Афганистане.

 

[127] Совсем не удивительно было бы в один прекрасный вечер обнаружить, что военные и гражданские служащие западных стран, контролирующие Балканский протекторат от имени властителя в Вашингтоне, также получали выгоду от маковой торговли.

 

[128] Ваххабитский проповедник Шейх Фахд бен Абдул ал‑Рахман, горячо любимый пакистанскими исламистами, недавно обратился к своей пастве в мечети Эр‑Рияда в Саудовской Аравии с заявлением, которое «Маулана‑дизель» с радостью поддержал бы:

 

«На некоторых людей оказали влияние гнилые идеи, распространяемые неверными Запада об опекунстве мужчин над женщинами (ссылка на соответствующий пассаж в Коране. – Тарик Али). На первый взгляд кажется, что авторы этих идей защищают права женщин. На самом деле, их целью является вовлечение народа в ту грешную свободу, которая уже вызвала падение целой цивилизации (видимо, имеются в виду Содом и Гоморра – Тарик Али). Эта мнимое освобождение было порождено обществом, в котором преступление является любимым занятием, прелюбодеяние – развлечением, а убийство – средством освобождения от ярости; обществом, в котором женщина делает то, что ей нравится, даже если она замужем, и в котором несовершеннолетние девочки знают и делают то, что знает и делает замужняя женщина, и даже более того… Эти гнилые идеи, являющиеся не более чем концептуальным мусором, который разбрасывает Запад, начали появляться в некоторых газетах исламского мира и на арабских телеканалах».

 

 

[129] Основные характеристики страны, 2002. Аналитический отдел британского журнала «Экономист», Лондон.

 

[130] Нужды гражданских служащих раджи после 1858 года полностью удовлетворялись колониальным государством, чтобы предотвратить коррупцию, которой было отмечено правление Ост‑Индской компании; именно коррупция привела к обливанию грязью и преследованию наиболее успешных агентов компании, Роберта Клайва и Уоррена Гастингса. В Британской Индии армия была подчинена высшему гражданскому правителю – генерал‑губернатору или вице‑королю, кроме того, для нее была характерна строгая иерархия и дисциплина. Единственным нарушением этого принципа была знаменитая схватка между Китченером (главнокомандующий индо‑британской армией) и Керзоном, в которой первый победил, и самый молодой вице‑король Британской Индии был отозван в Лондон.

 

[131] См. «Пакистан: военное правление или власть народа?». Лондон‑Нью‑Йорк, 1971; «Может ли Пакистан выжить?». Лондон, 1983.

 

[132] Талантливый пакистанский ученый, д‑р Айша Сиддка‑ага, умело документировала весь процесс: см. «Поставки армии Пакистана и военное строительство в 1979–1999 годах // В поисках политики». Лондон, 2001. См. также ее книгу «Власть, высокомерие, престиж и привилегии: Экономическая деятельность военных в Пакистане», представленную на международной конференции «Военные и бизнес: армия как экономический субъект», проведенной на довольно высоком уровне в октябре 2000 года в Джакарте. Также ее эссе «Политическая экономия национальной безопасности» в «Экономико‑политическом еженедельнике» от 2–9 ноября 2002 года. Все приведенные выше цифры – результат ее педантичных исследований.

 

[133] Венчурное предприятие – относительно небольшое предприятие, занимающиеся прикладными научными исследованиями и разработками, проектно‑конструкторской деятельностью, внедрением технических нововведений с неопределенным заранее доходом. Различают: внутренние венчуры, т. е. малые внедренческие фирмы, выделяемые из структуры корпораций на период создания и освоения новации; и внешние венчуры, т. е. малые независимые внедренческие фирмы, которые включаются в сферу деятельности крупных корпораций путем предоставления им финансовых средств, консультаций, экспериментальной базы и т. д.

 

[134] Почему Бог позволил Аллаху нанести эти удары? Почему Аллах позволил Богу бомбить Афганистан и разрушить «эмират правоверных»? У религиозных фундаменталистов США был четкий ответ: их страной, к сожалению, руководят не в соответствии с законами Бога и его пророков. У исламских фундаменталистов в Афганистане такого извинения нет. Они сделали все, что в их силах, чтобы следовать собственной интерпретации предписаний Корана. И я сомневаюсь, что руководство исламских группировок будет в результате ввергнуто в жестокий кризис. Оно состоит из твердолобых политиканов, которые эффективно используют религию в своих целях. Верит ли большинство из них в буквальном смысле слова – вопрос открытый.

