Эрик Хобсбаум Франко Андреуччи Оскар Негт Ганс‑Йозеф Штайнберг Марек Вальденберг Иринг Фетчер Массимо Л Сальвадори Анджей Валицкий Израэль Гетцлер История марксизма.Том 2. Марксизм в эпоху II Интернационала. Выпуск 1. (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

"РЕВОЛЮЦИЯ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ, БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!"

Эрик Хобсбаум Франко Андреуччи Оскар Негт Ганс‑Йозеф Штайнберг Марек Вальденберг Иринг Фетчер Массимо Л Сальвадори Анджей Валицкий Израэль Гетцлер

История марксизма.Том 2. Марксизм в эпоху II Интернационала. Выпуск 1.

История марксизма – 2

ИСТОРИЯ МАРКСИЗМА

ТОМ 2.

МАРКСИЗМ В ЭПОХУ II ИНТЕРНАЦИОНАЛА.

Выпуск 1.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Содержание

• Франко Андреуччи . Распространение и популяризация марксизма

• Эрик Хобсбом . Европейская культура и марксизм XIX – XX века

• Оскар Негт . Марксизм и теория революции у позднего Энгельса

• Ганс‑Йозеф Штайнберг . Партия и формирование марксистской ортодоксии

• Марек Вальденберг . Политическая стратегия германской социал‑демократии

• Иринг Фетчер . Бернштейн и вызов ортодоксии

• Массимо Л . Сальвадори . Каутский между ортодоксией и ревизионизмом

• Оскар Негт . Роза Люксембург и обновление марксизма

• Анджей Валицкий . Русский социализм и народничество

• Витторио Страда . «Легальный марксизм» в России

• Израэль Гетцлер . Г.В. Плеханов: проклятие ортодоксии

Ганс‑Йозеф Штайнберг.

ПАРТИЯ И ФОРМИРОВАНИЕ МАРКСИСТСКОЙ ОРТОДОКСИИ

В работе «К критике гегелевской философии права. Введение» (1843 – 1844) Маркс высказал часто с тех пор цитируемую мысль о том, что теория становится материальной силой, как только овладевает массами, и что этот процесс становится возможным при условии, если теория соответствует реальным потребностям людей. При этом характерно для данного феномена не только то, что мысль побуждает к действию, но и то, что сама действительность заставляет работать мысль [1].

Цель настоящей статьи – показать, как на определенной стадии развития буржуазного капиталистического общества, преимущественно в пределах европейского региона, создавались массовые социалистические партии, программы которых разрабатывались в большей или меньшей степени под влиянием марксистской теории.

Процесс соединения рабочего движения с марксистской теорией заслуживает детального рассмотрения с целью определения специфических черт того, что обычно именуют марксизмом II Интернационала. Если при этом на первый план окажется выдвинутым положение в Германии, то указанное обстоятельство не следует рассматривать как дань справедливо раскритикованномугерманоцентризму, через призму которого часто исследуется история социализма до и в период II Интернационала; не следует также считать это попыткой априорного подтверждения спорного положения об образцовости немецкой социал‑демократии, у которого существует один недостаток – оно неучитывает специфического развития, имевшего место в различных странах в 80‑е годы [2]. Если наши интересы сконцентрировались в определенных пределах на немецком движении, то прежде всего потому, что как возникновение марксистской ортодоксии, так и организация социалистической партии здесь происходили раньше, чем где‑либо, и приобрели наиболее четко выраженную и однозначную форму. А последнее, естественно, связано с тем, что после поражения Франции во франко‑прусской войне центр международного рабочего движения переместился из Франции в Германию. Это Маркс и Энгельс не только предвидели, но и положительно оценили, поскольку оно влекло за собой ослабление наиболее важной соперничающей идеологии – прудонизма [3]. Именно падение Коммуны, «парижская бойня» способствовали закреплению положения о перемещении центра рабочего движения континента. Миф, рожденный падением Коммуны, которая дала возможность социальной революции создать свою «поэзию» даже о собственном прошлом [4] и перенести ее как реальность в будущее, сейчас становился, в соответствии с точкой зрения Маркса и Энгельса, долгом и задачей германского рабочего движения.

Вполне понятно, что не прогнозы и желания отдельных лиц определяют ход истории, и для истории германского рабочего движения поворотным моментом стало то обстоятельство, что после взрывного развития промышленной революции, кульминацией которого стал бум 1871 – 1873 годов (ему немало способствовали и пять миллиардов золотых франков, выплаченных Францией в качестве репараций), крах и длительная депрессия нанесли Германской империи особенно тяжелый удар и что одновременно концентрация средств производства происходила в Германии такими темпами, каких не отмечалось ни в одной другой стране, кроме Соединенных Штатов Америки. Не менее важным обстоятельством, проливающим свет на тот факт, что марксизм распространился в германском рабочем движении раньше, чем где‑либо, является слишком быстрое или даже – как безосновательно утверждалось [5] – преждевременное формирование социалистической партии в этой стране. В свою очередь это было следствием того, что промышленная революция, бурно развивавшаяся в 60‑е годы, не сопровождалась разрешением национального вопроса и тем более демократизацией политической сферы. Когда впоследствии, после франко‑прусской войны, было достигнуто национальное единство «малой Германии», этот акт не явился следствием борьбы за буржуазную демократию, относительно слабую после 1848 – 1849 годов, или деятельности рабочего движения, которое тогда только возникало. Напротив, он был результатом исторического компромисса подавляющего большинства национальной буржуазии (которая после поражения 1849 года приняла позу кающегося грешника, решительно став на путь Realpolitik, реалистической политики, и забыв о прежних идеалах, которые Бебель назвал «грехами молодости» [6]) с прусским государством, в условиях которого бонапартизм Бисмарка заставил буржуазию отказаться в немалой степени от политической власти в обмен на возможность великой экономической экспансии.

Эта новая ориентация буржуазии с неизбежностью привела к политической автономии рабочего движения и к созданию двух социалистических партий, соответственно в 1863 и в 1869 годах. В указанном контексте их присоединение к Международному товариществу рабочих, происшедшее в 60‑е годы, должно пониматься как выражение растущей изоляции германского рабочего движения в национальном масштабе. С созданием империи эта изоляция стала еще больше усиливаться, рабочее движение стало подвергаться еще более жестоким репрессиям, так что Энгельс не без оснований считал социалистический пролетариат жертвой, принесенной во имя примирения юнкерства с буржуазией [7]. Вильгельм Либкнехт, касаясь утверждений правящих классов о том, что рабочее движение – «враг Германии», был вынужден заявить в 1871 году: «Вы, которые сделали нас такими, обвиняете нас в том, что у нас нет родины» [8]. Когда надежда на создание «свободного народного государства», призыв к борьбе за создание которого содержался в первом параграфе Эйзенахской программы, полностью развеялась, все чаяния решительно обратились к пролетарской революции, а идея исторической необходимости конца буржуазно‑капиталистического общества, а следовательно, и государства как выразителя интересов буржуазии и латифундистов, в некотором смысле заменила цель, сформулированную Марксом и Энгельсом в 1848 году («Вся Германия объявляется единой, неделимой республикой» [9]), которая уже более не казалась осуществимой. Так, в 1871 году Либкнехт заявлял: «В колокольном звоне, с которым празднуется ваша победа, мы слышим уже похоронные ноты, которые будут сопровождать ваш конец» [10].

Определяющую роль сыграла также Парижская коммуна. Именно единодушная и односторонняя реакция немецких правящих классов (включая и ту буржуазию, которая продолжала именовать себя либеральной) на парижские события открыла глаза все еще изолированному и зажатому национальными рамками рабочему движению, указав ему путь к международной классовой солидарности. Однако это впоследствии привело к обострению разногласий в Германии, особенно после того, как Бебель заявил 25 мая 1871 года в рейхстаге, что Коммуна была только «незначительным авангардным сражением».

Этот краткий экскурс в историю создания рейха позволяет особо выделить развитие немецкой буржуазии после того, как поражение революции 1848 – 1849 годов заставило социалистическое рабочее движение в Германии принять на вооружение марксистскую теорию. Хобсбом, рассматривая распространение марксизма в партиях II Интернационала, утверждал, что «в странах, в которых капитализм был прочен или стремился к экспансии… социал‑демократия была исключительно марксистской только там, где либеральная буржуазия не смогла в прошлом стать во главе радикально‑демократического движения мелкой буржуазии и увлечь за ним в рамках единого фронта борьбы с аристократией значительные слои политически сознательных рабочих» [11]. Это условие имело особое значение для Германии.

Хотя германское рабочее движение оказалось в изоляции в рамках национальной политики и жестоко преследовалось правительственными органами, оно тем не менее действовало в государстве, которое отличалось быстрой экспансией капиталистического производства и даже в период Великой депрессии могло похвастаться наиболее высокими показателями роста среди всех индустриальных стран континентальной Европы. Таким образом, речь шла о благоприятной ситуации для роста рабочего класса, даже если этот последний приобрел опыт главным образом в ходе драматически разразившегося кризиса 1873 года, который породил страшную безработицу и привел в конце 70‑х гг. к чувствительному сокращению номинальной и даже реальной заработной платы. Трудящиеся усматривали в этом кризисе наступление капитала (значения наступательных забастовок тогда еще не понимали, на повестке стояли оборонительные забастовки, репрессивные меры и коалиции предпринимателей). Они в полной мере смогли отдать себе отчет в том, какую роль взяло на себя государство, которое в период серьезного экономического кризиса активно и открыто выступало на стороне капитала и против трудящихся, применяя административные меры с целью ударить по политическим организациям рабочих и разгромить их. В этой обстановке сторонники двух социалистических немецких партий, лассальянцы и эйзенахцы, пострадавшие по‑разному от экономического кризиса и его последствий и ставшие объектом жестоких правительственных репрессий, не понимая причин политического разделения, выступили за объединение. Как известно, оно произошло в Готе в 1875 году именно под давлением партийных низов.

Готская программа показала, что ориентация объединенной партии, социалистической партии трудящихся, не определялась марксизмом; что партия находилась в основном под влиянием идей Лассаля (Маркс в замечаниях к программе показал это с убедительной ясностью). В то же время новое объединение явило собой существенный прогресс – среди прочего и с точки зрения возможного поворота к марксизму, – так что Энгельс имел все основания написать в октябре 1875 года Вильгельму Бракке по поводу Готской программы: «Рабочие, буржуа и мелкие буржуа вычитали из нее то, что в ней должно было быть, но чего в ней нет…» [12] После объединения все прогнозы Маркса и Энгельса целиком и полностью подтвердились. На выборах в рейхстаг в 1877 году объединенная партия получила 9,1% голосов, или же на 36% больше, чем обе они вместе собрали в 1874 году, до объединения. Но больше всего перепугало правящие классы то, что в столице, в Берлине, социалистическое рабочее движение получило 40% голосов, а в Саксонии –высокоразвитой в промышленном отношении области – 38%. Стало очевидно, что речь шла уже не о расколотой и слабой партии, а о политическом образовании, которое достойно представляло весь трудящийся класс.

Новая партия, вполне понятно, была готова воспринять марксистскую теорию, однако этот процесс протекал довольно медленно. От чего здесь следует прежде всего воздержаться (особенно рассматривая этот период), так это от приведения большого количества цитат как критерия из Маркса и Энгельса; напротив, нам нужно следовать весьма важному указанию Гаупта, то есть показать внутренний процесс зарождения теоретической и политической марксистской мысли и определить положение, которое занимает эта мысль в жизни рабочего движения и в интеллектуальной жизни страны [13]. На деле многочисленные усилия, предпринимаемые марксистско‑ленинской историографией, стремящейся отыскать любой, пусть незначительный и далекий след «Капитала» представляются мне сизифовым трудом [14]. И это, естественно, относится также к другим работам Маркса и Энгельса. Так, например, если, как отмечаетХобсбом, в период с 1890 по 1905 год вышло 15 изданий «Манифеста» на английском языке против 20 на немецком [15], то это абсолютно ничего не говорит о действительном влиянии марксизма на английское и англо‑американское рабочее движение, равно как и многочисленные переиздания марксистских текстов, имевшие место в Федеративной Республике Германии как следствие студенческих волнений в период с 1968 по 1973 год, свидетельствуют о существовании многочисленных группировок, именующих себя марксистскими, но отнюдь не о влиянии марксизма на массы.

Истина состоит в том, что во второй половине 70‑х годов марксизм –несмотря на противоположные утверждения лишь частично овладел немецкой социал‑демократией. Когда Бебель писал Энгельсу в 1873 году: «Не следует забывать, что в действительности труды Лассаля, написанные популярным языком, являются основой социализма масс. Это факт, который мы не можем игнорировать: они имеют в Германии в десять, в двадцать раз большее распространение, чем любые другие работы о социализме. Лассаль, таким образом, пользуется значительной популярностью» [16], то эти слова, безусловно, действительны для всего периода вплоть до принятия законов против социалистов. Не случайно наиболее заслуживающие внимания историки германского рабочего движения утверждают, что 70‑е годы были для германской партии периодом эклектизма, и справедливо обращают внимание на богатую палитру социалистических теорий, которые в то время предлагались на выбор рабочему движению и получали даже определенный резонанс. Прежде всего решающим является тот факт (и это распространяется на все социалистическое движение), что в 70‑е годы того, что мы сейчас обыкновенно именуем «марксизмом», еще не существовало. До сего дня все еще не имеется точного анализа распространения трудов Маркса и Энгельса в тот период; он показал бы (со всей осторожностью, присущей исследованиям такого рода), что некоторые особые работы, включая «Капитал» и «Манифест Коммунистической партии», действительно получили определенное распространение, но что марксизм, понимаемый как органическая теоретическая система, как политическая концепция, где каждое отдельное положение имеет свое определенное место, еще не был разработан и не был доступен в достаточной мере.

Как законченная система и как политическое мировоззрение марксизм образовался впоследствии, в период с конца 70‑х годов до смерти Энгельса, и именно тогда он обусловил программные и тактические установки германской социал‑демократии, а также, с некоторыми существенными ограничениями, и II Интернационала. Конечно, это не исключает, что некоторые элементы марксистской теории, провозглашенные прежде всего в «Манифесте Коммунистической партии» и в первом томе «Капитала», были восприняты германским и международным рабочим движением уже в конце 60‑х и на протяжении 70‑х годов. Образование марксистской ортодоксии и ее соединение с рабочим движением произошли в особых исторических условиях, которые следует проанализировать, если мы хотим понять специфическую природу этой марксистской ортодоксии, связанной в основном с именем Карла Каутского. А указанные исторические условия включали долгие годы кризиса, который переживала капиталистическая экономика, репрессии государства против рабочего класса, непосредственно связанные с этим кризисом и кульминировавшие в законах против социалистов, а также влияние, которое оказал «Анти‑Дюринг» Энгельса на целое поколение молодых интеллектуалов‑социалистов, которые в свою очередь (и это последний компонент процесса) ощущали определяющее значение современной им науки, и прежде всего дарвинизма.

Будет уместно рассмотреть прежде всего роль работы Энгельса «Анти‑Дюринг», который представляет собой первое комплексное и систематизированное изложение теорий Маркса и Энгельса. Для того чтобы нанести поражение конкурентам в идеологической борьбе (кроме Евгения Дюринга, объектами критики были Альберт Шёффле, Карл Родбертус‑Ягецов и Фридрих Альберт Ланге), Энгельс дал «энциклопедический очерк нашего понимания философских, естественнонаучных и исторических проблем…» [17]. Полемика с Дюрингом вкупе с материалистической критикой суммы всех знаний эпохи «превратилась в более или менее связанное изложение диалектического метода и коммунистического мировоззрения, представляемых Марксом и мной, – изложение, охватывающее довольно много областей знания» [18]. Три основных аспекта трудов Маркса – философия, политическая экономия и социализм –был впервые представлены в их взаимосвязи, и интеллектуальное марксистское наследие, до сего момента воспринимавшееся главным образом в связи с политической экономией, впервые предстает как часть комплексной теоретической системы. Именно поэтому «Анти‑Дюринг» имел столь решающее значение. В одной из рукописей, сохранившихся в бумагах Бернштейна, говорится, что этот труд «сделал доступным для широких слоев партии грандиозный мир марксистского учения, до того времени остававшегося малопонятным, и обусловил его дальнейшее развитие» [19]. Каутский, изучавший «Анти‑Дюринг» в 1880 году, неоднократно подчеркивал, что эта книга более любой другой внесла вклад в его понимание марксизма [20].

В целом говорить о «марксистской школе» можно лишь применительно к периоду, когда получил распространение и стал изучаться «Анти‑Дюринг»; только тогда рабочее движение получило в свое распоряжение построенную на материалистической основе универсальную концепцию мира, что‑то вроде энциклопедии марксизма, в которой материалистическое понимание истории и диалектическая критика были применены ко всем явлениям в обществе и в природе. Часто отмечалось, что «Анти‑Дюринг» облегчил или даже вызвал искажения, характерные для марксизма II Интернационала. Во всяком случае, верно то, что поколение молодых теоретиков, которое находилось под сильным влиянием естественных наук в форме дарвинизма, вырождавшегося в направлении витализма, не могло избежать чреватого серьезными последствиями искаженного понимания марксизма, когда оно апеллировало к великому авторитету естественных наук, и в частности к теории эволюции, чтобы доказать универсальность диалектики и, следовательно, правомерность исторического материализма. Эволюционистское толкование марксистских положений привело к мысли, что экономический детерминизм является действительно важным элементом марксистской теории, что имело своим результатом разрушение единства экономических отношений и политической революционной активности. В общей части Эрфуртской программы, за которую голосовала германская социал‑демократия в 1891 году и которую часто принимали за образец также другие партии II Интернационала, как, впрочем, и в популяризаторских работах Каутского, то, что у Маркса присутствует в форме тенденции, динамического принципа капитализма, предстает в качестве универсально действующего исторического закона, а то, что, по Марксу, являлось диалектическим принципом исторического движения, фигурирует как простая эволюция, завершающаяся – почти как естественное явление – социальной революцией, к которой пролетариат должен приготовиться через организацию. «Наша задача – не организовывать революцию, а самим организовываться для революции, не делать революцию, а использовать ее» [21]. Даже при всем том, что эти слова имели целью провести четкую демаркационную линию между марксизмом и анархическими тенденциями (формирование социал‑демократических партий и возникновение определенной гегемонии марксизма происходят в 1880 – 1896 годах параллельно с отходом от анархизма), они тем не менее проливают свет и на некоторые существенные аспекты марксистской ортодоксии «à la Каутский».

Эволюционистское толкование марксизма утвердилось с 80‑х и в начале 90‑х годов, и преимущественно потому, что положение о «естественной необходимости» конца буржуазного капиталистического общества – «банкрота», «ликвидация» которого, как говорил в 1894 году Франц Меринг [22], является основной задачей рабочего класса, – давало, как казалось, адекватное объяснение экономическому кризису периода так называемой Великой депрессии. На протяжении этого долгого периода испытаний, тянувшегося почти всю последнюю четверть прошлого века, не только возросла неуверенность трудящихся в завтрашнем дне, но и возникло состояние нестабильности в лагере самой буржуазии, когда ее экономический оптимизм оказался полностью подорванным; в то же время возник тот наивный оптимизм, который начиная с 80‑х годов царил в социал‑демократии, и прежде всего среди ее рядовых членов. В этом чувстве оптимизма легко распознать ожидание неизбежной революции, которая в свою очередь связывалась с общим, не очень ясно определенным окончательным крахом (Zusammenbruch) существующего политического и социального строя. Это ожидание питалось теорией, в которой не случайно сверх меры использовалось выражение «естественная необходимость», поскольку предполагалось, что таким образом можно охарактеризовать все развитие капиталистического общества, включая его скорый конец. Конец столь фатально неизбежный, что «мы… можем просто сложить руки и заставить наших врагов работать на нас» [23].

Каждодневно повторяющийся опыт убеждал, что капиталистическое общество подвержено кризисам, а это заставляло верить, что оно может рухнуть очень скоро. Теоретики и политические деятели рабочего движения представляли это событие как великий экономический кризис, который выльется в общий социальный кризис и в конце концов в крах всего капиталистического общества. Август Бебель, любимым выражением которого в те годы было «der grosse Kladderadatsch» («великий крах»), в 1884 году считал возможным так охарактеризовать этот финал: «В конце один удачный шаг разрушит весь этот старый хлам, словно карточный домик» [24]. Правительственные репрессии и опыт, обретенный во время кризиса рабочими, которые видели, что их борьба заканчивалась в большинстве случаев поражением, а борьба профсоюзов становилась все более бесперспективной, также объясняют стремление взять на вооружение лозунг о неизбежности и необходимости краха капитализма. Именно потому, что в ходе кризиса и длительной депрессии члены партии были убеждены, что общий крах капитализма есть квинтэссенция научного социализма, позднее, в период дискуссий по вопросу о ревизионизме, марксистские ортодоксы принялись поносить полную дезориентацию низов, вызванную, по их мнению, радикальным ревизионизмом, который подогревался Бернштейном.

Следует также учитывать, что, как уже говорилось, в 70‑е годы над рабочим движением довлела политическая изоляция социал‑демократии, связанная также и с отсутствием радикально‑демократической партии, потенциального союзника социал‑демократии, способного посредничать между последней и немонополистической буржуазией. На этой почве и произросло упомянутое революционное ожидание [25], которое стало главным тезисом не только для германской социал‑демократии, но и почти для всех других партий II Интернационала. Оно имело тенденцию прежде всего недооценивать способность к сопротивлению буржуазно‑капиталистического общества и в трудностях лет Великой депрессии замечать только «кризис», а не новую возникающую реальность – образование монополистического капитализма. В свете последующего развития событий нельзя не поразиться словам Бебеля, которые он написал в письме к Энгельсу в 1881 году: «Если события и в дальнейшем будут развиваться в том же направлении, а в этом нет никакого сомнения, – то я считаю возможным, что в определенный момент правящие классы окажутся в гипнотическом состоянии и дадут делам идти своим чередом, почти не оказывая сопротивления… Условие состоит в том, чтобы развитие могло достичь полной зрелости, которой не мешали бы непредвиденные инциденты, и чтобы взрыв не произошел преждевременно» [26].

Как бы там ни было, следует иметь в виду, что все спекуляции того времени по поводу краха капиталистического общества не могли основываться на том, что писал Маркс: решительно отрицая возможность безграничной экспансии капитализма и утверждая неизбежность социалистической революции, он тем не менее никогда не предсказывал специфически экономического краха. Остается фактом то, что Каутский, Бебель, Бернштейн и другие распространяли в 80‑е годы в качестве марксизма (впрочем, сама концепция марксизма распространилась в Европе в 90‑е годы вследствие теоретической борьбы 1896 – 1897 годов), успешнее других соперничавших теорий схватывало суть таких феноменов, как капиталистические кризисы, обострение классовой борьбы и особенно роль государства как инструмента угнетения в руках правящих классов, и одновременно позволяло рабочему классу твердо верить в близкий конец своей нищеты. Это способно также объяснить, почему в 80‑е годы, когда особенно разгорелись теоретические дискуссии, в результате которых в основном было покончено с влиянием идей государственного социализма, возникшая марксистская ортодоксия могла рассчитывать на понимание масс. Именно «логика фактов, – как писал Карл Каутский в 1891 году, – освободила людей от лассальянства и вбила им в головы немного „марксизма“» [27]. То обстоятельство, что Каутский ставит термин «марксизм» в кавычки, позволяет понять, с какой осмотрительностью он сам говорил о восприятии марксизма массами. Завершением этих событий стали новый организационный устав, одобренный в октябре 1890 года на партийном съезде в Галле, и особенно Эрфуртская программа 1891 года. Именно дискуссии, которые велись вокруг этой программы, ясно показывают, что в начале 90‑х годов рабочий класс на основе опыта, приобретенного во время кризиса и в результате репрессий, мог опираться при формулировании основных принципов своей программы только на теории Маркса и Энгельса в той форме, в какой они были восприняты и интерпретированы после 1879 года.

В течение последующего двадцатилетия организационные формы и программные направления германской социал‑демократии оказали влияние на многочисленные другие партии, заложив таким путем основу марксизма II Интернационала. К этому следует добавить, что журнал «Нойе цайт», основанный Каутским в 1883 году, превратился в теоретический орган, который, несмотря на относительно незначительный тираж, оказывал решающее влияние на теоретиков других социалистических партий, по крайней мере начиная с 1891 года; тому свидетельство – широкий авторский круг, а также обширная редакционная переписка, сохранившаяся в архиве Каутского. Вместе с тем необходимо заметить, что в конце 80‑х годов «Нойе цайт» попал под большее влияние естественных наук и дарвинизма, нежели марксистской теории [28]: достаточно вспомнить, что в первом томе, выпускавшемся издательством «Диц‑ферлаг», «Международной библиотеки» – издания, имевшего огромное значение для всего международного социалистического движения, – была напечатана книга Эдуарда Эвелинга именно о теории Дарвина, причем в 1908 году вышло уже восьмое ее издание.

Но подлинной дилеммой международного социализма в той четверти века, которая предшествовала мировой войне, стало то обстоятельство, что некоторые основные лозунги марксистской ортодоксии определялись кризисом, Великой депрессией, и что та же самая Эрфуртская программа, несомненно, отражала опыт, приобретенный в результате кризиса. Именно поэтому эпоха процветания, которая началась в 1896 году под эгидой концентрации монополистического капитала и очень скоро продемонстрировала новую способность буржуазно‑капиталистического общества к сопротивлению и интеграции, повлекла за собой серьезный кризис в области теории социалистического рабочего движения. Экономическое развитие конца 90‑х годов одновременно лишало всякой основы надежду на скорую революцию и крах. В этой связи заговорили о «кризисе марксизма», хотя точнее было бы говорить о кризисе марксистской ортодоксии. Антонио Лабриола четко охарактеризовал в 1899 году перемены, происшедшие в социально‑экономическом развитии, и их воздействие на ортодоксию:

«В действительности за всеми этими шумными дискуссиями стоит серьезный и существенный вопрос. Горячие, живые и поспешные ожидания последних лет, ожидания, слишком определенные в деталях и окраске, наталкиваются на отчаянное сопротивление со стороны экономических отношений и наиболее сложных хитросплетений политического мира» [29].

Решающим оказался прежде всего тот факт, что марксистская ортодоксия не располагала собственной структурой и, будучи ортодоксией, не имела возможности ее создать (так как избрала тактику «увенчания победой»), для того чтобы соответствующим образом реагировать на новые явления, и особенно на возникновение империализма во всех его проявлениях. Именно это обстоятельство и станет объектом критики как справа, со стороны ревизионизма, так и слева, со стороны радикализма, критики, которой ортодоксия, застывшая после 1910 года в форме статического центризма, не сумела ничего противопоставить, кроме самой себя. В то время как ревизионисты и радикалы, каждые по‑своему, пытались с помощью новой стратегии переделать изменившийся мир, ортодоксы дожидались, как иронически заметил Вильгельм Либкнехт, чтобы им, как в сказочной стране, «жареные голуби революции» сами падали в рот [30].

Интересно в этой связи отметить, что этот кризис, если абстрагироваться от некоторых частных явлений, не оказал влияния на количественное развитие марксистских социалистических партий. И решающую роль в этом сыграл автоматизм, которым характеризуется экономический рост именно в относительно промышленно развитых странах. Важное значение имеет в данной связи замечание Хобсбома о том, что эффективная интеграция рабочего движения в рамках существующего социального и политического строя развитых капиталистических стран была сбалансирована тем фактом, что марксизм стал идеологией русского революционного движения, и это движение внесло вклад в оживление марксизма в индустриальных государствах [31]. Достаточно подумать о влиянии, которое первая русская революция оказала на руководителей социалистических партий II Интернационала, чтобы согласиться с этой интерпретацией.

Но на марксистскую ортодоксию, на марксизм II Интернационала, наложил отпечаток не только кризис, но и определенная стратегия завоевания политической власти. Основные черты этой стратегии восходят еще к Энгельсу. А то, что позднее эта стратегия оказывалась все более неэффективной и что именно отсюда пошла оппозиция гегемонии германской партии во II Интернационале, в данном случае к делу не относится [32]. Наряду с ожиданием социальной революции существовало решение добиваться освобождения рабочего класса легальным, парламентским путем. Здесь решающую роль играло всеобщее избирательное право, которого другие добивались ценой упорной борьбы, а в Германии оно было введено уже в 1866 году, так как входило в «бонапартистские» расчеты Бисмарка. По Энгельсу, способностью социал‑демократии использовать всеобщее избирательное право определялась степень развития социализма. Уже в 1884 году, рассматривая успехи, достигнутые партией на выборах в рейхстаг, он считал ее новой силой, которая «так же уверенно и неудержимо прокладывает себе путь, как в свое время христианство, настолько уверенно, что уже теперь можно математически точно вычислить уравнение ее возрастающей скорости и тем самым определить срок ее конечной победы» [33]. Высказанное им еще во время действия законов против социалистов положение о том, что мирное, беспрепятственное развитие германского рабочего движения, несомненно, привело бы к победе, после триумфа на выборах 20 февраля 1890 года стало основой всех стратегических и тактических соображений. После того как за социал‑демократов проголосовало 1427 тысяч человек, что сделало их партию самой сильной в Германии, Энгельс утверждал, что день выборов – это был «день начала германской революции» [34], а следовательно, и общеевропейской социальной революции, поскольку Энгельс был твердо убежден, что только в Германии может решиться вопрос об успехе или поражении революции, которую он всегда считал событием, способным потрясти всю Европу [35]. Из письма к Полю Лафаргу, в котором 20 февраля 1890 года упоминалось как дата начала революции в Германии, ясно видно, что именно убежденность привела к тактике, которая была направлена на то, чтобы проводить легальные акции и избегать провокаций со стороны правящих классов. От «начала революции» было рукой подать до самой победоносной революции и ее заранее определенного исхода – прихода социал‑демократии к власти в Германии, но это таило также опасность переоценки собственных сил и, следовательно, преждевременного выступления. Кроме того, Энгельс считал, что все более угрожающей становилась возможность войны в Европе, которая расколола бы социалистическое рабочее движение в Германии незадолго до осуществления цели. Если абстрагироваться от последнего аргумента, то стратегию, провозглашенную Энгельсом в первой половине 90‑х годов, можно свести к следующим трем пунктам:

1. Если ситуация будет развиваться мирным путем, то победа социализма в Германии неизбежна. Можно «почти с математической точностью определить время», когда социал‑демократия «придет к власти» [36].

2. С учетом уровня, достигнутого военной техникой, вооруженный конфликт обещает победу только в том случае, если большая часть армии перейдет на сторону революционеров. «Эра баррикад и уличных боев прошла навсегда, если войска сражаются, сопротивление становится безумием» [37].

3. Наиболее эффективным орудием борьбы современного пролетариата становится всеобщее избирательное право, которое германская социал‑демократия образцово использует. Это инструмент, способный привести к революции.

Как видим, стратегия Энгельса была преимущественно стратегией революционного парламентаризма [38]. Наиболее известное свидетельство в пользу этого положения содержится во введении к изданию 1895 года Марксовой «Классовой борьбы во Франции с 1848 по 1850 г.» – введении, которое, впрочем, часто неправильно понималось. Статью эту никак нельзя считать свидетельством отхода Энгельса от революционной концепции, как утверждали представители ревизионизма, особенно Бернштейн, если мы не хотим добровольно игнорировать революционную перспективу, лежащую в основе энгельсовской тактики, которая даст партии «упругие мускулы и красные щеки» [39]. Как разъяснил Энгельс Полю Лафаргу в феврале 1895 года, всякий призыв к легальности имеет единственной целью подготовить к критическому моменту основное ядро международного рабочего движения, не допустив, чтобы оно истрепалось в «авангардных стычках» [40]. Это была перспектива, существенно отличавшаяся от той, на которую нацеливалось руководство германской партии, полагавшее необходимой и окончательной тактику, которую Энгельс рекомендовал «лишь для Германии сегодняшнего дня, да и то со значительной оговоркой» [41]. Целью этой тактики подготовки и ожидания стало для руководства партии завоевание большинства в рейхстаге, тогда как Энгельс хотя и находился под впечатлением непреоборимого роста социал‑демократии, но отказывался считать, что «социалистическая партия получит большинство и затем возьмет власть» [42], будучи убежден в том, что предположение, будто правящие классы будут пассивно наблюдать за наступлением социалистического движения, является чистой иллюзией: «Еще задолго до этого времени» они «применят против нас насилие, а это перенесет нас с арены парламентской борьбы на революционную арену» [43].

Успех этой революции, которая стала бы, так сказать, следствием отчаянного шага правящих классов перед лицом подъема их смертельного врага, зависел, по Энгельсу, от привлечения к делу революции сельскохозяйственного пролетариата районов, расположенных за Эльбой, то есть районов, откуда набирались лучшие солдаты для полков прусской армии. Анализ результатов выборов 1890 года в Мекленбурге и Померании привел Энгельса к заключению, что к 1900 году армия будет изнутри минирована социалистами [44]. Если бы до того времени удалось сохранить внутриполитическое статус‑кво (а для этого функция тактики усыпления и легальности в рамках общей революционной стратегии Энгельса становится более чем когда‑либо очевидной), то тогда правящие классы Германии, оказавшись перед лицом непреоборимого подъема социал‑демократии, вынуждены были бы прибегнуть к насилию. Количество самозарядных винтовок, которые оказались бы в этой битве в руках солдат‑социал‑демократов, преобразовалось бы в качество победоносной революции. Средством, пригодным для оценки собственных сил, было, по мнению Энгельса, правильное использование всеобщего избирательного права, которое усилиями социал‑демократии «превращено из орудия обмана… в орудие освобождения» [45]. Здесь не место рассматривать, каким было объективное содержание стратегической линии, предложенной Энгельсом. Но остается фактом, что, апеллируя к авторитету Энгельса, главные деятели германской социал‑демократии выдавали за основной элемент «марксистской» тактики и стратегии жесткое и неотрывное следование линии успехов на выборах, что полностью фальсифицировало перспективу, намеченную Энгельсом.

Здесь обнаруживается знаменательный сдвиг в понимании предполагаемой естественной необходимости эволюции. В период экономического процветания аспекты кризиса экономического развития полностью отошли на второй план как признак неизбежного краха буржуазно‑капиталистического общества, их место заняли критерии скорости и направления прогрессирующего роста числа голосов, поданных за социал‑демократов. Другими словами, если до конца 90‑х годов ожидание революции связывалось марксистскими ортодоксами во главе с Каутским и Бебелем с идеей «всеобщего краха», то сейчас, напротив, оно было сконцентрировано на последующих успехах на выборах, которые с учетом внутренней структуры германского рейха не могли в конце концов не дать эффекта. Полное бессилие германской социал‑демократии и, следовательно, также проблематичность теории и тактики, глашатаем которых она была, не остались незаметными на заре века также для других партий, и особенно французы не замедлили поставить на обсуждение вопрос о законности руководящей роли германской партии. Но эти явления находятся уже за рамками проблемы формирования марксистской ортодоксии.

Если в заключение посмотреть на другие партии II Интернационала, то в них применительно к этому периоду развития и формирования марксистской ортодоксии удастся обнаружить очень мало оригинального. В этой связи следует прежде всего сказать об Италии, куда марксизм проник уже в конце 80‑х годов и где в 90‑х годах уже появился такой высокоинтеллектуальный теоретик, как Лабриола. Объяснялось это, вероятно, тем, что итальянские интеллектуалы тогда еще ориентировались на прогрессивное направление, а также тем, что в Италии Гегеля, как это ни парадоксально, знали глубже, чем в Германии. Способствовать такому положению вещей могло определенное стремление высших слоев ориентироваться на Германию, но, как бы там ни было, фактом остается то, что после вызвавшей бурные споры вульгаризаторской попытки Иоганна Моста [46] первый относительно удовлетворительный комментарий «Капитала» Маркса появился на итальянском языке [47]. Следовательно, итальянская марксистская традиция восходит к периоду, более раннему, чем труды Лабриолы, сумевшего под влиянием позднего Энгельса разработать экономические, социальные и культурные аспекты общей исторической перспективы, в рамках которой экономические элементы определены как «последняя инстанция». У того же Лабриолы Бернштейн заимствовал понятие «критический социализм» [48].

В России учение Маркса тоже быстро нашло отклик среди интеллигенции и студентов, что связано с интенсивным влиянием, которое оказывало в предыдущие десятилетия учение Гегеля. Восприятие учения Маркса, к которому среди прочих пришли и русские эмигранты, носило там оригинальный и независимый характер и имело мало общего с усвоением марксизма II Интернационалом. Чтобы много не говорить о вкладе Плеханова, подчеркнем, что он в отличие от «светочей» марксистской ортодоксии изучил Гегеля и продемонстрировал владение концепцией диалектики на значительно более высоком уровне, чем Каутский, Бернштейн и другие представители германской социал‑демократии. Уже в начале 90‑х годов он отметил, что абстрактная антитеза революции и эволюции преодолевается как раз диалектикой, которая стремится пролить свет на то, как в определенных условиях «постепенное изменение должно обязательно привести к скачку» [49]. Но этот скачок есть не что иное, как завоевание политической власти пролетариатом.

Остается еще добавить, что в процесс формирования марксистской ортодоксии было вовлечено под влиянием германской партии немецкое австрийское социалистическое движение, несмотря на то что его наиболее видные представители – такие, как Виктор Адлер, – оставили для себя возможность сделать выбор в направлении, свободном от всяких догматических предпосылок. Впрочем, австромарксизм является результатом гораздо более позднего развития и станет предметом рассмотрения в другом месте настоящей работы. Во Франции ряд элементов немецкого марксизма восприняли сторонники Жюля Геда, хотя не следует забывать и о некоторых аспектах независимого развития их движения [50].