 

[135] «Оксидентализм» – это неологизм Яна Бурума и Авишаи Маргалит, двух ветеранов, постоянных сотрудников «Нью‑йоркского книжного обозрения». Это слово напоминает мне стряпню, которая появлялась если не в «Правде», то в «Новом мире» и смешивала в кучу всех «врагов Советского Союза», чтобы сделать из них единую ложную цель. Бурум и Маргалит, конечно, не так грубы, однако они обслуживают более сметливый рынок.

 

[136] «Известия», 5 августа 1924 года.

 

[137] Это, конечно, спорный вопрос, но я здесь следую аргументам Гора Видала в «Нью‑йоркском книжном обозрении», которые меня убедили.

 

[138] Вместо этого он должен был быть разрушен. Во время Корейской войны (1950–1953) и в 1951 году генерал Эмметт О’Доннелл, командир подразделения бомбардировщиков, заявил, что «весь или почти весь Корейский полуостров – это жуткий беспорядок. Все разрушено, нет ничего, что осталось бы нетронутым». Это было не совсем верно. Двадцать оросительных плотин, жизненно важных для выращивания риса, необходимого гражданскому населению Севера, оставались нетронутыми. В 1953 году эта ошибка была исправлена – пять из них были разрушены во время бомбардировок, что стало причиной молниеносного и грандиозного наводнения.

 

[139] Когда американские солдаты объединились в такие организации, как «Джи‑Ай против войны» или «Ветераны против войны» и вышли на демонстрации к Пентагону с лозунгами в поддержку «врагов», которые отказались терпеть поражение, шок, который испытали внутри этого здания, должно быть, был гораздо больше и гораздо глубже, чем от нападения 11 сентября 2001 года.

 

[140] Несмотря на постоянные требования, никто из официальных лиц США, ни военных, ни гражданских, так и не предстал перед судом за военные преступления. Для тех, кто потерпел поражение, обычно существуют трибуналы, но не в этом случае, потому что победившая страна не получила поддержки, необходимой для создания такого трибунала.

 

[141] Георгий Дерлугян. Переделка России («Recasting Russia» by Georgi Derlugian, «New Left Review», II, 12, November‑December 2001). [wvw.newleftreview.org]

 

[142] См. Т. Али. История Кашмира.

 

[143] Фукуяма невероятно раздражали грубые интерпретации его работы, в которых регулярно подчеркивалось, что он на все времена исключил конфликты из истории человечества. Он решительно это отрицал, спокойно заявив мне во время рекламной паузы в телевизионной программе, где мы обсуждали бомбардировки Белграда Америкой, что, как это ни печально, либералы действительно его не поняли. Марксисты, исходя из своего понимания Гегеля, выражались четче, и хотя Фукуяма был не согласен с эссе профессора Андерсона, однако признал, что «он понял мои аргументы лучше, чем кто‑либо другой». См. критический анализ Пэрри Андерсона «“Конец истории” в зоне военных действий», Лондон – Нью‑Йорк, 1992. Впоследствии, 20 сентября 2001 года, Фукуяма подписал «Открытое письмо президенту», вместе с такими защитниками либерально‑демократической цивилизации, как Уильям Кристол, Джин Киркпатрик, Ричард Перл, Мартин Перетц, Норман Подгорец, Чарльз Краутхамер и другие. В этом письме выражена полная поддержка Бушу, его убеждают «захватить или убить Усаму бен Ладена» и предупреждают, что неудача с вторжением в Ирак и свержением Саддама Хусейна «означала бы начало капитуляции или даже полную капитуляцию в войне с международным терроризмом». Это следовало бы сделать, «даже если доказательства напрямую не связывали бы Ирак с нападением 11 сентября…» Вот чистейшее выражение империалистического фундаментализма, или патриотизма, как это называется в Соединенных Штатах.