По причинам, следующим из предпринятого выше анализа, марксизм, описанный на этих страницах, не сумел акклиматизироваться в период II Интернационала в таких странах, как Англия, или же это произошло гораздо позднее. В тоже время следует упомянуть Юго‑Восточную Европу, где труды Каутского, Плеханова и Бернштейна получили широкий отклик уже начиная с конца 90‑х годов [51].

Марксистская ортодоксия была поставлена под вопрос c самого момента ее формирования. Полную ясность внесла первая мировая война – этот «гром среди ясного неба», как назвал ее Томас Манн в своей «Волшебной горе». Она резко обозначила противостоящие фронты, которые находятся в этой позиции и по сей день.

Литература

1 «…Революции нуждаются в пассивном элементе, в материальной основе. Теория осуществляется в каждом народе всегда лишь постольку, поскольку она является осуществлением его потребностей. Но будет ли соответствовать чудовищному разладу между требованиями немецкой мысли и теми ответами, которые дает на них немецкая действительность, – будет ли этому разладу соответствовать такой же разлад гражданского общества с государством и с самим собой? Станут ли теоретические потребности непосредственно практическими потребностями? Недостаточно, чтобы мысль стремилась к воплощению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли» (К. Маркс. К критике гегелевской философии права. Введение. – К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, 423).

2 В этой связи см.: E.J. Hobsbawm. La diffusione del marxismo (1890 – 1905). – In: «Studi stori», 1974, p. 241 – 269.

3 См. письмо Маркса Энгельсу от 20 июля 1870 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33, с. 3 – 5). См. также: H.‑J. Steinberg. Sozialismus, Internationalismus und Reichsgründung. – In: «Reichsgründung 1870 – 1871» (hrsg. von Th. Schieder und E. Deuerlein), Stuttgart, 1970, S. 329.

4 Еще в работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Маркс писал в 1852 году: «Социальная революция XIX века может черпать свою поэзию только из будущего, а не из прошлого» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, с. 122).

5 См.: W. Schieder. Das Scheitern des bürgerlichen Radikalismus und die sozialistische Parteibildung in Deutschland. – In: «Sozialdemokratie zwischen Klassenbewegung und Volkspartei», hrsg. von Hans Mommsen. Frankfurt am Main, 1974, S. 17 – 34.

6 A. Bebel. Die parlamentarische Tätigkeit des Deutschen Reichstage und der Landtage und die Sozialdemokratie. Leipzig, 1873, S. 3 ff.

7 См. письмо Энгельса Карлу Клейну и Фридриху Моллю от 10 марта 1871 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33, с. 159).

8 W. Liebknecht. Zu Trutz und Schutz. Festrede gehalten zum Stiftungsfest des Crimittschauer Volksvereins am 22. Oktober 1871, Zurich, 1883, S. 4.

9 К. Маркс и Ф. Энгельс. Требования коммунистической партии в Германии (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, с. 1).

10 W. Liebknecht, op. cit., S. 4. См. также заявление В. Либкнехта в Лейпцигском суде присяжных: «Такое государство, как бисмарковская прусская Германия, с фатальной неизбежностью обречено вследствие своего происхождения на насильственный конец» («Der Hochverratsprozess wider Liebknecht, Bebel, Hepner vom dem Schwurgericht zu Leipzig vom 11. bis 26. Marz 1871», Vorwort von W. Liebknecht, Berlin, 1894, S. 459).

11 E.J. Hobsbawm. La diffusione del marxismo, p. 265.

12 Письмо Энгельса Вильгельму Бракке от 11 октября 1875 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 34, с. 125).

13 См.: G. Haupt. Zur Problematik «Geographie des Marxismus». Einige Bemerkungen, in: «Ith‑Tagungsberichte», 1976, S. 45.

14 В этой связи см. также: H. Skambraks. «Das Kapital» von Marx. Waffe im Klassenkampf. Aufnahme und Anwendung der Lehren des Hauptwerks von Karl Marx durch die deutsche Arbeiterbewegung (1867 – 1878). Berlin, 1977; E. Kopf. Die Wirkungsgeschichte von Karl Marx’ «Das Kapital» in Deutschland bis 1872, Jena, 1967 (Diss.); K. Kozianka. Zur Wirkungsgeschichte des «Kapitals» von Karl Marx in der deutschen Arbeiterbewegung von 1890 – 1895, Jena, 1976 (Diss.).

15 Э. Хобсбом. Цит. статья, с. 258.

16 Письмо Бебеля Энгельсу от 19 мая 1873 года (August Bebels Briefwechsel mit Friedrich Engels, hrsg. von W. Blumenberg, ’sGravenhage, 1965, S. 14).

17 Письмо Энгельса Эдуарду Бернштейну от 11 апреля 1884 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, с. 119).

18 Предисловие Энгельса ко второму изданию «Анти‑Дюринга» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 8 – 9).

19 Неоконченная рукопись без даты (10 машинописных страниц). См.: «Bebel‑Nachlass», В. 43, IISG, Amsterdam.

20 См.: F. Engels. Briefwechsel mit Karl Kautsky, hrsg. von B. Kautsky, Wien, 1955, S. 4; K. Kautsky. Erinnerungen und Erörterungen, hrsg. von B. Kautsky, Den Haag, 1960, S. 836 ff. («Тогда‑то я и освободился от остатков своего прежнего эклектизма, стал убежденным и последовательным марксистом, и остаюсь им до сего дня», – читаем мы на странице 437 этого произведения.)

21 Symmachos (К. Kautsky). Verschwörung oder Revolution in Der Sozial‑demokrat. 20 Februar 1881.

22 F. Mehring. Der Festtag der Arbeit. – In: «Neue Zeit», XII, 1893 – 1894, № 2, S. 99.

23 Так, например, писал Энгельс Фридриху Адольфу Зорге 7 марта 1884 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, с. 108).

24 Письмо Бебеля Герману Шлютеру от 24 февраля 1884 года. – «Bebel‑Nachlass», В. 43, IISG, Amsterdam.

25 В этой связи см.: D. Groh. Negative Integration und revolutionärer Attendismus. Die deutsche Sozialdemokratie am Vorabend des Ersten Weltkrieges, Berlin, 1973.

26 Письмо Бебеля Энгельсу от 28 марта 1881 года («August Bebels Briefwechsel mit Friedrich Engels», S. 106). Касаясь той же темы, Меринг в упоминавшейся выше статье «Праздник труда» («Der Festtag») писал о внутреннем механизме капиталистического способа производства: «Он действует с такой уверенностью, которая позволяет предвидеть полный крах буржуазного общества – если и не в определенный день и час, то по крайней мере в не слишком отдаленное время». В подобных выражениях высказывался в период кризиса и Габриель Девиль: «Социализм есть не что иное, как результат происходящей экономической эволюции, которая должна осуществляться с необходимостью естественного явления» («Neue Zeit», 1890 – 1891, S. 478).

27 Письмо Каутского Фридриху Адольфу Зорге от 10 февраля 1891 года («Kautsky‑Nachlass», С 659, IISG Amsterdam).

28 См. по этому поводу: H.‑J. Steinberg. Sozialismus und deutsche Sozialdemokratie. Zur Ideologie der Partei vor dem Ersten Weltkrieg. Berlin – Bonn – Bad Godesberg, 1976, S. 51.

29 A. Labriola. Polemiche sul socialismo (15 aprile 1899). – In: «Scritti politici», Bari, 1970, p. 441.

30 Protokoll über die Verhandlüngen des Parteitages der Sozialdemokratischen Partei Deutschlands, abgehalten zu Erfurt vom 14 – 21.10.1891, S. 343.

31 См.: Hobsbawm. La diffusione del marxismo, p. 268.

32 См. полемику Жореса с Бебелем на Амстердамском конгрессе II Интернационала в 1904 году.

33 Письмо Энгельса Каутскому от 8 ноября 1884 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, с. 198).

34 Письмо Энгельса к Лауре Лафарг от 26 февраля 1890 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, с. 304). См. также письмо Энгельса к Полю Лафаргу от 7 марта 1890 года (там же, с. 306).

35 В письме к Полю Лафаргу от 27 июня 1893 года Энгельс писал: «…Если Франция – может быть – подаст сигнал, то в Германии, стране, наиболее глубоко затронутой социализмом и где теория наиболее глубоко проникла в массы, будет решен исход борьбы…» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, с. 76). В письме к Бебелю от 12 октября 1893 года читаем: «Лет пять‑шесть, возможно, еще отделяют нас от кризиса, но мне кажется, что подготовительную роль на этот раз сыграют Бельгия и в особенности Австрия, развязка же произойдет в Германии» (там же, с. 122).

36 Ф. Энгельс. Социализм в Германии (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 252).

37 Письмо Энгельса Полю Лафаргу от 3 ноября 1892 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, с. 432). Аналогичная, но менее безапелляционная оценка содержится в написанном Энгельсом в 1895 году «Введении к работе К. Маркса „Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.“» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 540).

38 См. по этому поводу: H.‑J. Steinberg. Friedrich Engels’ revolutionäre Strategie nach dem Fall des Sozialistengesetzes. – In: «Friedrich Engels 1820 – 1870. Referate, Diskussionen, Dokumente», hrsg. von H. Pelger, Hannover, 1971, S. 115 – 126.

39 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 546.

40 Письмо Энгельса Полю Лафаргу от 26 февраля 1895 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, с. 341).

41 Письмо Энгельса Полю Лафаргу от 3 апреля 1895 года (там же, с. 379).

42 Ф. Энгельс. Ответ достопочтенному Джованни Бовио (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 287).

43 Там же.

44 См. письма Энгельса: к Полю Лафаргу от 7 марта 1890 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, с. 306 – 307); к Лауре Лафарг от 14 марта 1890 года (там же, с. 311 – 312); к Вильгельму Либкнехту от 9 марта 1890 года (там же, с. 309); к Фридриху Адольфу Зорге от 12 апреля 1890 года (там же, с. 323).

45 Ф. Энгельс. Введение к работе К. Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 539).

46 См.: J. Most. Kapital und Arbeit. Ein popularer Auszug aus «Das Kapital» von Karl Marx, Chemnitz, 1873. Маркс внес некоторые исправления во второе издание этого текста, поставив условием, чтобы его имя ни при каких обстоятельствах не фигурировало вместе с именем И. Моста.

47 Carlo Cafiero. Il «Capitale» di Carlo Marx. Milano, 1978. Для полноты картины здесь следует упомянуть и другие популярные комментарии того периода к «Капиталу»: Ferdinand Domela Nieuwenhuis. Karl Marx. Kapital en Arbeid, ’s Gravenhage, 1881; Gabriel Deville. Le Capital de Karl Marx, resume et accompagne d’un apergu sur le socialisme scientifique, Paris, 1883; Karl Kautsky. Karl Marx’ ökonomische Lehren. Gemeinverständlich dargestellt und erläutert. Stuttgart, 1887; Edward Aveling. The Student’s Marx. An Introduction to the Study of Karl Marx’ Capital. London, 1892.

48 О развитии социализма в Италии и о влиянии на него германской социал‑демократии см.: E. Ragionieri. Socialdemocrazia tedesca e socialisti italiani: L’influenza della socialdemocrazia tedesca sulla formazione del Partito Socialista Italiano (1875 – 1895). Milano, 1961; id., Il marxismo e l’Internazionale. Studi di storia del marxismo. Roma, 1972.

49 Само собой разумеется, что в основе этого утверждения лежит понимание диалектики, весьма отличное от того понятия, какое имели о ней представители ортодоксального марксизма, которые не только не понимали Гегеля, но зачастую его и не читали (Г. Плеханов. К 60‑й годовщине со дня смерти Гегеля. – «Нойе цайт». 1891 – 1892, № 1, с. 279).

50 См.: С. Willard. Les Guesdistes. Paris, 1963.

51 См.: G. Haupt. Un partito guida: l’influenza della socialdemocrazia tedesca nel Sudest europeo, in: L’Internazionale Socialista dalla Comune a Lenin. Torino, 1978, p. 185 – 260.

Марек Вальденберг.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРАТЕГИЯ ГЕРМАНСКОЙ СОЦИАЛ‑ДЕМОКРАТИИ

1. «Революция не есть нечто такое, что можно сделать»

2. Постепенность и союзы в ревизионистской концепции

3. Революционные гипотезы левых

4. Роль морального обновления и мифа в теории революционных синдикалистов

5. Историческая несостоятельность и неадекватная стратегия

Эпоха II Интернационала включает в себя как завоевание марксизмом рабочего и социалистического международного движения, так и постепенный его распад, который происходит одновременно с его пышным цветением. Не останавливаясь специально на этих проблемах, отметим, однако, каким образом престиж, которым в те годы пользовались труды Маркса, заставил деятелей и течения социализма обращаться к этим трудам, несмотря на то что они были им в основном чужды [1]. Во всяком случае, идеологические и политические тенденции, отражавшие различный исторический опыт и различные условия существования и чаяния рабочего класса в разных странах, привнесли в марксистскую традицию свои концепции, которые были преподнесены в контексте марксистской концептуальной системы. Даже когда источник их идеологического вдохновения лежал вне марксизма (например, анархо‑синдикалисты испытали на себе сильное влияние идей Прудона), они не отказывались обычно от ссылок также – или, преимущественно – на Маркса.

Таким образом, нельзя говорить о политической стратегии марксизма; напротив, необходимо исследовать различные формулировки применительно к течениям, которые мы обнаруживаем в рамках марксистской мысли. В частности, мы можем выделить марксистскую «ортодоксальную», ревизионистскую и революционно‑синдикалистскую тенденции; более проблематично в свете сказанного определить место «новой левой» – левого крыла, сформировавшегося в германской социал‑демократии. Но именно внутри этого политического объединения, гегемона II Интернационала, в основном разрабатываются самые важные идеологические концепции тех лет, и именно их воспринимают как общие установки для всего рабочего движения. Например, к так называемому «ортодоксальному» марксизму принято относить работы Каутского, деятельность которого развертывалась в тесном контакте с Бебелем [2], а наиболее ярким представителем ревизионизма считается Бернштейн [3]; «новые левые» представлены главным образом Розой Люксембург и Паннекуком, деятелями Социал‑демократической партии Германии (СДПГ), хотя и не немецкого происхождения [4]. В то же время революционный синдикализм возник первоначально во французском социализме (хотя его итальянский вариант имеет, несомненно, оригинальный характер) и был делом одного определенного теоретика в гораздо меньшей степени, чем в других течениях.

Если в предшествующий период можно было говорить, скорее, об эволюции, чем о сосуществовании нескольких стратегических концепций марксизма, то теперь одновременно имеется множество конкурирующих и противоположных стратегий, разработанных с учетом положения в развитых капиталистических странах и основных проблем перехода от капитализма к социализму. Заметим, что в те же годы крайне редко употреблялся термин «политическая стратегия», в гораздо большей мере был в ходу термин «тактика», даже когда речь шла о политике с учетом перспективы [5]. Действительно, в мировоззрении Маркса и Энгельса революция играет решающую роль как историческая проблема развития человеческого общества, она обеспечивает пролетариату роль могильщика капитализма. В эпоху II Интернационала социалистические партии, которые стремились к коренному преобразованию общества, возникли как партии, противостоящие капиталистическому порядку; поэтому под «политической стратегией» мы должны понимать главным образом умение предвидеть, как будут развиваться процессы, которые позволят осуществить переход к социализму, и какую роль в этих процессах сыграет организация рабочего класса. Даже когда по завершении фазы чистого протеста социал‑демократия перешла к политике реформ в рамках капитализма, проблема соотношения борьбы за реформы и революционных целей осталась – пусть лишь в теоретическом плане – в центре внимания. Подвергая эти узловые политические и идеологические проблемы рассмотрению в настоящей работе, я надеюсь, что необходимое упрощение анализа не повредит оригинальности изложенных в ней тезисов.

1. «Революция не есть нечто такое, что можно сделать»

Взгляды Каутского на исторический процесс позволяют нам понять, как этот крупнейший теоретик германской социал‑демократии представлял себе проблему социалистической революции. Весьма распространенным является мнение о том, что для его теории характерны фатализм и экономизм [6], что она будто бы не учитывает «марксистского синтеза экономического детерминизма и политической активности» [7] и что, поскольку он доказал, что смысл социалистической революции состоит в свержении капитализма вследствие его внутренних противоречий, являющихся результатом естественного процесса его развития, без человеческого вмешательства, эта теория тесно смыкается с квиетизмом. Говорят, что Каутский ввел в качестве основополагающего принципа «волюнтаристский детерминизм» в осмыслении фактов, который сочетается у него с «квиетическим фатализмом и экономистическим автоматизмом» [8], но в то же время утверждают также, что он поставил эволюционизм на место диалектики, исключил волюнтаристский элемент и свел марксизм к теории равномерного и естественного развития капиталистического общества [9].

Следует подчеркнуть идеологическую важность для того времени тезиса о неизбежности заката капитализма и победы социализма. Это убеждение бытовало в СДПГ еще в начальный период ее деятельности. Не без основания подчеркивают, что это был один из тех факторов, которые помогли СДПГ пережить тяжелый период действия законов против социалистов. И вообще совершенно справедливо видеть в убеждении, что закат капитализма и победа социализма неизбежны, одну из наиболее важных идеологических причин популярности социалистических идей. Тезис этот отвечал психологическим потребностям пролетарских масс в условиях, когда социальные отношения и политическая система провоцировали их дискриминацию: пролетариев тогда считали опасными гражданами, которых следовало изолировать от всей остальной части нации. Вместе с тезисом об историческом значении пролетариата он давал рабочим массам ощущение собственной классовой значимости и ценности каждого отдельного рабочего как элемента коллективной силы, призванной освободить все человечество от эксплуатации, угнетения, унижения нищетой. Таким образом, он помогал поддерживать веру в окончательную победу.

Марксисты знали, какую фундаментальную идеологическую функцию выполнял тезис о неизбежности гибели капитализма и победы социализма [10]. Каутский не конкретизировал понятия исторической необходимости, под которой он понимал определенную человеческую деятельность и ее результаты. Если возникновение новых институтов и новых социальных структур можно рассматривать как результат – желательный или нежелательный – человеческой деятельности, то формирование новой социалистической системы Каутский рассматривал как процесс, в котором действия, направленные на построение социализма, имели огромное значение. Несмотря на то что социализм считался естественной исторической необходимостью, то есть был неизбежен, Каутский полагал, что осуществление этой необходимости не может произойти независимо от сознания и деятельности людей. Для победы социализма абсолютно необходима деятельность, направленная на достижение этой цели, или, точнее, нужна действенная сила и твердая воля рабочего класса. Выступая с утверждением о победе социализма, Каутский утверждал, что у рабочего класса есть воля к построению социализма и что он достаточно силен, чтобы добиться этого, преодолев сопротивление врага. Убежденность Каутского базировалась на фундаментальной констатации марксистской социологии о формировании сознания и воли классов и на анализе капитализма.

В доказательство того, что Каутский приписывал фатальный характер историческому процессу, часто приводится его реплика, согласно которой социал‑демократическая партия – это революционная партия, но не партия, которая «делает» революцию, потому что революция не есть нечто такое, что можно «сделать». Однако, чтобы правильно понять эти слова, следует рассмотреть их в историческом контексте и в рамках дискуссии того времени. Необходимо также выяснить, кто не «делает революцию» и когда ее не делают. Каутский не раз выступал против так называемой теории общего краха капитализма и подчеркивал, что социалистическая революция должна быть делом рабочего класса. Его тезис относился прежде всего к политическим движениям и партиям и был направлен против бланкистских и путчистских тенденций. Возможно, он стремился также защитить социал‑демократию от готовившегося Бисмарком нового издания законов против социалистов и от возможных вмешательств магистратуры. Констатация, согласно которой «революция не есть нечто такое, что можно сделать», означает прежде всего, что революция не происходит в момент, определенный политическими силами или отдельным лицом; она должна произойти лишь тогда, когда для этого созреют все необходимые условия. Следует отметить, что распространители марксизма той поры главный акцент ставили на том, что условия, благоприятные для революции, должны быть зрелыми. Обстановка той поры заставила Каутского не раз подчеркивать, что необходимо ждать, пока предпосылки для социализма созреют в достаточной степени. Касалось это главным образом непрерывного развития сознания и организованности пролетариата.

В равной мере следует выяснить смысл того, что принято называть революционным выжиданием. По мнению одних, это означает, что развитие социализма следует рассматривать как процесс, который развивается независимо от человеческой воли, и что следует отталкиваться от эволюции исторических событий. Д. Гро, который использовал данную формулу в названии своей работы, пишет, что этот процесс следует понимать как «развитие, которому можно содействовать с помощью агитации и организационной работы, причем его апогеем будет момент „общего краха“ буржуазного общества и государства, на основе действия историко‑экономических законов, в значительной степени независимо от воли индивидов. Так как революции во все большей степени недоставало исторического субъекта, она приняла форму естественного события» [11]. Для Т. Майера «революционное выжидание соотносится в стратегическом плане с социализмом, который воспринимает себя как науку, но науку, не находящуюся в действии и не рекомендующую стратегии политических преобразований, а выжидающую момента, в который история произведет революцию» [12].

На мой взгляд, вопрос выжидания правильно освещен Отто Бауэром в его книге, вышедшей в 1936 году под названием «Между двумя мировыми войнами?», где он в качестве отправного момента берет явление, на которое обращал внимание также Ленин: после падения Парижской коммуны в Западной и Центральной Европе начался – теперь почти уже полувековой – период мирного развития капитализма, в течение которого рабочий класс не имел возможности перейти к революционным действиям, а следовательно, и сама революция стала лишь делом далекого будущего. Рабочие партии не могли заниматься ничем иным, кроме как парламентской деятельностью и борьбой за улучшение условий труда и жизни пролетариата, за расширение политических прав, за развитие профсоюзов. «Хотя теория социализма на Европейском континенте осталась революционной, повседневная практика в течение длительного мирного периода была ограничена борьбой за права, борьбой с помощью легальных средств, борьбой за реформы внутри капиталистического общества» [13]. Можно было ожидать, что развитие рабочего движения вынудит господствующие классы применить средства принуждения, и тогда возникнет ситуация, которая откроет возможность победы пролетариата в насильственной борьбе. С ожиданием революции в будущем сочеталась, таким образом, деятельность в настоящем, которая концентрировалась на борьбе за реформы. «Марксистское выжидание», следовательно, противостояло и реформизму, и так называемому революционному синдикализму. Считалось, что лучше всего вообще избегать каких‑либо революционных действий, поскольку существовало убеждение, будто в сложившейся тогда обстановке не было никакой возможности для успеха и рабочему классу нельзя было указать никакого иного пути, кроме пути развития движения в ходе повседневной борьбы за насущные жизненные интересы. В уверенности, что революционная ситуация непременно наступит, считалось, что главной задачей партии было защитить пролетариат от вредного влияния других классов и поддерживать состояние ожидания революционной катастрофы: именно в этой связи получила распространение позиция полного отрицания существующего общества. Бауэр пишет:

«Самым выдающимся представителем этой фазы развития марксистского социализма, который, по правде говоря, не ставил перед рабочим движением той поры никаких революционных задач, но во имя революционной перспективы поддерживал в рабочих партиях враждебность по отношению к капиталистической системе и буржуазным партиям, был Каутский» [14].

Центральное место в этой революционной стратегии занимает вопрос о завоевании государственной власти рабочим классом, представленным социалистической партией. На сей счет высказывалось множество различных точек зрения. Иногда считали, что в ней преувеличена роль государственной власти, роль насилия в установлении новых отношений и создании новых социальных структур и чувствовалось влияние бланкизма в том смысле, который этому термину приписывал Бернштейн, заявлявший: «Это теория неограниченной созидательной силы революционного политического насилия и его проявлений, революционной экспроприации» [15]. Независимо от того, что «ортодоксальные» марксисты – как, впрочем, и сами Маркс и Энгельс – не учли экономических трудностей, являющихся следствием процесса замены капитализма социализмом, необходимо иметь в виду, что, по их мнению, захват государственной власти отнюдь еще не позволяет незамедлительно осуществить социалистические преобразования из‑за отсутствия экономических предпосылок для таких преобразований (исключение, впрочем, делалось для промышленно развитых стран).

Положение о том, что захват государственной власти является необходимым предварительным условием осуществления социалистических преобразований и что революция начнется с политического переворота, являлось частью концепции социалистической революции: так как социализм – это прежде всего обобществление средств производства, то такое обобществление должно происходить в форме перехода средств производства в руки государства через «экспроприацию экспроприаторов», осуществляемую государственной властью. Противоположность интересов пролетариата и буржуазии не позволяет разделить власть между этими классами.

В исключительных случаях и на непродолжительное время возможно участие социалистов в буржуазном правительстве, но это не означает начала завоевания власти рабочим классом. Если отдельные марксисты и допускали возможность постепенного захвата власти пролетариатом, то все же такая возможность рассматривалась как нечто экстраординарное.

Важнейшим элементом политической стратегии ортодоксального марксизма в том, что касается практической политики, был вопрос о путях захвата власти. Здесь мнения сильно разошлись, и их истолкование до сих пор является предметом споров. Ортодоксальные марксисты отстаивали – причем без устали – свое убеждение в том, что формы политического переворота и захвата власти рабочим классом весьма многообразны и предвидеть их со всей определенностью весьма трудно. По их мнению, самой предпочтительной формой была форма мирного и легального захвата власти, но они подчеркивали, что выбор этого пути зависел не от рабочего класса и не от социал‑демократии, а от господствующего класса. В таких условиях социал‑демократии приходилось вести политику с учетом всех упомянутых возможностей.

Хотя наиболее распространенным было представление, что доминирующее место в политической стратегии занимала тенденция захвата власти парламентским путем, я лично склонен полагать, что ортодоксальные марксисты, не исключая этой формы революции, считали ее маловероятной – главным образом потому, что оценивали капитализм как глубоко регрессивный строй. В отличие от Бернштейна и его последователей они не сомневались в том, что, как только классы, стоящие у власти, почувствуют опасность, которую представляют для них демократические силы, они постараются задушить их. Исходя из анализа политических позиций буржуазии и средних слоев в предшествующие десятилетия и отталкиваясь от характера перемен в среде буржуазии, Каутский отмечал, что на более поздних этапах развития капитализма демократия как форма правления окажется весьма неудобной для буржуазии. Говоря о возросшей роли финансового капитала, он подчеркивал, что последний проявляет тенденцию к применению насилия. Уже на рубеже XIX и XX веков он, приводя в качестве примеров англо‑бурскую войну и дело Дрейфуса, отмечал, что дух насилия охватил всю европейскую цивилизацию и что он свидетельствует об общей деградации буржуазного общества, о сползании его на рельсы реакции. Ту же тенденцию он отмечал и у мелкой буржуазии, которая, как он считал, ждет «сильной личности». По мнению Каутского, для развития монополий характерны нетерпимость и насилие, свойственные любой автократической форме правления и любому движению, ставящему целью установление диктатуры. Здесь Каутский разделял – позднее не раз выдвигавшийся Лениным – тезис о том, что монополии порождают реакционные тенденции как во внутренней, так и в международной политике.

Именно с таких позиций следует рассматривать развитие мысли Каутского. Если в начале спора с Бернштейном он не отрицал возможности установления демократической формы капиталистического государства, то позднее он высказал мысль, что регрессивное развитие системы коснется не только полуабсолютистского германского государства, но и других буржуазно‑демократических стран, включая Англию. В то же время Каутский, как и большинство социал‑демократов, был убежден, что капиталистическая система не сможет долго и бесперебойно функционировать вне демократических форм. Если вначале он считал, что период реакции не может длиться долго и что за ним последует установление или восстановление демократического государства, то позднее он пришел к выводу, что стремление к трансформации существующего строя приведет к такому обострению классовой борьбы, что это повлечет за собой разрушение самой капиталистической системы. В этой ситуации господствующие классы не захотят уступить власть без борьбы и найдут возможность защитить собственные позиции, ибо они располагают мощным государственным аппаратом и многочисленными организациями, а кроме того, могут рассчитывать на поддержку значительной части, если не большинства, средних слоев.

В целом в политической стратегии ортодоксальных марксистов не было ответа на вопрос о пути, который изберет пролетариат для захвата власти.

Возможность захвата власти путем вооруженного восстания рассматривалась куда более скептически, чем это было у Энгельса в его знаменитом «Введении к работе К. Маркса „Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.“», написанном в 1895 году. Концепции Каутского по этому вопросу претерпели значительные изменения. До русской революции 1905 года он считал, что возможности победы революционного восстания в странах Западной и Центральной Европы весьма ограниченны; опыт этой революции заставил его изменить мнение о том, что «эпоха баррикад прошла», и он с оптимизмом говорил о возможности победоносного восстания. Однако в работе «Путь к власти», написанной в 1907 году, он уже не говорит о возможности восстания, но в его рассуждениях о восстании следует выделить два момента. Первый касается вопроса о том, захочет ли большая часть рабочего класса принять участие в этой форме борьбы. По его мнению, в странах, где пролетариат пользуется известными политическими правами и располагает легальными организациями, то есть в странах, где существует хотя бы частично демократический режим, как, например, в той же Германии, пролетарские массы не согласятся участвовать в таких формах борьбы, разве что их захотят лишить уже завоеванных политических прав. Я должен здесь заметить, что, возможно, он не был вполне уверен в этой гипотезе, в частности в том, что касалось германского пролетариата в связи со спецификой его мышления. Иначе он оценивал обстановку в России, где, как он думал, массам нечего было терять. Вторая, более сложная проблема состоит в следующем: если рабочие массы все же захотят принять участие в вооруженном восстании, то какова будет вероятность успеха восстания в экономически развитых странах?

Немаловажным было, конечно, то обстоятельство, что до тех пор еще не было опыта победоносного вооруженного восстания пролетариата, не считая опыта Парижской коммуны. Гораздо большие надежды возлагались на всеобщую забастовку, по вопросу о которой тоже существовало множество различных мнений и которая вначале была предметом стычек между анархистами и анархо‑синдикалистами, с одной стороны, и социал‑демократами – с другой. Позднее острые споры по этому вопросу разгорелись и внутри самой социал‑демократии. Определяя политическую стачку как, «может быть, самое революционное оружие пролетариата», Каутский не имел ясного представления о механизме ее развития. В своих рассуждениях главное внимание он сосредоточил на условиях, которые могли бы привести к победоносному завершению стачки или капитуляции буржуазного общества, в частности в Германии. По мнению Каутского, политическая стачка предполагала в качестве цели свержение правительства, а для этого прежде всего было необходимо, чтобы пролетариат стал преобладающей частью общества, чтобы он был подготовлен и в основе своей достаточно организован. Последнее в свою очередь указывало на то, что нужны были хорошо развитая промышленность и прошедший серьезную школу политической и профсоюзной борьбы пролетариат. А правительство, напротив, должно было быть внутренне слабым, «безголовым», лишенным, с одной стороны, доверия армии и бюрократического аппарата, а с другой – поддержки большинства народа.

В брошюре «Социальный переворот» Каутский, навлекая на себя ярость и возмущение реакционной печати, писал, что война могла бы стать средством ускорения политического развития и перехода власти в руки пролетариата. А в 1909 году он отмечал, что если бы разразилась война, несмотря на противодействие пролетариата, то последний мог бы стать самым перспективным общественным классом. Тем не менее он подчеркивал в той же брошюре «Социальный переворот», что, несмотря на перечисленные возможности, социал‑демократия выступает против войны, ибо война значительно усложнила бы решение проблем революции, которая за нею последует, так как поглотила бы все средства и почти полностью все силы. Кроме того, война могла бы также вызвать ослабление революционного класса в результате высокого числа жертв и моральной и интеллектуальной деградации, которые явились бы ее следствием. А это в свою очередь привело бы к громадному повышению ответственности, предъявляемой к революционному движению, которое могло бы потерять свой размах.

Как уже говорилось, основным направлением считался захват власти парламентским путем при поддержке большинством общества социал‑демократической программы. Это была точка зрения, выраженная также Энгельсом во «Введении к работе Маркса „Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.“», написанная в 1895 году [16]. Здесь следует отметить, что для Энгельса эта поддержка была составной частью техники борьбы за власть, а не идеологическим принципом. Убежденность в том, что господствующие классы не станут ждать момента, когда социал‑демократия добьется большинства, с тем чтобы форсировать создание демократической системы, привела к мысли о возможности перейти к решительной борьбе за власть, прежде чем удастся добиться большинства. В случае, если большинство примет сторону социал‑демократии лишь в процессе борьбы, нужно, чтобы завоевание власти произошло в момент, когда партия будет близка к тому, чтобы заручиться поддержкой большинства. Противники ортодоксальных марксистов придавали этому условию меньше значения, считая, что вполне возможно получить поддержку большинства в процессе роста промышленного производства и концентрации капитала, поскольку это вызовет абсолютный численный рост пролетариата, которому его социальный статус поможет обрести социалистическое сознание. При такой политической стратегии вопрос о союзниках пролетариата не имел принципиального значения. Каутский, который занимался этим вопросом больше других ортодоксальных марксистов, еще в начале 90‑х годов считал возможным, что значительная часть мелкой буржуазии и крестьян поддержит социал‑демократию, как только эта последняя станет сильной партией. Позднее, напротив, все чаще подчеркивалось, что эти слои становились все более реакционными, так что на них, казалось, все меньше и меньше можно было рассчитывать. Ухудшение положения этих слоев – в котором винили главным образом рабочий класс и социал‑демократию, а не усиление промышленной капиталистической концентрации и возросшее влияние ассоциаций предпринимателей на государственный аппарат – привело к тому, что они заняли враждебную позицию по отношению к демократическому режиму и проявили восприимчивость к демагогической и реакционной агитации. Возлагая надежды на колониальные завоевания, они и по этому вопросу сталкивались с пролетариатом и социал‑демократией, противниками империалистической политики.

Особенно важным аспектом вопроса о союзниках был вопрос о крестьянстве. В противоположность тому, что приходится иногда читать о крестьянах, для Каутского они вовсе не были «реакционной массой». Он выделял среди них три группы: во‑первых, бедное крестьянство, которому приходилось также уходить на заработки, полупролетарии; во‑вторых, среднее крестьянство, которое, как правило, жило за счет собственного надела, не применяя наемной рабочей силы, и, наконец, в‑третьих, мелкие земельные собственники, работодатели. Он считал принципиально необходимым и реальным, хотя и нелегким, делом добиться поддержки первой группы и выступал за ведение агитации среди этих крестьян, не затрагивая при этом моментов, которые могли бы возбудить в них интересы собственников. Напротив, к возможности поддержки социал‑демократии средним крестьянством Каутский относился скептически; как представляется, он склонен был думать, что политическая работа внутри этой группы не даст результатов, пропорциональных приложенным усилиям, и что гораздо большего можно добиться, развернув работу по привлечению на свою сторону различных пролетарских и полупролетарских групп, которые еще находились под влиянием буржуазных партий и юнкеров. И дело отнюдь не в том, что он считал, будто прослойка среднего крестьянства была обречена на вымирание: напротив, Каутский был одним из первых марксистов, изменивших такой взгляд на нее, который был еще весьма широко распространен в среде социал‑демократии в начале 90‑х годов. Его позиция основывалась на проистекавшем из политической оценки обстановки тех лет убеждении в том, что «средний» крестьянин был собственником или по крайней мере считал себя таковым, а это оказывало воздействие на образ его мыслей и политическую ориентацию. Не видя возможности изменить политическую ориентацию этой части крестьян и выступая против позиции тех, кто предлагал завоевать ее симпатии, приспособив к интересам и мировоззрению мелкого собственника программу и политику СДПГ, Каутский был поэтому склонен недооценивать позицию данной социальной группы, поддерживавшей борьбу рабочего класса за власть, и подчеркивать тот факт, что крестьяне становятся все меньшей частью общества. Заметим, что поддержка среднего крестьянства расценивалась лишь с позиций классовой структуры общества без учета роли сельскохозяйственного производства в национальной экономике еще и потому, что бытовало мнение, будто сельское хозяйство занимает подчиненное положение по отношению к промышленности и должно развиваться аналогичным образом.

Несомненно, проблема союза с различными крестьянскими слоями, и в частности стремление заручиться поддержкой среднего крестьянства, могла привести к развитию реформистских тенденций, если бы была предпринята попытка приспособить политику и самое идеологию к интересам довольно значительных по численности групп средних слоев. Положительные результаты, достигнутые благодаря расширению влияния социал‑демократии, могли быть сведены на нет отрицательными последствиями; подобная постановка вопроса о союзниках, вероятно, объясняется тем фактом, что в основном марксисты – за исключением русских социал‑демократов – оставили за пределами собственной политики вопрос о союзе рабочего класса и крестьянства. Несомненно, отсюда проистекала опасность самоизоляции, которую Каутский считал неизбежной. На рубеже XIX и XX веков крупнейший теоретик германской социал‑демократии, проявлявший интерес к крестьянскому вопросу настолько, что посвятил именно ему одно из своих наиболее значительных исследований тех лет («Аграрный вопрос», 1899 год), считал возможной и желательной изоляцию рабочего движения в целях формирования политического сознания пролетарских масс, тем более что он был против процесса «внедрения» в уже существующие структуры. Жорес хорошо разглядел эту тенденцию у Каутского, заметив: «Каутский не против кооперации и временного сотрудничества пролетариата с некоторыми элементами других классов, но вместе с тем он призывает его быть начеку, советуя ему как можно чаще уходить в то, что я называю изоляцией в ее чистом виде» [17].