 

[144] Алексис Каррель (1873–1944) – удивительно одаренный хирург, который покинул Францию, чтобы сделать карьеру во Французской Канаде, а позднее в Соединенных Штатах. Он был лауреатом Нобелевской премии по медицине, что способствовало повышению его авторитета и доверия к его словам. Каррель написал множество работ о евгенике и проблемам расовой чистоты. Понятия «улучшение расы» и «чистота расы» стали центральными в его трудах, Каррель считал, что скандинавские народы являются одной из самых цивилизованных и «чистых» белых рас (скорее всего, потому, что они наградили его Нобелевской премией). Он стал большим почитателем Бенито Муссолини, несмотря на то, что итальянский диктатор обладал смуглым цветом кожи, присущим средиземноморской расе. Каррель критиковал либеральных демократов за то, что они отказались от религии, и утверждал, что в этом состоит причина их «слабости и неэффективности». В 1933 году он стал серьезно заниматься евгеникой и утверждал, что «евгеника необходима для сохранения сильных. Великая раса должна преумножать своих лучших представителей». Во время Второй мировой войны он вернулся во Францию и написал книгу в поддержку режима Виши, став постоянным гостем в немецком посольстве. Каррель умер перед самым освобождением и тем самым избежал суда и обвинения в коллаборационизме.

 

[145] Недостаток военного флота серьезно препятствовал развитию индийской торговли, что ускорило ослабление Индии эпохи Моголов в конце XVII и в XIX веках. Португальские, голландские и английские купцы были вооружены новейшими технологиями. Это стало особенно четко видно в середине XVII столетия, когда португальцы утвердили монополию своего военного флота в Индийском океане, потопив корабли с паломниками, направлявшиеся в Мекку. А позднее, когда британцы использовали свои пушки, чтобы сломить сопротивление укреплений Усун в Китае, ставший на защиту торговцев опиумом, а за пушками стояли христианские миссионеры, готовые обратить этих язычников в свою веру.

 

[146] Интеллектуалы от власти – это те, кто работал для государственной машины США и часто был порожден ею: Киссинджер, Бжезинский, Фукуяма и Хантингтон – типичные представители этого племени, однако гораздо большее их количество работало на менее высоком уровне, в том числе журналисты из «Нью‑Йорк тайме» или «Вашингтон пост». Эти интеллектуалы от власти делятся на множество категорий. Один из них помпезно называет себя и себе подобных «историками настоящего». Эта группа состоит из одаренных журналистов, которые кружат над мировым кризисом, как хищные стервятники, стремясь первыми добраться до трупа. Их труды отнюдь не без достоинств, часто они находят интересную и полезную информацию, однако в основе их работы лежит закон самоограничения, поскольку им нужно поддержать хрупкое равновесие между правдой и заказом имперской власти. Их писания, претендующие на то, чтобы называться объективными обзорами, появляются в публикациях по всему миру, однако их «родина» – «Нью‑йоркское книжное обозрение», которое со рейгановских времен отражает взгляды либерального крыла Государственного департамента.

Новым типом интеллектуалов от власти является журналист‑интеллектуал из стран «третьего мира». Он или она в прошлом были антиимпериалистами, но быстро приспособились к новому порядку, стали экспертами по беззакониям Саддама Хусейна и т. д. Этот тип интеллектуалов от власти был в самом большом почете во время войн в Заливе и в Афганистане, и похвалы, расточаемые таким журналистам имперским государством и его институтами, и их расположение ударили ему в голову. Он начал воображать, что его слова имеют значение, и что он сможет направить политику США в более «прогрессивном» направлении. Он умолял «великую державу» никогда не покидать этот регион, восклицая «Не бросайте нас одних!». Такая мольба – оборотная сторона отчаяния. Целый слой бывших радикалов больше не верит в способность народа к самоосвобождению; и эти люди стали апологетами нового колониализма.

 

[147] Статья Уильяма Акрина «Авиабазы США куют обоюдоострый меч», напечатана в «Лос‑Анджелес таймс» от 6 января 2002 года.

 

[148] Чалмерс Джонсон «Отдача: расходы Американской империи и результат», Нью‑Иорк‑Лондон, 2000 год.

 

[149] «Транзишен» от 15 ноября 1996 года. Подвергая жесткой критике демократию в России, Бжезинский никогда не критиковал в подобном духе Грузию, Украину, Азербайджан, Молдову или Узбекистан. Чем объяснить эти двойные стандарты? Не в том ли дело, что Бжезинский является консультантом «Амоко» в азербайджанской «Международной оперирующей компании», картеле, которой проектирует нефтепровод и готовит соглашение, отвечающее основным интересам США в этом регионе? И почему блестящая ученица Бжезинского, «бич Ирака», Мадлен Олбрайт никогда не бичевала режимы в Азербайджане и Узбекистане, где демократии еще меньше, чем в России?