Проблема самоизоляции, которая часто поднимается в работах того времени, рассматривается в тесной связи с проблемой интеграции рабочего класса и социал‑демократической партии в капиталистические структуры. Стремление противостоять этому процессу должно было в тех условиях непременно вызвать враждебное отношение к сотрудничеству с другими классами и партиями, и это нашло особенно яркое выражение в предвыборных кампаниях и в парламенте. Конечно, Каутский никогда не утверждал, что политика полной изоляции была правильной, хотя бы потому, что избегал крайних позиций, подобных, например, позиции Геда, и всегда выступал против концепции нейтралитета рабочего класса и его партии по отношению к «буржуазным» выступлениям. Так, во время дела Дрейфуса Каутский – в отличие от Геда, выступившего в защиту политики невмешательства в «это дело», – выразил свое восхищение действиями Жореса, который, как известно, принял самое активное участие в защите офицера еврейской национальности. Каутский, который считал подобную позицию Геда немарксистской и сектантской, а следовательно, противоречащей интересам рабочего класса, был очень обеспокоен последствиями выхода из изоляции французской партии, особенно после того, как стали ясны тактические позиции реформистов и ревизионистов, выступавших за всестороннее и постоянное сотрудничество с левыми буржуазными партиями в целях создания правительственной коалиции.

Убеждение в том, что социалистическая революция будет носить в основном чисто пролетарский характер, влияло и на представление о том, какова будет роль в ней социалистической партии. Эта позиция исключала задачи, связанные с необходимостью завоевания союзников, обеспечения руководства различными течениями в ходе антикапиталистической борьбы, достижения гегемонии пролетариата в этой борьбе. Концепции ортодоксальных марксистов по вопросу о задачах социал‑демократической партии определялись главным образом тем, как они понимали исторический процесс. С одной стороны, главным моментом политического переворота как непременного элемента социальной революции было завоевание власти рабочим классом в результате выступления большинства пролетариата; в связи с этим сила пролетариата определяется не только той ролью, которую он выполняет в процессе производства, но и степенью его организованности и подготовленности, а это уже главная задача партии. С другой стороны, понимание революции как стихийного процесса и отсутствие ясного представления о механизме революции и о послереволюционной ситуации выдвинули вопрос о необходимости ознакомления с организационными задачами партии в ходе подготовки и осуществления революции в момент революционного кризиса.

Положение, согласно которому партия «не делает революцию», означает, таким образом, что невозможно не только создать революционную ситуацию, но и предвидеть при наличии такой ситуации момент, когда революция произойдет. Партия могла бы возглавить революционную борьбу, если бы к моменту вспышки стихийного движения массы были организованы и подготовлены в ходе политической работы, которая велась бы заблаговременно.

Именно в такой перспективе, связанной с переходом от капитализма к социализму, рассматривался вопрос о соотношении революции и реформ или борьбы за власть и борьбы за преобразования в рамках капиталистического общества. Этот вопрос приобретал все большую значимость с ростом популярности в массах социалистического движения и того внимания, которое организации рабочего класса уделяли борьбе за реформы. В годы, предшествовавшие первой мировой войне, в ходе дискуссии между радикальным и реформистским крылом вопрос о необходимости борьбы за политические и социальные реформы в рамках капитализма не ставился. Именно потому, что социалистическое движение стремилось стать массовым движением пролетариата, такая борьба считалась необходимой. Ведь она давала рабочему классу сознание и веру в собственные силы и помогала понять важность классовой солидарности и классовой организованности в социальном и политическом отношениях. В то же время положительный исход такой борьбы помогал улучшить жалкие и унизительные условия жизни пролетариата. Поэтому борьба за реформы обычно рассматривалась марксистами как необходимое условие подготовки рабочего класса к революции.

Дискуссия развернулась по вопросу о целях, которых можно добиться с помощью политических и социальных реформ, о характере развития и методах этой борьбы, ведущейся ради достижения максимальных результатов и в то же время ради подготовки пролетариата к борьбе за власть. По мнению реформистов, с помощью реформ можно было бы постепенно изменить характер действительного базиса и политической надстройки, то есть в их представлении задача состояла в том, чтобы добиться проведения как можно большего количества и как можно более эффективных реформ. Для ортодоксальных марксистов проблема соотношения реформ и революции была куда более сложной: категорически отвергая политику по принципу «чем хуже, тем лучше», они учитывали и то, каковы могут быть результаты реформ и их внутренние противоречия, то есть ту опасность, которую эти реформы представляли для рабочего класса и его организации и которая состояла в интеграции его в рамках уже существующих социально‑политических структур.

С этих позиций и вопрос о союзе с левобуржуазными партиями рассматривался с учетом их действий в пользу реформ. Подобный союз расценивался реформистами как непременное условие успеха проводимой политики, тогда как другие марксистские течения если и не отвергали сотрудничества с этими партиями и не считали их все без исключения «единой реакционной массой», то все же часто скептически относились к возможности заручиться их поддержкой в борьбе за наиболее важные реформы; они придерживались мнения, что только страх лишиться голосов пролетариев на политических выборах мог заставить эти партии оказать поддержку марксистам.

Считая узловым элементом собственной стратегической концепции вопрос о завоевании политической власти, ортодоксальные марксисты оставляли в стороне последующий процесс социально‑экономического преобразования общества в социалистическом духе. Не зря Т. Майер говорит в связи с этим о концепционном вакууме (konzeptionelles Vakuum). Такая позиция объяснялась многими причинами. Прежде всего влиянием антиутопистской марксистской традиции, которая склонна была считать утопией всякую попытку нарисовать прообраз социального порядка социалистического характера, памятуя об отказе Маркса давать рецепты для «кухни будущего». Заметим также, что ортодоксальные марксисты оказались не в состоянии предвидеть те трудности, которые возникнут в ходе социалистического преобразования общества [18].

Показательны в этом отношении, например, высказывания Бебеля в рейхстаге в 1893 году в ходе дебатов по вопросу о «государстве будущего». Он, в частности, заявил, что когда социал‑демократия придет к власти, то найдет верное решение всех проблем. Он выразил убеждение, что национализация всех промышленных предприятий пройдет настолько легко, что покажется «детской игрой». И сам Каутский, единственный, кто специально изучал вопрос о переходе к социализму, был склонен думать, что капиталисты не окажут серьезного сопротивления национализации средств производства, потому что меры, которые предпримет государство в интересах безработных, в корне изменят соотношение сил между капиталистами и рабочими и последние смогут навязать господствующему классу свои собственные условия. Вдобавок и национализация, как он считал, примет форму выкупа капиталистической собственности с помощью государственных облигаций, или доходы предприятий будут обложены прогрессивным налогом. В результате экспроприация средств производства пройдет относительно просто, а наличие большого количества предприятий не затруднит этого процесса, так как, по его, Каутского, мнению, «зрелость социализма определяется не числом еще существующих мелких предприятий, а числом уже существующих крупных» [19]. Часть мелких предприятий просуществует еще долго главным образом там, где преобладает ручной труд, тогда как большинство их прекратит свое существование. Мелкие сельскохозяйственные предприятия медленно и постепенно изменят свое лицо под действием процесса социализации. Особенно сложным представлялся вопрос о планировании производства, решение которого могло значительно упроститься по мере уменьшения числа предприятий (в результате ликвидации мелких) и концентрации производства на современных предприятиях, работающих в три смены круглые сутки.

Ортодоксальные марксисты не предполагали сильной оппозиции со стороны буржуазии и особенно надеялись на то, что интеллигенция, включая занятую в государственном аппарате, перейдет на сторону победившего пролетариата [20]. Они исходили из того, что социализация капиталистической собственности на средства производства должна происходить постепенно, но достаточно быстро, так как политическая власть пролетариата не допускает длительного сосуществования с капиталистической властью.

Прогнозы относительно условий, в которых произойдет завоевание власти, в особенности представление, что это завоевание произойдет при поддержке большинства общества, в котором самым многочисленным будет рабочий класс, и убежденность в том, что процесс социалистического преобразования окажется относительно легким и не повлечет за собой значительных срывов в экономике, и определяли главным образом, какой будет революционная власть.

Большинство считало, что по форме новое государство будет парламентской демократической республикой, в условиях которой не исключались всевозможные ограничения противников в правах и политических свободах. В целом же проблема не была решена.

Когда Бернштейн выступил против идеи диктатуры пролетариата, его противники поставили этот вопрос на повестку дня [21], и на II съезде РСДРП в 1903 году довольно резко выступил по этому поводу Плеханов, которого поддержал Ленин. В выражениях, получивших название «якобинских», он отстаивал диктатуру пролетариата, пункт о которой содержался в программе партии, заявив, что после завоевания власти вступит в силу принцип, в соответствии с которым «высший закон – это благо революции», и что партия не отступит перед необходимостью лишить политических прав буржуазию или распустить парламент, если в нем получат большинство политические противники.

2. Постепенность и союзы в ревизионистской концепции

Политическая стратегия реформистских течений постепенно складывалась в различных социал‑демократических партиях, но глубоко разработал ее только Бернштейн, который дал ее развернутую аргументацию в теоретическом плане. Согласно этой концепции, главная проблема в период перехода от капитализма к социализму заключается не столько в захвате политической власти пролетариатом, сколько в обобществлении средств производства и организации производства на принципах социализма. В основном это вызвано двумя обстоятельствами. Первое заключается в том, что, хотя число крупных предприятий все больше увеличивается и они приобретают все больший вес в национальной экономике, процесс концентрации производства и капитала протекает не в том темпе и не так, как предполагал Маркс: оказывается, что мелкие и средние предприятия на самом деле не исчезают и что в перспективе их число может даже возрасти. Обобществление же этого огромного числа предприятий невозможно. Второе обстоятельство, препятствующее процессу социалистического преобразования, состоит в том, что у рабочего класса нет пока необходимых возможностей для замены капитализма социализмом. Если первое обстоятельство Бернштейн считал постоянным фактором, хотя из его рассуждений и неясно, будет ли процесс концентрации производства идти не так быстро, как предвидел Маркс, или он вообще не будет иметь места, то второе он расценивал с куда большим оптимизмом, считая, что подготовка рабочего класса к проведению социалистических преобразований будет улучшаться, хотя и постепенно, в течение относительно продолжительного периода времени. Вследствие этого социал‑демократия, даже завоевав власть, не сумеет провести быстрое и полное обобществление средств производства, а безуспешность этой попытки может привести к дезорганизации экономической жизни общества и вызвать мятеж большей части общества против социал‑демократической партии.

Бернштейн был больше всего озабочен тем, чтобы социалистическое преобразование общества не нарушило производственного процесса. Кроме того, он боялся бюрократизации экономической жизни общества в случае быстрого обобществления средств производства. В его представлении переход от капитализма к социализму мог произойти не в виде «скачка», а постепенно и внутри капиталистической системы; социалистические производственные отношения должны развиться еще до того, как социал‑демократия придет к власти, – по аналогии с тем, как капиталистические производственные отношения сложились внутри феодального общества. Капитализм должен перерасти в социализм, и этот процесс будет продолжаться десятилетия при длительном периоде существования смешанной экономики [22].

Такова была, по мнению Бернштейна, реальная перспектива преобразования общества. Реальность ее состояла главным образом в предвидении демократической эволюции государства, которое перестанет быть классическим государством, где одни классы угнетают другие. Именно такая форма государства создаст реальную возможность для легального и мирного захвата власти социал‑демократией, и эта возможность сможет стать реальностью, если большая часть общества поддержит социал‑демократию. Хотя Бернштейн и не считал, что преобразование государства и общества произойдет непременно мирным путем, он все же не сомневался в возможности осуществить его, несмотря на непрерывный рост числа собственников. Он рассчитывал на то, что, несколько видоизменив свою идеологию и политику, социал‑демократия сумеет привлечь на свою сторону большинство представителей средних слоев и что, несмотря на улучшение условий жизни рабочих при существующей системе, большинство из них останется верным социалистической идеологии.

Тем не менее, прежде чем социал‑демократия добьется поддержки большинства общества, она должна попытаться создать коалицию в правительстве с частью буржуазных партий, если верно то, что в истории еще ни один класс не завоевывал немедленно государственной власти. Как и экономические отношения, политическая система должна подвергаться прогрессивному изменению, смешанные структуры должны быть созданы и в базисе, и в надстройке.

Бернштейн не отрицал возможности попыток затормозить преобразование государственной системы в парламентскую демократическую систему или повернуть вспять развитие существующих государственных форм, но он все же считал, что эти попытки обречены на провал. Оптимистичность его прогнозов основывалась на его представлениях об эволюции классовых отношений, проявлявших, как он считал, тенденцию к смягчению антагонизма и классовой борьбы. Один из основных принципов его политической стратегии основывался на убеждении в том, что значительная часть буржуазии, а также некоторые буржуазные партии будут согласны с фактом постепенной эволюции к социализму [23].

Эта надежда зиждилась не только на убеждении, что перед лицом всевозрастающей мощи рабочего класса здравый смысл подскажет буржуазии необходимость изменить поведение, но и на некоторых социологических концепциях, в частности на некоторых идеях, связанных с мотивацией человеческого поведения. Именно эти концепции сближают Бернштейна с так называемым «этическим социализмом». В своей критике исторического материализма он выступал против положений, согласно которым классовые интересы в значительной степени влияют на политическое поведение, подчеркивая важность этических концепций. Облегчить формирование у буржуазии такого мнения могли, на его взгляд, лишь справедливые принципы проведения обобществления средств производства, и прежде всего принцип экспроприации с возмещением понесенных убытков. В свою очередь гипотезы относительно динамики развития классовых отношений были связаны с прогнозами относительно развития капиталистической экономики, которое, как представлялось, должно было стать более гармоничным, чем было в прошлом.

Подобная стратегия, пусть совсем не так, как это было у ортодоксальных марксистов, увязывала борьбу за реформы с борьбой за замену капитализма социализмом. Именно она определяла то, каким путем будет развиваться политическая организация рабочего класса. Социалистической партии предстояло воспитать и организовать рабочий класс, добиться влияния на другие слои и классы и сконцентрировать все усилия на борьбе за социальные и политические реформы. В этой политической борьбе она должна была попытаться занять прочное положение в парламенте и заручиться поддержкой некоторых буржуазных партий.

Важная роль отводилась и другим организациям рабочего класса, в частности профсоюзам и кооперативам: с одной стороны, их деятельность должна быть направлена на улучшение жизненных условий пролетариата в рамках существующей системы, а с другой – эти организации должны были развить в рабочем классе качества, необходимые для осуществления социалистических преобразований.

Организованное рабочее движение должно было поэтому отказаться от политики противопоставления себя существующему обществу и государству, от политики чистого протеста. По мнению сторонников этой политической стратегии, тот факт, что в ней такое важное место отводилось профсоюзам и экономическим организациям рабочего класса, должен был объяснить, почему социал‑демократы выступали против тех, кто определял ее как чисто парламентскую стратегию – «Nurparlamentarismus», – хотя в ней действительно решающую роль играла деятельность социал‑демократии в парламенте, так как, по мнению партии, только парламентский путь мог привести рабочий класс к власти.

Если Бернштейн и не исключал нелегальных методов борьбы или применения силы, то все‑таки он считал, что эти методы рекомендуется применять лишь в ходе борьбы за демократический режим, или при отражении нападок реакции на либеральный политический режим, или в рамках стратегии борьбы за демократизацию. Напротив, резкий протест Бернштейна против применения силы в процессе борьбы за социализм был вызван не только его представлениями об эволюции капиталистического общества, но и его точкой зрения на социализм. Вот откуда берет начало его резкая критика диктатуры пролетариата. В перечне политических ценностей для Бернштейна первое место, несомненно, занимала свобода, и следовательно, гарантию свободы граждан он ставил гораздо выше любых экономических целей, которые ни в коем случае не должны покупаться ценой ограничения свободы. Не случайно он всегда подчеркивал связь между социализмом и либерализмом: тезис о том, что социализм является последователем либерализма, призван был не только облегчить сотрудничество с либеральными партиями, к которому он призывал в целях демократизации Пруссии и германского рейха, но и подчеркнуть убеждение в том, что часть буржуазии может согласиться с эволюцией в сторону социализма.

3. Революционные гипотезы левых

Политическая стратегия левого крыла германской социал‑демократии в годы, предшествовавшие началу первой мировой войны, не носила международного характера и не вышла за рамки Германии. Если кто и проявил интерес к ее критике, то обычно не находил достойной альтернативы стратегии ортодоксальных марксистов.

Возникает вопрос: стремились ли «новые левые», предлагая новую тактику, действительно разработать новые методы борьбы для создания более наступательной стратегии в рамках социал‑демократической стратегии? На практике их концепция так и осталась неясной, что явилось следствием разногласий между наиболее видными представителями левых, в частности между Розой Люксембург и Паннекуком. Они спорили главным образом по поводу оценки революционного процесса, механизма формирования классового сознания и революционной воли пролетарских масс. Борьба за власть понималась как длительный революционный процесс, во время которого пролетариат мог неоднократно брать власть в свои руки и терять ее до того, как он окончательно ее завоюет. Это мнение было высказано Розой Люксембург, еще в пору полемики с Бернштейном [24]: она считала, что в ходе революционной борьбы происходит формирование революционного сознания и воли пролетарских масс и что революционная армия может сложиться только в процессе самой борьбы, а не до ее начала.

Паннекук, разрабатывая идею революционного процесса, дал трактовку его механизма, совершенно отличную от той, которая бытовала в радикальных кругах социал‑демократии. Если эти круги и были явно озабочены тем, чтобы насаждать оппортунистические взгляды, и стремились энергично поддерживать классовую борьбу, то они при этом не разрабатывали никакой новой тактики. И это было не случайно: среди них было распространено мнение, что дело не столько в том, чтобы сменить старую линию, сколько в том, чтобы твердо ее проводить. Паннекук же придерживался иной точки зрения. Пролетариат, писал он, должен готовиться к революции и, когда наступит подходящий момент, свергнуть господство капитала. В этом смысле революция означает быструю перемену не только по экономическим последствиям, но и по методам: сила пролетариата в первый и последний раз находит себе совершенно новое применение, что предполагает необходимость внедрения в практику новых методов борьбы, в том числе массовой забастовки, как средства оказания давления, и уличных боев. Классовая борьба тем отличается от войны, что формирование армии происходит уже в ходе классовых схваток. Поэтому предпосылки, необходимые для завоевания власти, возникают лишь во время борьбы и не могут возникнуть в мирных условиях. Это означает, что революция не действие, как таковое, а процесс.

В связи с такой постановкой вопроса о революционном процессе возникает вопрос, считали ли представители «новой левой», говоря о широких массовых выступлениях, и прежде всего о массовых забастовках, что подобные действия способствуют созданию революционной ситуации. Распространенному среди ортодоксальных марксистов мнению, согласно которому революционная ситуация – необходимое условие для начала борьбы за власть – является результатом объективных условий, а организованное рабочее движение должно ждать возникновения этой ситуации, «новая левая» противопоставляла свою точку зрения о превалирующей роли волюнтаристского элемента, сводившуюся к тому, что рабочее движение, пользуясь недовольством связанных с пролетариатом масс, должно создать или ускорить приближение революционной ситуации. Такую трактовку политики этого течения давал, например, Каутский, полемизируя с его главными идеологами. В самом деле, как отмечает Каутский, Роза Люксембург считала массовые забастовки средством постепенного разрушения существующего порядка, их целью в ее представлении было породить хаос и довести дело до боевых схваток. По мнению У. Ратца, для нее массовая забастовка – это длительный период классовой борьбы, в ходе которого порядок мало‑помалу трансформируется в хаос. Аналогичные мнения высказывали также современные исследователи, которые в связи с этим говорили о «тактике эскалации революции». Заметим также, что Роза Люксембург часто отвергала такую интерпретацию своей политической позиции, и в частности говорила, что она противница создания революционной ситуации с помощью массовых забастовок.

Такая концепция революционного процесса определяла также и то, каким образом следует оценивать организации рабочего класса, и прежде всего роль партии. Ведь необходимо было учитывать и то, что в ходе массовых выступлений или продолжительной революционной борьбы противник мог пусть и безуспешно – применить в отношении классовых организаций пролетариата репрессивные меры. Эта проблема была в центре полемики Паннекука с Каутским и представляла особый интерес для организованного рабочего движения. Уже в начале дискуссии Паннекук, признавая, что государство может распустить организации, возникшие против его воли, и даже конфисковать кассу движения и арестовать вождей, тем не менее писал:

«Эти акты насилия не могут дать желаемых результатов; таким путем государство может разрушить лишь внешнюю оболочку, не затронув внутренней сути. Организацию пролетариата, которую мы называем самым сильным инструментом, нельзя считать обычной организационной формой или сравнивать с современными ассоциациями… В основе этой организации лежат духовные принципы, в ней трансформируется характер пролетариев» [25].

Итак, господствующий класс может разрушить рабочие организации только внешне, ибо рабочие уже не возвратятся к своему прежнему индивидуалистическому мировоззрению. По мнению Паннекука, рабочие организации отличаются от всех других организаций тем, что в них зарождается и растет чувство солидарности, которое полностью подчиняет индивидуальные интересы общественным; это чувство солидарности – залог их силы и основа зарождающегося нового общества.

Необходимость поддерживать жизнеспособность классовых организаций не должна стать тормозом для развязывания революционной энергии масс. Анализируя вопрос о взаимоотношениях масс с их руководителями, Паннекук подчеркивал, что партия учит массы: индивидуальные выступления или выступления отдельных групп всегда безрезультатны, ибо только все вместе, только действуя организованно, они смогут добиться успеха; что она воспитывает дисциплину в массах и удерживает их от бесполезной траты революционной энергии. И именно поэтому Паннекук считал, что массы не станут выступать стихийно, как бы сильно они ни были возбуждены, а будут ждать, когда партия призовет их к действию. Иными словами, партия не может ожидать, что массы, лишенные части своей стихийной энергии вследствие объединения их в дисциплинированную организацию, способны внезапно начать действовать. Если массы после длительной политической работы среди них стали дисциплинированными и обрели веру в своих вождей, то действовать они будут лишь тогда, когда в нужный момент призовет их к этому партия. Задача же партии – суметь определить подходящий момент, и это должно произойти не тогда, когда будет уже невозможно удержать массы от стихийного взрыва, а тогда, когда социальные отношения возбудят их настолько, что серьезное выступление сможет завершиться успешно.

4. Роль морального обновления и мифа в теории революционных синдикалистов

Обобщение концепций революционных синдикалистов весьма сложная задача. Прежде всего потому, что в отличие от прочих концепций, о которых говорилось выше, революционно‑синдикалистские не были созданы одним или несколькими идеологами и никогда не «кодифицировались» их создателями. Во Франции революционный синдикализм получил развитие благодаря группе интеллигентов, куда входили Ж. Сорель, X. Лагардель и Э. Берт, а также некоторым активистам профсоюзного движения, которые сформулировали свои концепции в отдельных публикациях (главным образом Грифюэль и Э. Пуже). В Италии, единственном центре революционного синдикализма, не считая Франции, движением руководили главным образом А. Лабриола и Э. Леоне. Однако сразу же следует заметить, что в концепциях революционных синдикалистов имеются значительные расхождения. Кроме того, надо подчеркнуть, что позиции этого течения не были ни слишком твердыми, ни слишком ясными, особенно в том, что касается гипотезы относительно социалистического общества и путей его построения.

В основном стратегия этого течения сводилась к трем положениям. Первое, касавшееся государства, отталкивалось от анархических принципов, в нем утверждалось, что социалистическая революция состоит не в захвате государственной власти пролетариатом, а в отмене государственной организации как таковой. Ведь если даже революция и завершится захватом власти социалистической партией, то принципы равенства и свободы осуществлены не будут, произойдет лишь смена привилегированных социальных групп. Поэтому неприемлема ни концепция постепенного захвата демократического государства социалистической партией, ни идея установления диктатуры пролетариата.

Второе положение имело отношение к формам организации рабочего класса. Революционные синдикалисты решительно отвергали как мнение о том, что профсоюзы являются связующим звеном между партией и массами, так и равноправие двух форм организации рабочего класса. Социалистические партии они считали внешними по отношению к рабочему классу организациями в силу того, что они чаще всего были чуждыми ему по своему социальному составу, отнюдь не однородному, а также потому, что во главе их стояли не пролетарии, а почти всегда политические деятели из интеллигенции. По их мнению, главной формой организации рабочего движения являются профсоюзы, которые в отличие от социалистических партий являются чисто классовой организацией, исключительно пролетарской. Профсоюзы руководят борьбой с помощью забастовок и других форм прямых действий, в частности всеобщих стачек, до того как возникнут условия для осуществления решительного наступления на капитализм. Что же касается рабочей партии, то само ее существование вызывает подозрение и противодействие: ведь роль партии должна быть ограничена борьбой за демократизацию капиталистического государства, а потому главным полем ее деятельности должен быть парламент. Парламентаризм же расценивался как школа компромиссов, как почва, на которой классы сотрудничают между собой, а значит, и как фактор, препятствующий обострению классового антагонизма. Так как революция состоит не в завоевании власти, то рабочему классу для ее осуществления партия не нужна, как не нужна она и для формирования классового сознания, которое возникает в ходе прямой классовой борьбы. Непосредственная же борьба за улучшение экономических условий в рамках капиталистического общества – это прерогатива синдикалистов.

Третье – главное – положение затрагивало формы революционной борьбы. Вершиной классовой борьбы признавалась всеобщая забастовка. Эта форма классовой борьбы занимала центральное место в идеологии революционного синдикализма; ее анализу видные представители данного течения посвятили десятки страниц в своих работах, назвав ее средством, способным парализовать буржуазное государство и благодаря этому дать возможность синдикалистам захватить средства производства и заменить государственный аппарат. Таким образом, революция осуществится через всеобщую забастовку. Но прежде чем возникнут необходимые для революции условия, прежде чем хозяева и государственный аппарат будут в достаточной мере ослаблены, а рабочий класс, напротив, укрепит свои позиции, всеобщая забастовка, равно как и обычные стачки, должна оставаться, с одной стороны, средством воспитания рабочего класса и укрепления его революционного духа, с другой – орудием борьбы за выполнение текущих требований рабочего класса.

Прославление роли всеобщей забастовки составляет квинтэссенцию работы Сореля «Размышления о насилии» («Reflexions sur la violence»). Автор видит в этой форме борьбы сущность социализма, ибо считает, что всеобщая забастовка – это акт революционного насилия, в результате успешного исхода которого капитализм уступит место социализму. Всеобщая забастовка, по Сорелю, радикально отличается от других выступлений подобного типа, которые также имеют место в практике рабочего движения. Вместе с тем всеобщая стачка 1905 года в Россия оценивается им весьма критически, и уж вовсе с презрением он вспоминает о всеобщих забастовках, проведенных бельгийским пролетариатом в ходе борьбы за демократическое избирательное право. Сорель делает различие между «пролетарской», или «профсоюзной», всеобщей стачкой и «политической» всеобщей стачкой, организуемой и руководимой партией, политическими вождями. Последнюю он считает орудием политической игры, которое позволяет вождям удовлетворить собственные интересы, вследствие чего такая стачка, по мнению Сореля, не может быть средством освобождения пролетариата.

Впрочем, в своих работах Сорель не дает достаточно ясного определения всеобщей забастовки; по многим параметрам она связана с его концепцией социального «мифа» и предстает как явление иррациональное и волюнтаристское, способное высвободить огромное количество общественной энергии, и, следовательно, как мощный побудитель к действию. Таким образом, массовая забастовка, по Сорелю, – это чисто интуитивный, основанный на впечатлении символ, способный объединить и повести массы на борьбу, которая, являясь реакцией на тенденцию приспособленчества к господствующей системе, будит и поддерживает революционный дух среди рабочих и направлена на то, чтобы вывести выступление пролетариата за рамки обычного бунта рабов.

Именно интерпретация массовой забастовки позволяет особенно хорошо почувствовать различие концепций идеологов революционного синдикализма и активистов профсоюзов. Для последних революционный синдикализм – это орудие борьбы за экономические успехи пролетариата и за достижение экономического благополучия; для интеллектуалов, близких к Сорелю, главное – это этический аспект движения: именно пролетариат должен спасти мир от угрожающей ему моральной деградации. Не особенно заботясь о далеком будущем, они видели в пролетариате источник близящегося морального обновления.

Непременным условием для перехода от капитализма к социализму революционные синдикалисты считали усиление классового антагонизма между пролетариатом и буржуазией; из работ Маркса они почерпнули лишь определение роли классовой борьбы для развития общества, не приняв всех тех положений исторического материализма, которые позволили ортодоксальным марксистам с оптимизмом смотреть на будущие процессы развития капитализма вследствие усиления противоречий, определявших это развитие. Именно поэтому революционные синдикалисты проявляли беспокойство по отношению к любому феномену, способному ослабить этот антагонизм, начиная со всевозможных форм компромисса и кончая соглашением с классовым противником. Враждебность ко всякому действию, могущему ослабить полную оппозицию пролетариата существующему обществу и способствовать интеграции пролетариата в это общество, пронизывала все описания соотношения между революцией и реформами в политической стратегии революционного синдикализма, приверженцы которого пренебрегали возможностями немедленного улучшения условий жизни рабочих с помощью социального законодательства.

Такая позиция в отношении социальных реформ сформировалась не без глубокого недоверия к государству, в котором революционные синдикалисты видели лишь орудие защиты интересов буржуазии. Уже сами завоевания рабочего класса, которых удалось бы добиться парламентским путем, могли, по их мнению, ослабить враждебность рабочих масс к государству и напряженность в их отношениях с работодателями. Только завоевания, достигнутые в результате борьбы, расценивались положительно, поскольку они содействовали росту классового антагонизма.

Революционные синдикалисты преподносили свою идеологию и свое движение не только как средство преобразования существующей социальной системы, но и как конкретную концепцию человеческого существования, как средство радикального преобразования общественной морали; подобно Сорелю, они были убеждены, что моральный прогресс пролетариата не менее необходим, чем прогресс в сфере средств производства, поскольку на путях этого прогресса складывается новая этика свободных творцов будущего социалистического общества.

Если социалистическое общество – это общество без государства, то средства производства должны быть доверены свободным производителям, способным осуществить «освобождение труда». Идеалом синдикализма было создание такой производственной организации, в которой внешнее принуждение как непременный элемент трудовой дисциплины было бы заменено внутренней самодисциплиной. Небезынтересно здесь отметить, что Сорель опасался, в частности, последствий растущей потребительской психологии, которая могла помешать развитию производительных сил капитализма и уж совсем губительно сказаться на социалистическом обществе, став препятствием для крупных капиталовложений, которые требуют значительных жертв. Тем не менее он считал возможным избежать подобной опасности с помощью воспитания у рабочих творческого подхода к этому вопросу, а также в связи с тем, что они работают, не получая прибыли, и способны на жертвы во имя высоких целей.

Концепции революционных синдикалистов по вопросу о форме будущего социалистического общества и процессе социалистических преобразований никогда не были четко определены. Их антипатия ко всякой форме государственной организации привела к тому, что они очень обобщенно высказались об «антигосударственных» учреждениях, которые предстояло создать рабочему классу. Кроме того, полагая, что социальное развитие не поддается научному прогнозированию, они превозносили стихийность, хотя и признавали, что перевод средств производства в общественную собственность и распоряжение ими должны осуществляться профсоюзами. Так, Артуро Лабриола и Энрико Леоне настаивали на тезисе о том, что переход к новой системе будет не скачком, а процессом и может произойти не ранее, чем пролетариат обретет способность самостоятельно руководить производством. До тех пор пока рабочие, объединенные в профсоюзы, не обретут такой способности, революция будет невозможной. Организации различных отраслей производства должны принять на себя – может быть, в форме аренды у капиталистов – управление отдельными отраслями производства и только позднее взять его на себя полностью, эвентуально возместив убытки. Леоне представлял себе социализм как систему, в которой производством руководят автономные группы рабочих различных предприятий, а группы производителей заключают под руководством синдикалистов контракты и соглашения и создают особые формы федераций. Не зря Плеханов, который больше других марксистов критиковал эти концепции, утверждал, что, несмотря на революционную фразеологию, они носят глубоко реформистский характер и куда более туманны, чем концепции самих реформистов.

5. Историческая несостоятельность и неадекватная стратегия

Хотя рассмотренные здесь концепции не только навеяны учением Маркса, но и сложились в аналогичных исторических условиях, в начальный период политического формирования рабочих движений, в момент, когда не существовало революционной ситуации, значительные различия между ними очевидны как в том, что касается конечных целей, так и под углом зрения более близких задач. Конечно, можно отыскать в них также общие и аналогичные моменты: например, ревизионисты и революционные синдикалисты придавали большое значение подготовке рабочего класса к осуществлению социалистических преобразований, развитию в нем интеллектуально‑психических способностей, необходимых для выполнения подобной задачи, однако методы, которые предлагалось использовать в процессе подготовки, были весьма различны. И ортодоксальные марксисты, и революционные синдикалисты в равной степени делали ставку на классовую борьбу, но расходились в анализе ее источников, факторов ее развития, перспектив. Или, например, революционные синдикалисты и «новые левые» стремились подготовить рабочий класс к революционной борьбе, «тренируя» его в массовых выступлениях; но для одного течения ответственной руководящей организацией был профсоюз, а для другого – партия, и сами эти институты воспринимались представителями обоих течений по‑разному.

В основе этих расхождений и противоречий, обычно весьма острых, лежали мнения, оценки и различные прогнозы, касавшиеся исторического процесса, развития общества, самой сущности капитализма и социализма. Вполне очевидно, что на эти глубокие расхождения влияли не только социальные условия каждой данной европейской страны, в которой эти течения и движения развивались, но и традиции и специфический опыт различных направлений в рабочем движении, различия в социальном составе партий, состав пролетариата. Поэтому нелишне, конечно, задаться вопросом о том, какую роль сыграли эти различные концепции в особых ситуациях и в формировании общего представления о политических процессах в Европе того времени. Это вопрос, охватывающий среди прочего проблематику как изоляции рабочего движения (в плане стремления к ней или недопущения ее), так и его интеграции (тоже в плане желательности или нежелательности ее) в рамках существовавших тогда социальных и политических структур. Сюда же относится и вопрос о том, кому из деятелей и вождей рабочего движения тех лет следует приписывать авторство этих различных точек зрения.

Задаваться подобными вопросами резонно, если собираешься продолжить исследования. В рамках же данной статьи дать на них ответ нет возможности. А вот вопрос, на котором, пусть и не подробно, следует здесь остановиться, – это вопрос о значении стратегических прогнозов, выдвигавшихся различными идеологическими и политическими течениями. Концепция революционных синдикалистов почти не содержала никаких прогнозов, тем более что ее сторонники считали, что предвидеть социальное развитие невозможно. В то же время социал‑демократическое левое крыло разработало концепцию, во многом близкую концепции ортодоксальных марксистов, в частности в том, что касалось анализа капиталистической системы, отношений между классами и надстройкой. Конечно, значение этого анализа и этих прогнозов должно определяться в зависимости от деятельности движений и ее результатов, поскольку в основном названные движения стремились радикально преобразовать общество. Анализируя деятельность только социалистических партий, которые уже в те годы были реальной политической силой, нелегко сказать, возможно ли было последовательное осуществление их стратегических концепций. Главная проблема состоит в том, чтобы окунуться в реальность того времени, чтобы понять, что в этих различных стратегиях было осуществимо. Что касается «ортодоксальной» концепции, которую сформулировала и развила ведущая партия II Интернационала – германская социал‑демократия, – то оценка ее осложняется тем фактом, что, согласно данной концепции, борьба за власть может быть начата лишь при наличии объективной революционной ситуации, а такая ситуация, как известно, возникла лишь в годы первой мировой войны, когда партия пребывала в состоянии кризиса и только одна фракция СДПГ – Независимая социал‑демократическая партия Германии – сохранила верность старой концепции.

Что касается ревизионистской стратегической концепции, если мы ограничимся лишь периодом расцвета II Интернационала (поскольку после Октябрьской революции действительно возникла новая и совершенно непредвиденная ситуация), то здесь непросто оценить ревизионистскую стратегию. Демократизация капиталистического общества, которую предсказывал Бернштейн, не стала реальностью, хотя в некоторых странах – таких, как Италия, Австрия, Венгрия, Швеция, – и произошли некоторые положительные сдвиги, например было введено всеобщее избирательное право. В целом, однако, в области социальных реформ наблюдался глубокий застой, а для таких стран, как Франция и Германия, и вовсе был характерен регресс. В противоположность прогнозам ревизионистов и, следовательно, в подтверждение прогнозов их противников на рубеже столетий и в дальнейшем классовые противоречия отнюдь не смягчились, а, напротив, обострились, и не произошло ни роста реальной заработной платы, ни повышения уровня жизни рабочих, как предсказывал Бернштейн. Точно так же в противоположность тому, что предсказывали ревизионисты, капиталистическая экономика не стала развиваться гармоничнее, более того, ее поразило несколько кризисов, а обострение противоречий в международных отношениях привело к драматическому кризису лета 1914 года.

Учитывая тот факт, что для осуществления стратегических концепций и ревизионистов, и левого крыла социал‑демократии, и социалистов‑революционеров не было элементарных предпосылок и что эти идеологические течения не сумели завоевать большого числа последователей ни в партиях, ни в рабочих движениях своего времени, мы можем сделать вывод, что их концепции не были адекватны существующим условиям. Но такое суждение, достаточно сложное само по себе, еще труднее вывести, если попытаться сопоставить упомянутые концепции с идейными позициями ортодоксальных марксистов.

Стратегию и идеологию СДПГ часто обвиняют в том, что они ослабили самую сильную в ту пору германскую партию, ибо в их основе лежали реформистская постепенность, детерминистский взгляд на революцию, политическая пассивность и бездействие. Уже в ходе дискуссии вокруг идей Бернштейна и в период так называемого «кризиса марксизма» на заре XX века эту партию подвергали критике. С другой стороны, нельзя не учитывать того, что противники СДПГ считали эту партию отнюдь не слабой партией, если, как заявил в мае 1914 года один активист левого крыла Центра (германской католической партии), «самой серьезной проблемой внутренней политики рейха, которую предстояло решить, было ослабление мощи СДПГ».