 

[150] Роберта Окли до сих пор помнят как посла США в Пакистане, который вел себя скорее как проконсул и был более дружелюбен по отношению к генералам, нежели к избранным народом политикам.

 

[151] Кейт Ричбург, «ООН оправдывает расстрел толпы в Сомали» / «Вашингтон пост», 11 сентября 1993 года. Бессмертные слова майора Стокуэлла были повторены многими исламистами, защищавшими теракт 11 сентября 2001 года.

 

[152] Алекс де Ваал. «Военные преступления США в Сомали» / «Нью Лэфт Ре‑вью» I, 230, июль‑август 1998 года.

 

[153] Вопреки тому, что говорилось в статье, опубликованной в «Экономисте» 19 января 2002 года, генерал Зия‑уль‑Хак не только «опрометчиво заигрывал с фундаментализмом», он сам был фундаменталистом, напрямую ответственным за создание и финансирование групп, которые в настоящее время вызывают волнения в регионе. Он ввел такие наказания, как публичное повешение и порку по саудовской модели, и активно способствовал уничтожению политической культуры Пакистана. Он способствовал внедрению в госаппарат и армию исламистов, ввел ритуальную молитву в войсках и на гражданской службе. Редакторы «Экономиста» в то время отнеслись ко всему этому с завидной терпимостью по тем же причинам, которые заставили Вашингтон и Лондон поддержать генерала уль‑Хака – в то время он был жизненно важным связующим звеном в антисоветском джихаде.

 

[154] «Ньюсвик», декабрь 2001 – январь 2002 годов, специальный выпуск.

 

[155] Англо‑франко‑германский блок мог бы победить Советский Союз, но эта новая сила представляла собой серьезную угрозу империалистическим амбициям Соединенных Штатов. Покровительственное отношение английского правящего класса глубоко возмутило американцев. В своем занимательном журнале «Дневники» Чипе Ченнон цитирует Р.А. Батлера, известного миротворца, комментирующего водворение Черчилля на Даунинг‑стрит, 10: «Наш премьер‑министр – расист‑полукровка». Мать Черчилля была героиней американской истории. Сам Черчилль был необычайно мягок по отношению к Муссолини и приветствовал триумф дуче в 1922 году как очередную победу над большевизмом. Только после Второй мировой войны итальянский фашизм стал восприниматься как враг № 1.

 

[156] Эрнст Мандел. Введение к «Борьбе против фашизма в Германии» Льва Троцкого, Лондон, 1972.

 

[157] Шелдон Уолин. Токвиль между двух миров: становление политической и теоретической жизни, Принстон, 2001 год. [Tocqueville Between Two Worlds: The Making of a Political and Theoretical Life].

 

[158] Во время 45‑минутных дебатов с Чарльзом Краутхаммером в ходе организованной в ноябре 2001 года Канадской радиовещательной корпорацией программы «Каунтер‑Спин» его политические взгляды показались мне оскорбительными, но его честность явно подкупала. Когда я сказал, что война в Афганистане была «жестокой войной возмездия», он согласился со мной и даже защищал эту точку зрения. Когда я заметил, что США сами создали Усаму бен Ладена и его банду во время первой афганской войны, он снова согласился и даже отметил, что в то время необходимо было уничтожить Советский Союз. При этом он не собирался ни перед кем за это извиняться, хотя я предположил, что жители Нью‑Йорка могли бы по достоинству оценить этот поступок. Как бы то ни было, по сравнению со сверкающим напускным лоском и изворотливостью Блэра, Шредера, Фишера и других европейских социал‑демократов подобного рода Краутхаммер выглядел еще вполне прилично. 12 октября 2001 года он написал в «Вашингтон пост»: «Мы воюем, потому что эти ублюдки убили 5000 наших граждан, и если мы не начнем убивать их, они снова придут, чтобы убивать нас. Это война возмездия… Поэтому дебаты в либеральном стиле должны прекратиться». Это заявление должно было успокоить мусульман, таких как король Саудовской Аравии, и христиан, таких как британский премьер‑министр, при том, что оба они придерживаются строго убеждения о превосходстве своей религии.