Несомненно, существовала значительная диспропорция между силой СДПГ – если исходить из числа ее членов, мощи ее организации, количества голосовавших за нее избирателей – и реальным влиянием этой партии на политическую жизнь страны накануне первой мировой войны. Сам Каутский, похоже, отдавал себе отчет в этой диспропорции, которую резко критиковали как левые, так и правые социал‑демократы. В конце 1913 года в статье, опубликованной в «Лейпцигер фольксцайтунг», он, пытаясь подвести итоги деятельности партии, не случайно задавался вопросом, не следует ли заняться поисками новых методов, которые позволили бы рабочему классу добиться лучших результатов.

Говоря о событиях августа 1914 года и о позиции, занятой СДПГ в тот критический момент, зачастую очень сложно отказаться от негативных суждений. Тем не менее следует признать, что если, с одной стороны, в партии тогда совершенно явно проявились оппортунистические и националистические импульсы, которые издавна существовали в ней, но были скрыты за псевдореволюционной фразеологией, то, с другой стороны, недвусмысленно наметился решительный поворот в позиции социал‑демократических масс. Только очень тщательный и глубокий анализ жизни партии может позволить разрешить эту дилемму. Конечно, в течение многих лет шел постепенный, часто бессознательный процесс интеграции широких слоев рабочего класса и членов социал‑демократической партии в рамках существующих структур. Этому способствовали могучие факторы общего характера, которым социалистическое рабочее движение, взятое во всей своей сложности, не могло противостоять достаточно энергично и эффективно. И именно здесь потерпели поражение как ортодоксальные марксисты, которые в силу своих позиций и авторитета в обществе несли большую ответственность, так и те течения, которые выдвигали альтернативы, оказавшиеся неадекватными организации на Западе массового революционного движения.

Литература

1 Термин «марксизм» употребляется здесь в широком смысле – так, как, например, он трактуется в работе Э. Хобсбома «Распространение марксизма (1890 – 1905)», опубликованной в «Студи сторичи», 1974.

2 В рамках настоящей работы невозможно детально проанализировать различие стратегических концепций крупнейших представителей марксистского течения того времени. Внешне эти различия носят второстепенный характер; насколько они существенны, стало ясно позднее, когда некоторые идеологические концепции были разработаны. Ограничимся хорошо известным примером: в 1905 году, полемизируя с Петром Струве, считавшим, что «в сравнении с революционизмом гг. Ленина и товарищей, революционизм западноевропейской социал‑демократии Бебеля и даже Каутского является оппортунизмом», Ленин писал: «Где и когда претендовал я на создание какого бы то ни было особого направления в международной социал‑демократии, не тождественного с направлением Бебеля и Каутского?» (В.И. Ленин. Две тактики социал‑демократии в демократической революции. – Полн. собр. соч., т. 11, с. 54, примечание).

3 См.: В. Gustafsson. Marxismus und Revisionismus. Frankfurt am Main, 1972. Предметом особого исследования должен быть вопрос о различии между стратегической концепцией Бернштейна и концепциями других видных представителей ревизионизма, таких, как Жорес во Франции, Турати в Италии, Брантинг в Швеции, Вандервельде в Бельгии и т.д.

4 Каутский писал, что, несмотря на компактность марксистской системы, «марксизм в каждой стране в полном соответствии с основными его положениями приобретает свои особые черты. Русский, английский, французский марксизм ни в коем случае не являются копией немецкого марксизма, они – различные духовные течения» («Neue Zeit», 1904 – 1905, S. 599).

5 Следует учесть, например, что Ленин назвал свою работу, посвященную стратегии РСДРП, «Две тактики социал‑демократии в демократической революции» (см. мою книгу; «Rewolucja i panstwo w mysli polityczney Lenina». Warszawa, 1978); дискуссия между левым крылом германской социал‑демократии и руководством также развернулась вокруг «новой тактики».

6 Это мнение получило широкое распространение после выхода в свет работы Э. Маттиаса «Каутский и каутскианство. Функция идеологии в германской социал‑демократии перед первой мировой войной» (Е. Matthias. «Kautsky und der Kautskyanismus. Die Funktion der Ideologie in der deutschen Sozialdemokratie vor dem Ersten Weltkriege». Tübingen, 1957), в которой содержатся ссылки на суждения К. Корша, в частности на его работу «Материалистическая концепция истории. Полемика с Карлом Каутским» (К. Korsch. Die materialistische Geschichtsauffassung. Eine Auseindersetzung mit Karl Kautsky. Leipzig, 1929), а также на работу К. Брекшмидта «Германская социал‑демократия до отмены закона против социалистов» (K.F. Breckschmidt. Die deutsche Sozialdemokratie bis zum Fall des Sozialistengesetzes. Stuttgart, 1929). Более спокойны высказывания по этому вопросу в публикациях: Steinberg. Sozialismus und die deutsche Sozialdemokratie. Hannover, 1969; D. Groh. Negative Integration und revolutionärer Attentismus. Hannover, 1969.

7 H.‑J. Steinberg, Sozialismus… S. 60.

8 W. Gottschalch. Strukturveranderungen der Gesellschaft und politisches Handeln in der Lehre von Rudolf Hilferding. Berlin, 1962, S. 64 – 65.

9 См.: A. Ritter. Die Arbeiterbewegung im Wilhelminischen Reich. Berlin – Dahlem, 1959, S. 97.

10 О значении этого тезиса как «идеологического стимулятора» и «возбудителя (по типу наркотиков), исторически необходимого и оправданного подчиненным характером определенных социальных слоев», см.: A. Gramsci. Quaderni del carcere. Torino, 1975, p. 1377 – 1378; 1394 – 1395. См. также: Н. De Man. О psychologij socjalismu. Warszawa, 1937, str. 280.

11 D. Groh. Negative Integration, p. 57.

12 Т. Meyer. Bernsteins konstruktiver Sozialismus. Berlin – Bad Godesberg, 1977, S. 36.

13 O. Bauer. Zwischen zwei Weltkriegen? Bratislava, 1936, S. 244.

14 Ibid., S. 249.

15 Е. Bernstein. I presupposti del socialismo e i compiti della socialdemocrazia. Bari, 1974, p, 61.

16 См.: L. Longinotti. Friedrich Engels e la rivoluzione di maggioranza. In: «Studi Storici».

17 Jaures. Wybor pism. Warszawa, 1949, str. 415.

18 Эта позиция была ясно изложена Парвусом, который, первым вступив в полемику с Бернштейном на страницах «Зексише арбайтерцайтунг» в 1898 году, пришел к выводу, что если германская социал‑демократия завоюет власть, то капиталистическое общество в течение полугода прекратит свое существование.

19 K. Kautsky. Am Tage nach der Revolution. Berlin, 1907.

20 См. письмо Энгельса Августу Бебелю от 24 октября 1891 года (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, с. 163) и ответ Бебеля от 29 октября в: «August Bebels Briefwechsel mit Friedrich Engels», ’s Gravenhage, 1965. S. 465 – 468.

21 См.: К. Kautsky. Bernstein und das sozialdemokratische Programm. Stuttgart, 1899, S. 172.

22 Исчерпывающие сведения по этому вопросу содержатся в книге Майера «Конструктивный социализм Бернштейна» (Т. Meyer. Bernsteins konstruktiver Sozialismus. Berlin – Bad Godesberg, 1977).

23 Как отмечает – в отличие от Т. Майера – П. Анжель, суть ревизионизма состоит в идее, что левое крыло буржуазии может принять социализм (см.: P. Angel. Eduard Bernstein et evolution du socialisme allemand. Paris, 1961, p. 431).

24 Для Розы Люксембург моделью революционного процесса являлась также буржуазная революция во Франции (см.: И. Хентце. Аспекты теории революции Розы Люксембург. – «Ярбух арбайтербевегунг», 1974, № 2, с. 47). Тем не менее следует учитывать, что в том случае все последующие фазы вплоть до реставрации и исключая ее позволили буржуазии еще больше расширить свою власть и по меньшей мере сохранить основные преобразования, которые удалось провести в ходе революции. Напротив, в случае социалистической революции это, по мнению Р. Люксембург, было абсолютно невозможно.

25 A. Pannekoek. Massenaktion und Revolution. – In: «Neue Zeit», 1911 – 1912, S. 543 – 544.

Иринг Фетчер.

БЕРНШТЕЙН И ВЫЗОВ ОРТОДОКСИИ

1. Тактика партии и оппозиция «молодых»

2. Буржуазная критика Маркса и защита Бернштейном марксистской ортодоксии

3. Ревизия марксизма Бернштейном

4. К критике ревизионизма Бернштейна

5. Возражение слева: Роза Люксембург и «новая левая»

В годы действия так называемых законов против социалистов [1] легальная деятельность социал‑демократов Германской империи ограничивалась предвыборной пропагандой в процессе обновления составов рейхстага и ландтага. Журналы и газеты были запрещены, партийные издательства на территории рейха работать не могли. Собрания (бывших) активистов партии могли проходить только под видом собраний членов спортивных обществ, шахматных клубов и т.д.; зачастую небольшие гостиницы, принадлежавшие членам партии, были местом конспиративных встреч. Только депутаты рейхстага и ландтага передвигались относительно свободно, – но и они могли быть отданы под суд и временно «отстранены от должности». В тот период формирование сознания руководящей прослойки социал‑демократии и важнейших средств информации шло под влиянием регулярного чтения газеты «Социал‑демократ» (выходившей сначала в Швейцарии, а затем в Лондоне) и некоторых речей, произносимых в рейхстаге, особенно речей Августа Бебеля.

1. Тактика партии и оппозиция «молодых»

Открытая враждебность властей в отношении социал‑демократии имела своим следствием радикализацию политического сознания рабочих. Враждебность способствовала тому, что среди рабочих все больше и больше распространялся марксизм. Во всяком случае, надежды лассальянцев на сотрудничество с представителями консерваторов старой Пруссии не осуществились. С другой стороны, рекомендованная руководством партии (в тот период состоявшим исключительно из членов парламентской группы) тактика в защиту узкой легальности привела к тому, что социал‑демократия приспособилась к существующим условиям. Хотя на первом (проходившем в подполье) съезде Социал‑демократической партии Германии (СДПГ) вВидене, близСан‑Галло, формула «всеми легальными средствами» была коренным образом изменена, а слово «легальными» вычеркнуто, съезд в то же время констатировал, что агитация Моста в пользу вооруженной борьбы на практике была на руку реакции, и вследствие этого он был исключен из партии.

Об успехе этой тактики свидетельствует рост числа избирателей, голосовавших за социал‑демократию. Несмотря на законы против социалистов, число голосов за СДПГ возросло с 437 тысяч в 1878 году до 550 тысяч в 1884 году (после сокращения этого числа до 312 тысяч в 1881 году), до 763 тысяч в 1887 году и 1470 тысяч в 1890 году, когда эти законы были отменены. Такой рост числа голосов всегда расценивался как успех социал‑демократии и вызвал даже восторженные отклики за пределами Германии. Тот факт, что за период между 1871 и 1890 годами состав населения коренным образом изменился и процент городского и занятого в промышленности населения значительно вырос, вероятно, не был должным образом принят в расчет. Если все же учесть, что сельское население оказывало относительное сопротивление предвыборной пропаганде социалистов, то те демографические сдвиги, данные о которых мы приводим ниже, помогут выяснить, насколько выросло число голосов за социал‑демократов. В 1871 году соотношение городского и сельского населения было 36,1% : 63,9%; в 1880 году – 41,4% : 58,6%; в 1890 году – 47% : 53% соответственно. Население городов с числом жителей свыше 100 тысяч человек выросло за тот же период с 4,8% до 12,1%. Число лиц, занятых в сельском и лесном хозяйстве, уменьшилось с 42,5% в 1882 году до 35,8% в 1895 году [2].

Когда затем во «Введении к работе К. Маркса „Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.“», написанном в 1895 году, Энгельс отметил успехи немецкой социал‑демократии, подчеркнув, что они были следствием принятия мирной тактики, сомневаться в ее эффективности не было более причин. Энгельс тогда писал:

«Но вместе с этим успешным использованием всеобщего избирательного права стал применяться совершенно новый способ борьбы пролетариата, и он быстро получил дальнейшее развитие. Нашли, что государственные учреждения, при помощи которых буржуазия организует свое господство, открывают и другие возможности для борьбы рабочего класса против этих самых учреждений. Рабочие стали принимать участие в выборах в ландтаги отдельных государств, в муниципалитеты, промысловые суды, стали оспаривать у буржуазии каждую выборную должность, если при замещении ее в голосовании участвовало достаточное количество рабочих голосов. И вышло так, что буржуазия и правительство стали гораздо больше бояться легальной деятельности рабочей партии, чем нелегальной, успехов на выборах, чем успехов восстания» [3].

Впрочем, вследствие развития военной техники после 1848 года возможности успешного завершения вооруженного восстания, по мнению Энгельса, значительно снизились.

«Прошло время внезапных нападений, революций, совершаемых немногочисленным сознательным меньшинством, стоящим во главе бессознательных масс. Там, где дело идет о полном преобразовании общественного строя, массы сами должны принимать в этом участие, сами должны понимать, за что идет борьба, за что они проливают кровь и жертвуют жизнью. Этому научила нас история последних пятидесяти лет. Но для того, чтобы массы поняли, что нужно делать, необходима длительная, настойчивая работа, и именно эту работу мы и ведем теперь, ведем с таким успехом, который приводит в отчаяние наших противников» [4].

«Длительная, настойчивая работа», о которой говорил Энгельс, состояла в уточнении политических целей и задач рабочего движения и в организации профсоюзов и социал‑демократической партии.

В период, когда на СДПГ было распространено уголовное законодательство, различные направления, которые имелись внутри партии, с трудом находили внешнее проявление, хотя именно тогда возникли расхождения между журналистами, сторонниками радикальных тенденций, писавшими для «Социал‑демократа» (Георг фонФольмар и Эдуард Бернштейн, будущие реформисты, в ту пору выступали с левых позиций), и группой, заседавшей в рейхстаге и имевшей поддержку в руководстве партии. Но общее положение изгоев не позволяло им выносить подобные расхождения во взглядах на публичное обсуждение на партийных собраниях. Напротив, через несколько месяцев после отмены законов против социалистов (25 января 1890 года рейхстаг отказался продлить срок их действия) острые разногласия во мнениях внутри партии вышли наружу. Поводом для столкновения послужил конфликт в связи с празднованием 1 Мая. Если в ряде промышленных городов – особенно в Берлине – газеты и партийные организации выступили с предложением прекратить работу и провести собрания в связи с праздником 1 Мая 1890 года под лозунгом о восьмичасовом рабочем дне, то парламентская группа и, в частности, Август Бебель были за более осторожную тактику и призвали партийные организации подчиниться центральному руководству. В результате этого конфликта возникла оппозиция так называемых «молодых», главными представителями которых были Бруно Вилле,Ганс Мюллер и другие [5].Ганс Мюллер считал, что Август Бебель относительно легко добился победы над оппозицией на многочисленных партийных собраниях в Дрездене, Магдебурге и Берлине, полагая, что она явилась следствием проникновения в партию многочисленных «мелких буржуа», и был убежден, что более жесткая линия Бебеля гораздо больше отвечает чаяниям и надеждам пролетарского авангарда старой социал‑демократии. На первом съезде партии после отмены законов против социалистов (проходившем в Галле с 12 по 18 октября 1890 года) Бебель продолжал настаивать на необходимости сохранения тактики, которую партия применяла в период своего нелегального существования. Что же касается роли парламентской группы, то он пояснил, что ее задача состояла в том, чтобы, с одной стороны, защищать основные требования социал‑демократии без оглядки на буржуазные партии и классовый состав, а с другой – вести «поиск возможных реформ на базе существующего общественного порядка». «Молодые» подверглись резким нападкам со стороны большинства съезда и были исключены из партии (на Эрфуртском съезде 14 – 20 октября 1891 года). В ходе полемики с «литераторами и левыми студентами» – так партийное руководство называло «молодых» – Фридрих Энгельс выступил на стороне парламентской группы и Бебеля.

Критика Энгельса содержится прежде всего в «Ответе редакции „Sächsische Arbeiterzeitung“» и «Ответе господину Паулю Эрнсту», который подчеркнул свои глубокие марксистские убеждения на страницах магдебургской газеты «Фольксштимме». Как писала «Зехсише арбайтерцайтунг», она «надеется вместе с Фридрихом Энгельсом, что, подобно тому, как был в свое время преодолен наивный государственный социализм Лассаля, точно так же благодаря здравому смыслу немецких рабочих будет быстро преодолено жаждущее успехов парламентское направление в современной социал‑демократии». В этой связи Энгельс писал:

«О том, что мелкобуржуазный парламентский социализм имеет за собой в германской партии большинство, мне до сих пор ничего не было известно… Если бы я и мог еще сомневаться относительно характера недавнего бунта литераторов и студентов в нашей германской партии, то колоссальное бесстыдство, с которым предпринимается данная попытка объявить меня солидарным с интригами этих господ, должно было устранить всякое сомнение.

Вся моя связь с редакцией, сложившей с себя полномочия, состояла в том, что в течение нескольких недель без всякой с моей стороны просьбы редакция посылала мне свою газету, я же не считал нужным сообщить ей, что я в ней находил. Теперь я должен ей это высказать, и высказать публично.

В теоретическом отношении я находил в ней – и это относится в общем и целом также ко всей прочей печати „оппозиции“ – до неузнаваемости искаженный „марксизм“, отличающийся, во‑первых, явным непониманием того мировоззрения, от имени которого выступают; во‑вторых, полным незнанием решающих в каждый данный момент исторических фактов; в‑третьих, ярко выраженным сознанием собственного безграничного превосходства, которое столь свойственно немецкому литератору. Маркс предвидел и подобных учеников, когда заявил по поводу „марксизма“, который в конце семидесятых годов был широко распространен среди некоторых французов: „Tous се que je sale, c’est que moi, je ne suis pas marxiste“ („Я знаю только то, что сам я не „марксист““)» [6].

Еще более ясно теоретическая слабость «молодых» раскрыта Энгельсом в «Ответе господину Паулю Эрнсту», в котором он останавливается главным образом на роли мелкой буржуазии в рядах СДПГ и на «историческом материализме». Пауль Эрнст в статье об «Опасностях марксизма», опубликованной в газете «Фолькстрибюне»,

«без обиняков повторяет усвоенное им абсурдное утверждение метафизика Дюринга, будто у Маркса история делается совершено автоматически, без всякого участия (делающих ее, однако) людей и будто экономические отношения (которые, однако, сами создаются людьми!) играют этими людьми словно простыми шахматными фигурами. Человеку, способному смешивать искажение теории Маркса таким противником, как Дюринг, с самой этой теорией, пусть помогает кто‑нибудь другой, – я от этого отказываюсь» [7].