 

[159] У Талала не было защитника в лице дяди по материнской линии из местной аристократии. Его мать была армянской рабыней и была фактически на положении заключенной при дворе. Талал был всего лишь одним из 36 сыновей ал‑Сауда. Правящая элита клана ал‑Сауд ограничена детьми женщин из влиятельного клана аль‑Судаири. Талал был возвращен из Каира при условии, что он будет хранить молчание. Тот факт, что он снова заговорил, – еще один маленький показатель кризиса, с которым столкнулся режим. На момент написания данной книги король Фахд был парализован, и в нем искусственно поддерживали жизнь, чтобы отложить момент выбора его правопреемника.

 

[160] Автор замечает, что Аравийский полуостров в будущем может повторить судьбу Балканского полуострова в период 1992–2002 годов.

 

[161] Младший брат короля Хуссейна, принц Хассан, после 11 сентября объявил, что его семья была готова принять на себя обязательства своих предков.

 

[162] Эволюция человечества в Южной Азии [Human Development in South Asia], Оксфорд, 1999.

 

[163] См. Айджаз Ахмед. «Линия фронта», 9 ноября 2001 года. Это один из наиболее жестко критикующих США журналов в Южной Азии, копии которого регулярно отсылают в Америку.

 

[164] Хью Робертс. Правда о грязной войне / Литературное приложение к газете «Таймс» от 12 октября 2001 года.

 

[165] Мослем Мансури не говорит по‑английски и на урду, а я не говорю на фарси. Нашим переводчиком была иранская эмигрантка, еврейка по происхождению, Эль‑хам Гхетаунчи. Я ей очень благодарен за перевод отдельных фрагментов записей и интервью.

 

[166] Позднее я узнал, что ситуация и впрямь была именно такова, и прилет самолета был отложен по приказу Бхутто. Иностранный гость занимался сексом, и его нельзя было прерывать.

 

[167] К. Дамодаран, коммунистический лидер из Кералы, встретился с Хо Ши Ми‑ном в конце 1950‑х годов и спросил его, почему коммунисты победили во Вьетнаме, но не в Индии. «В Индии, – ответил тот, – у вас есть Ганди. А здесь я был Ганди». См. «Мемуары индийского коммуниста». «Нью Лефт Ревю», I, 93, сентябрь‑октябрь 1975 года.

 

[168] Джон Ныосингер описал, какие серьезные проблемы создало движение солидарности, распространившееся в Австралии, для Британской империи:

 

«Бои продолжались, а матросы – в основном индийцы и индонезийцы, но среди них были и британцы – продолжали упорствовать, отказываясь везти войска и снаряжение в Индонезию. Их действия поддержали австралийские профсоюзы и докеры, не дававшие выйти в море кораблям, направлявшимся в Индонезию; им удалось задержать более 500 судов. В одном замечательном эпизоде описываются индийские моряки, посланные графом Глочестера, братом короля, который гордился их преданностью, для борьбы с националистическим движением. Переводчик перевел морякам слова графа так, чтобы они восприняли их как сигнал к тому, чтобы бросить вызов империалистам… что они и сделали! Забастовки возникали даже на британских кораблях в австралийских портах. Это проявление солидарности оказалось таким сильным, что сам Маунтбатген отправился в Сидней и безуспешно пытался уговорить профсоюзы отступиться». («Империя наносит ответный удар» / «Социалист Ревю», № 189, сентябрь 1995 года.)

 

 

[169] Ибн Баттута Путешествия в Азию и Африку, 1325–1354 (пер. Г.А.Р. Гибб), Лондон, 1929.

 

[170] Коромандельское побережье – восточное побережье полуострова Индостан, примыкающее к Бенгальскому заливу, к югу от низовьев реки Кришна. Принадлежит Индии.

 

[171] Любопытно, например, что во многих культурах чихание обозначает надвигающуюся беду. Христиане немедленно перекрестят того, кто чихнул, евреи скажут «Будь здоров!», мусульмане вознесут хвалу Аллаху за его милосердие.

 

[172] Прамудья Анаита Тур. Девушка с побережья; пер. Виллем Сэмюэлз, Нью‑Йорк, 2002; рукописи двух других романов задуманной трилогии были конфискованы и уничтожены солдатами Сухарто.

 

[173] М.Кларк. История Австралии, том 1, Мельбурн, 1962; в 1803 году европейские миссионеры с полуострова Арнемленда в Северной Австралии сообщали о встречах с моряками из Макассара, заявлявшими, что их предки веками посещали северное побережье и принесли местному населению сталь, гончарные изделия и табак. Они сами не были вполне цивилизованными, а их деятельность ограничивалась торговлей, а не истреблением туземцев.

 

[174] Брюс Грант. Индонезия, Мельбурн, 1964.

 

[175] Клиффорд Геерц. Религия Явы, Чикаго, 1960.

 

[176] Голландцы прибыли как завоеватели, и официальный пуританизм был доминирующей идеологией, действительно сильно повлиявшей на тех туземцев, которые получали голландское образование и, следовательно, заняли крайне агрессивную позицию по отношению к сексуальности в исламе. Однако большинство местного населения получило образование лишь после получения независимости. Несмотря на религиозность мулл, на островах писали и устно передавали (часто фрагментами) оппортунистические эпические поэмы. В замечательном эссе «Профессиональные сны» Бенедикт Андерсон обсуждает два классических произведения Серата Синтини и Салака Гатолоко, лучше всего демонстрирующих конфликт между официальной и неофициальной культурами. Откровенная сексуальность поэзии и обращение к теме мужской гомосексуальности вызывали гнев голландских ученых, которые считали такую поэзию «отвратительной». Должно быть, они также признавали ее опасной, поскольку две работы по данному вопросу уже выдвинули на передний план тот аспект, о котором пуритане Британии и Голландии бесконечно мечтали и жестко подавляли. Сентини игриво раскрывает лицемерие ортодоксальных верующих. Андерсон пишет о «расточительстве в отношениях между религией и сексуальностью. Это хорошо видно в эпизоде, где Себоланг после бессонной ночи фелляции и взаимной мастурбации с двумя тинейджерами, приверженцами сантри, невозмутимо встает для проведения утренних молитв»; Бенедикт Андерсон. Спектр сравнений, Лондон – Нью‑Йорк, 2000.

 

[177] По поводу конкретно этой и другой подобной информации см. Михаэль Фрэнсис Лаффан, Исламское национальное единство и колониальная Индонезия, Лондон & Нью‑Иорк, 2003.

 

[178] Когда после Первой мировой войны победители основали Лигу Наций, Япония (тогда бывшая среди стран‑победительниц) предложила, чтобы Устав Лиги ликвидировал расизм. Сама эта мысль оскорбила Соединенные Штаты и Британию, и на предложение сразу же было наложено вето.

 

[179] Чтение о Мисбахе напомнило мне о маулане Бхашани. Религиозный крестьянский лидер в Восточной Бенгалии, в 1930–1940‑х годах работал в тесном сотрудничестве с коммунистами и многое перенял из их риторики. Он посетил Пекин и в начале 1960‑х годов встретился с Мао. В отличие от Мисбаха, маулане Бенгалии было легко польстить, и китайцы убедили его прекратить оппозицию диктатуре Айюб‑хана. Он рассказал мне об этом, когда мы совершали недельное путешествие по деревням Бенгалии в 1969 году. К этому времени он стал критично относиться к китайской политике и спрашивал, не мог бы я стать его «политическим секретарем». Я с сожалением отклонил это предложение. Позднее коллега и его почитатель сказал, что Бхашани завоевал симпатии среди крестьян при помощи проповеди о воинственности в Коране. Он сказал крестьянам, что бегло говорит по‑арабски. Однажды в его деревне Бхашани навестил один египетский ученый. Сторонники из крестьян окружили Бхашани. Египтянин обратился к нему на арабском, но был явно озадачен ответами мауланы. Бхашани бросил еще одну фразу и оборвал разговор. После того как он ушел, ученый повернулся к профессору из Бенгалии, сопровождавшему его, и спросил: «Не могли бы вы объяснить, почему каждый раз, когда я его спрашивал, он отвечал стихами из Корана?» Тогда‑то интеллектуалы из Дхаки поняли, что «Красный маулана» не умел говорить по‑арабски, а, как и многие другие, выучил Коран наизусть. Это означало, что он не представлял себе, что именно написано в Книге.

 

[180] Комиссия по присуждению Нобелевской премии в Стокгольме была хорошо осведомлена о качестве работ Тура и об ужасных условиях его содержания в тюрьме. Но ничто не трогало этих стариков с замороженными умами и огрубевшими сердцами, даже страстная статья в «Вашингтон Пост». Они были ветеранами «холодной войны» в области культуры и ее двойных стандартов. Присуждение награды Борису Пастернаку и Александру Солженицыну было частью идеологии всей их жизни, но признание таланта индонезийского писателя, чья библиотека и записные тетради были сожжены хулиганами в форме, приспешниками генерала Сухарто и основателями нового режима, поддерживаемыми Западом, было выше их сил. Пастернак получил премию не за свою блестящую поэзию, а за второстепенный роман, на всякий случай запрещенный советской бюрократией. Именно это и принесло ему премию. Тур по этому критерию не подходил.

 

[181] Д.Н. Айдит. Индонезийская революция и непосредственные задачи Коммунистической партии Индонезии, Пекин, 1965.

 

[182] Я признателен Бенедикту Андерсену за переданную информацию.

 

[183] Бенедикт Андерсон, Петрус Дади Рату, «Нью Лефт Ревю», II, 3, май‑июнь 2000.

 

[184] «Нью‑Йорк Таймс», 19 июня 1966 года.

 

[185] Марк Кертис. Демократический геноцид, «Эколоджист», том. 26, № 5, сентябрь‑октябрь 1996.

 

[186] См. Бенедикт Андерсон и Рут Маквей. Переворот в Индонезии. Предварительный анализ от 1 октября 1965 года, Нью‑Йорк, 1971.

 

[187] Центральное разведывательное управление. Доклад «Индонезия, 1965 год, страшные последствия переворота», Вашингтон, 1968. В кн. Адама Шварца «Нация в ожидании», Сидней, 1999.

 

[188] П.Д. Скотт. Америка и падение Сукарно, 1965–1967. В кн. Малькольма Кэлдвелла «Десять лет военного террора в Индонезии», Ноттингем, 1975.

 

[189] Статья Кадэйн была издана в «Сан‑Франциско Экзаминер» (от 20 мая 1990 года) и в «Вашингтон пост» (от 21 мая 1990 года), но в «Нью Йорк Таймс» срочно была опубликована ответная статья Майкла Вайнса (12 июля 1990 года), и, как это часто бывает в подобных случаях, на этом история закончилась.

 

[190] Прамудья Ананта Тур. Немой монолог: воспоминания. Нью‑Йорк, 1999.

 

[191] Эскапизм – социальное явление, заключающееся в стремлении индивида или части социальной группы уйти от реальной действительности, общепринятых стандартов и норм общественной жизни в мир социальных иллюзий или в сферу псевдодеятельности.

 

[192] Бенедикту Андерсону, историку Индонезии, уважаемому простыми индонезийцами, был запрещен въезд в Индонезию в 1973 году. Его профессорская деятельность в Корнэлле не помогла ему открыть ни одну дверь. Его труды не нравились покровителям Сухарто в Вашингтоне, но потребовать для Андерсона разрешения на въезд в страну было не в интересах США. Он вернулся в Джакарту в 1999 году, где его ждал теплый прием. Его книги и эссе всегда были среди самых ценных произведений самиздата при «гнилом режиме». Андерсон был покорен оказанным ему приемом. Его открытая лекции была практически совершенной; ее эмоциональный заряд, авторитет и чистый блеск напомнили аудитории об интеллектуальных потерях, которые понесла Индонезия за последние три десятилетия. Английский перевод его работы «Индонезийский национализм сегодня и в будущем» был опубликован в либеральном обозрении «Нью Лефт Ревю» I, 238, май‑июнь 1999 года.

 

[193] Экзарх – в Византии наместник экзархата, военно‑административной единицы (диоцеза) в VI–VII вв.

 

[194] Зловоние и насилие, сопровождавшие вторжение «гнилого режима» в Восточный Тимор, описаны в замечательном художественном произведении англо‑китайского писателя Тимоти Мо, романе «Избыток мужества», Лондон – Нью‑Йорк, 1992 год.

 

[195] Джеффри Робинсон. Темная сторона рая: политическое насилие в Бали, Корнэлл, 1995.

 

[196] Неопубликованная речь в Бангкоке, декабрь 2002 года.

 

[197] Цит. по кн. Тарзи Виттачи. Падение Сукарно. Лондон, 1967.

 


Комментарии