Что же касается мелкобуржуазного влияния внутри СДПГ, то Энгельс задается вопросом:

«Но кто когда‑либо оспаривал, что не только в составе фракции, но и вообще в партии представлено также и мелкобуржуазное направление? Правое и левое крыло имеется в каждой партии, а что правое крыло социал‑демократии является мелкобуржуазным по своему характеру, это в природе вещей. Если все дело только в этом, то к чему весь этот шум? С этой старой историей нам приходится считаться уже в течение многих лет, но от этого еще очень далеко до мелкобуржуазного большинства во фракции и тем более в партии. Когда подобная опасность будет действительно угрожать, никто не станет дожидаться предостерегающих призывов со стороны этих своеобразных верных Эккартов. Но до сих пор бодрая, веселая борьба пролетариата против исключительного закона и быстрое экономическое развитие все больше и больше лишали этот мелкобуржуазный элемент почвы и питательной среды, между тем как пролетарский элемент становится все могущественней» [8].

Ганс Мюллер выступил с резким протестом против этого утверждения Энгельса, заявив, что оппозиция «молодых» является выражением «классовой борьбы внутри социал‑демократии», неверно понятой Энгельсом как «бунт литераторов и студентов». Это «свидетельствовало или о снижении способности мыслить, или о неспособности понять и оценить события во всем их глубоком значении» [9].

Подлинной причиной разногласий между руководством партии и «молодыми» стал, как удалось установить, все же вопрос о тактике. И в этом случае Энгельс встал на сторону руководства. Он выступил с критикой «молодых», заметив, что «в практическом отношении» они проявляют «полнейшее пренебрежение всеми реальными условиями партийной борьбы», идут на «безрассудное „взятие препятствий“ – в воображении» и что тем не менее, «если из области воображения перенестись в область действительности, это могло бы погубить даже самую сильную, насчитывающую в своих рядах миллионы партию под вполне заслуженный хохот всего враждебного ей мира» [10].

В то время как авторитетное руководство партией со стороны парламентской группы и ее осторожная легальная тактика подверглись нападкам левого крыла и эта ориентация была расценена как следствие «мелкобуржуазного большинства в парламентской группе», Георг фон Фольмар выступал с речами в мюнхенском ресторане «Эльдорадо», занимая правые позиции, требуя большей реформистской активности партии. В «новой обстановке», возникшей в связи с отменой закона о социалистах, Фольмар требовал применения новой тактики. Даже если социал‑демократия должна оставаться верной своим «основным постулатам», утверждал он, ничего неизменного нет, будь то форма, которую борьба (за социализм) приобретает в разные периоды, или средства, которые социал‑демократии приходится применять для успешного завершения собственных начинаний. Хотя борьба между правительством и социал‑демократией не прекратилась, «мы признаны как воюющая сила и против нас ведется настоящая битва, в которой благодаря своему мужеству мы можем добиться больших успехов» [11]. По этой причине главное – это работать ради действительного улучшения условий существования пролетариата. Фольмар выдвигает следующие основные требования: защита права на труд, необходимость добиться подлинного права на создание организаций, то есть полной свободы объединения в профсоюзы, принятие законодательных мер против «трестов, картелей, синдикатов, контролирующих все отрасли промышленности», которые в руках капиталистов являются лишь средствами наибольшей эксплуатации трудящихся, и, наконец, отмена пошлин на продукты питания. Если эти практические цели требуют срочного решения, следует считать возможным, то есть расценивать как «естественную предпосылку», и

«улучшение условий жизни трудящихся при существующем государственном и общественном порядке. В противном случае правы будут те, кто считает нашу деятельность, направленную на достижение этих целей, пустым лицемерием и тратой времени. Этой возможности, лежащей в основе всей нашей тактики и нашей концепции постепенного закрепления внутри нового общества, противостоит диаметрально противоположная привычка возвращаться время от времени к непродуманным пояснениям, которые сводят на нет работу для достижения ближайших целей» [12].

Эрфуртский съезд 1891 года в своей резолюции осудил критику Фольмара и подтвердил тезис Бебеля о том, что «нет никаких причин для изменения тактики партии». Однако Фольмар, в отличие от «молодых», не был исключен из партии. Большая часть делегатов из Баварии и многие представители Юга открыто встали на его сторону. Таким образом, впервые возник конфликт, который впоследствии породил полемику о ревизионизме.

Программа, выработанная на этом конгрессе – Эрфуртская программа, – в первой, теоретической части развивает основные моменты марксистской интерпретации истории (названной так Карлом Каутским); а во второй, более краткой, говорится о практических задачах партии на ближайшее будущее. Сам Каутский, комментируя Эрфуртскую программу, подчеркивал, что

«в проекте… положения, которые затем явились предметом дискуссии, взяты почти дословно из „Капитала“ Маркса, а общая часть самой программы – лишь изложение выдержки из „Капитала“ об „исторической тенденции капиталистического накопления“» [13].

Строго придерживаясь текста 24‑й главы «Капитала», Каутский, используя критику политической экономии, выделяет из нее исключительно теорию неизбежного развития капиталистического способа производства. Немногие выдержки чисто исторического характера, которые он приводит из «Капитала», служат ему ключом для общего понимания проблемы. В то же время адекватное прочтение «Капитала» с теоретической точки зрения позволяет понять критику Маркса как воссоздание общих законов структуры чисто капиталистической экономики и признать их преимущественно безличный и принудительный характер, который предписывает особое поведение как отдельным лицам, так и особым группам людей; Каутский, а вместе с ним почти весь II Интернационал ориентируются на марксистские положения, неправильно истолкованные и воспринятые как обязательные, о предполагаемом характере развития капиталистического способа производства.

Если считать, что одной из составных частей «Капитала» является теория эволюции общества, то его прочтению способствует и теория эволюции Дарвина (и Геккеля), к которой Каутский и его современники питают большую слабость. Подобно тому как в процессе естественной эволюции одни виды животных произошли от других, а человек – от обезьяны, так и за капитализмом – с той же неизбежностью, которая утверждается естественными науками, – последует социализм. Эта концепция и в психологическом и в идеологическом планах особенно содействовала сплочению рабочего движения и его уверенности в конечной победе. Однако она снижает и в значительной степени сглаживает критику политической экономии Марксом. Только в такой перспективе предвиденная поляризация общества на все более сужающуюся группу «магнатов капитала», с одной стороны, и все более увеличивающийся численно рабочий класс – с другой, а также теория абсолютного обнищания рабочих смогли впоследствии приобрести фундаментальное значение для марксизма. Только когда Каутский свел критику Маркса к материалистической науке о развитии общества и превратил те места «Капитала», где речь идет об истории, в ключ для понимания всей работы Маркса, так называемая «теория краха», равно как и «теория обнищания», приобрела значение основной. Поэтому не удивительно, что и буржуазные критики марксизма и апологеты «марксистского социализма» столкнулись между собой почти исключительно на почве статистического подтверждения абсолютного обнищания и перспективы краха.

Для Каутского в имманентной логике развития капитализма, «необходимой по закону природы», содержатся не только обнищание и пролетаризация масс, но и конечная победа социализма. Кроме того, даже если пролетариат, к примеру, решит пренебречь поначалу своими обязанностями, «социалистическое производство… будет в конце концов создано логикой фактов, хотя, может быть, и после многочисленных неверных шагов, ошибок и ненужных жертв, после излишних затрат сил и времени. Но социалистическое производство должно появиться, и оно появится. Его победа неизбежна, коль скоро станет неизбежной победа пролетариата» [14]. Тем не менее Каутский выводит неизбежность победы пролетариата из пролетаризации народа и его абсолютного обнищания. Даже если он сам впоследствии и утверждал, что «теория обнищания» не нашла отражения в его исследовании Эрфуртской программы, нетрудно доказать, что идея абсолютного (и относительного) обнищания пролетариата весьма определенно содержится в основных гипотезах его марксистской концепции. Хотя он решительно утверждает, что «эмансипация пролетариата станет следствием… не растущей нищеты, а растущего классового антагонизма и вытекающей из него классовой борьбы пролетариата» [15], но такие выражения, как «пролетариат опускается и все больше тупеет» [16] и «пролетарии живут в жалких трущобах и строят дворцы своим эксплуататорам; голодают, но готовят им прекрасные блюда; гнут спину и падают без сил, создавая средства, которые помогут капиталисту и его семье убивать время» [17], показывают, насколько постоянно идея растущего (относительного) обнищания присутствует в его концептуальной системе. Далее он утверждает: «В общем, экономические условия пролетариата при наличии классовой борьбы и ее завоеваний улучшаются мало и медленно, хотя и улучшаются в абсолютном смысле». Однако растут требования пролетариата, причем этот рост идет «гораздо быстрее, чем могут улучшиться экономические условия при существующих методах эксплуатации… его „жадность“ не будет утолена до тех пор, пока не будет покончено с эксплуатацией» [18]. И наконец Каутский признает, что «только приближение к ним [условиям, в которых все общество оказалось бы под пятой у одного‑единственного эксплуататора‑капиталиста] доведет страдания, антагонизм и противоречия в обществе до такой степени остроты, что оно рухнет, если его развитию своевременно не будет дано другое направление» [19].

Тот факт, что Энгельс до некоторой степени взял на себя ответственность, сместив акценты в революционной теории с критики полной автономности социальных структур на ориентацию на «объективные законы развития общества», нашел отражение в работах различных авторов, таких, как Карл Корш, Эрих Маттиас и Герман Болльнов. Как бы то ни было, у Энгельса совершенно явно чувствуется заинтересованность в эмансипации рабочего класса, тогда как у Каутского и других теоретиков II Интернационала речь в конечном счете идет о высвобождении прежде всего производительных сил (промышленной техники) от пут капиталистических производственных отношений, а не об освобождении ассоциированных производителей. В этой перспективе и «законы» капиталистического способа производства приобретают другое значение. Если для Маркса это только законы данного специфического исторического переходного способа производства, само существование которого зависит именно от случайности и анархии производства, то для Каутского они становятся «объективными законами», которые даже за пределами этого способа производства остаются в силе и, более того, гарантируют переход к социализму [20].

2. Буржуазная критика Маркса и защита Бернштейном марксистской ортодоксии

Каутский утверждал, что всякий, кто назовет ошибочными цели, выдвинутые Эрфуртской программой, должен будет предварительно доказать неточность Марксовой теории экономического развития. Этот вызов был принят целым рядом буржуазных экономистов, которые занялись «опровержением» Маркса. Все они без исключения исходили из той концепции марксизма, которая сводила критику политической экономии к теории неизбежной эволюции капитализма, что мы уже встречали у Каутского. Первым таким буржуазным критиком Маркса был Георг Адлер, который получил звание приват‑доцента в 1878 году за работу о «предпосылках критики Маркса в современной политической экономии».

«Маркс, – писал он, – хочет доказать, что капиталистическая политическая экономия обречена на гибель диалектикой самого ее развития; иными словами, что политическая экономия капитализма – как и всех предыдущих экономических фаз – порождает в ходе своего развития элементы собственного разрушения, которые приведут к новой, высшей экономической стадии» [21].

Затем следуют цитаты из седьмого параграфа двадцать четвертой главы первого тома «Капитала» («Историческая тенденция капиталистического накопления»), рядом с которыми Адлер помещает знаменитую выдержку из «Манифеста Коммунистической партии», где говорится:

«…современный рабочий с прогрессом промышленности не поднимается, а все более опускается ниже условий существования своего собственного класса. Рабочий становится паупером, а пауперизм растет еще быстрее, чем население и богатство. Это ясно показывает, что буржуазия неспособна оставаться долее господствующим классом общества и навязывать всему обществу условия существования своего класса в качестве регулирующего закона. Она неспособна господствовать, потому что неспособна обеспечить своему рабу даже рабского уровня существования, потому что вынуждена дать ему опуститься до такого положения, когда она сама должна его кормить, вместо того чтобы кормиться за его счет» [22].

Возражения Георга Адлера сводятся к доказательству на основе статистических данных несостоятельности процесса поляризации и обнищания, «прогнозированных» Марксом. Для Адлера предсказания Маркса о «крахе» всего лишь «химеры», «провозглашенные в свое время Марксом с такой же вызывающей уверенностью, с какой впоследствии будут выдвигаться теоретические доктрины, лишенные какой бы тони было серьезной основы» [23]. Адлер пишет именно о «формировании нового среднего слоя», вопрос о котором неоднократно ставился в работе Теодора Гейгера «Классовое общество в тигеле» (Theodor Geiger. Klassengesellschaft im Schmeztiegel, 1949), а также об оказавшемся ошибочным предположении о концентрации сельского хозяйства. Словом, из марксистских предпосылок можно было бы самое большее заключить, что, «если бы господство капитализма было неограниченным, оно привело бы к разорению народа» [24] Сам Маркс, однако, признавал, что в условиях капитализма можно провести законодательные мероприятия для защиты трудящегося населения. С другой стороны, вконец разоренный народ вряд ли смог бы организовать новый способ производства через посредство рабочих ассоциаций.

Ученый‑политэконом, цюрихский либерал Юлиус Вольф, оппонент на защите докторской диссертации Розы Люксембург, иначе попытался опровергнуть Маркса в своей книге «Социализм и капиталистический общественный строй, критическая оценка и того и другого как обоснование социальной политики», опубликованной в Штутгарте в 1892 году. Основные концепции «Капитала» он, подобно Каутскому, рассматривает как предположения. Он пишет:

«Число предпринимателей все сокращается, и пропорционально ему растет число тех, кто страдает и влачит жалкое существование. Все производство в конце концов сосредоточено в руках немногих магнатов капитала. Плод теперь окончательно созрел. Более того, он перезрел и готов лопнуть. Народ воспрял духом. Он ниспровергает тиранов и берет в свои руки бразды управления экономикой» [25].

Согласно марксистской концепции, как считает Вольф, рабочие не участвуют в индустриальном прогрессе и в конце концов, пройдя через повторяющиеся периодически кризисы, приходят к осознанию необходимости революционного преобразования общества. Прогрессивное обнищание и исчезновение независимых средних слоев являются для Вольфа главными предпосылками марксистской убежденности в победе социализма. На базе статистических данных о доходах, потреблении, сберегательных кассах и т.д. в Великобритании Вольф приходит к следующему выводу:

«Наше исследование охватывает все аспекты социально‑экономической жизни общества (как высших, так и низших слоев), которые поддаются статистической обработке. Повсюду и без каких‑либо исключений было пунктуально опровергнуто положение о вечном господстве только одной тенденции, что в качестве гипотезы и концепции выдвигает социализм» [26].

Он считает, что так ему удалось доказать, что промышленный капитализм не только не «приведет к разрушению нашего общества», но и укрепит его в экономическом плане [27].

Представляя свою книгу, Вольф выражает сожаление, что поначалу ей был оказан весьма негативный прием, но уже в третьем издании «Настольного словаря государственных наук» признавалось, что «среди немецких ученых‑политэкономов именно он подверг самой суровой критике систему Карла Маркса, доказав несостоятельность его теории обнищания и открыв путь ревизионизму в социал‑демократии» [28].

Экономисты, сторонники исторической школы, члены Ассоциации социальной политики, выступившей за принятие государственных мер в интересах рабочих, критиковали теорию обнищания с других позиций. Л. Брентано попытался опровергнуть так называемую «теорию фонда заработной платы», согласно которой повышение зарплаты одной группе рабочих всегда возможно лишь за счет других групп, поскольку совокупность средств для заработной платы – то есть фонд заработной платы – в обществе ограничен. Брентано приходит к критике теории фондов заработной платы через труды экономиста фон Германна, а также в результате наблюдений над практикой английских тред‑юнионов, в полной убежденности, что этими аргументами он сможет сокрушить «кардинальный компонент всех социальных революционных доктрин». Если рабочие организуются – таков его тезис, то «железный закон заработной платы не является предметом дискуссий» [29]. Самым важным в полемике Брентано является то, что он стремится не только опровергнуть (предполагаемые) теоретические положения марксистов, но и выразить свое согласие с практической политикой социал‑демократии. Комментируя выступление Бебеля, он говорит:

«Партия, которая имеющимися у нас средствами уверяет, что она полностью поддерживает основы существующего порядка, есть реформистская партия, которая либо фактически перестала быть революционной, либо не знает или не желает знать того, что делает и говорит. Естественно, что я с радостью приветствую такую перемену» [30].

Тезисы Генриха Геркнера, ученика Л. Брентано, тоже были расценены социал‑демократией как вызов критического характера, хотя главной его задачей было поразить либеральный «манчестеризм». Геркнер был сторонником энергичных социальных реформ и был убежден, что «большее участие трудящегося класса в чистом доходе от национального производства не только не затормозило бы дальнейшее развитие производства, а, напротив, способствовало бы его значительному росту» [31]. В полностью свободной экономике действительно развивается постоянно увеличивающееся несоответствие между доходами масс и производительностью труда. Однако этого несоответствия можно было бы избежать с помощью социальных и политических реформ. Геркнер предлагает в качестве такой реформы провести законодательство, охраняющее интересы рабочих, страхование от несчастных случаев на производстве, прогрессивный налог, передачу в руки государства средств связи, страхования и кредита, принятие программы жилищного строительства и поощрение создания рабочим классом потребительских и производственных кооперативов. Реформы этого типа, говорит он увещевательным тоном, являются «лучшей гарантией против распространения партий сторонников насильственной социальной революции» [32].

В отличие от Геркнера Герхарт фон Шульце‑Геверниц, тоже ученик Брентано, убежден, что – как это видно на примере Англии – развитие промышленного капиталистического производства само по себе ведет к росту уровня жизни масс. Крупной промышленностью – таков его тезис – определяется не только технический прогресс, но и улучшение условий жизни рабочих. Таким образом, например, несмотря на снижение сдельной заработной платы, вызванное повышением коэффициента полезного действия машин, недельная заработная плата рабочих может увеличиться. Концепция «железного закона заработной платы» (которую постоянно путают с теорией заработной платы Маркса) основывается в этом случае на ошибочной с научной точки зрения экстраполяции докапиталистических отношений.

«Социальные последствия описываемого экономического развития есть уравнение доходов. Это явление противоположно тому, которое показала статистика на примере Англии, оно ведет к тому, чтобы богатые становились еще богаче, а бедные еще беднее» [33].

В серии статей, опубликованных в «Нойе цайт», Эдуард Бернштейн попытался опровергнуть аргументацию «катедер‑социалистов», последователей Л. Брентано. Геркнеру он, например, возразил, что нет никаких доказательств в поддержку его утверждения о том, что бедняки не станут еще беднее: реформы в области социальной политики носят лишь паллиативный характер, а изменения, имевшие место внутри группы «катедер‑социалистов», показывают, что они даже в своем положении не уверены, так что, может быть, в один прекрасный день им придется признать необходимость экспроприации экспроприаторов. Опровергая Юлиуса Вольфа, Бернштейн отмечает, что увеличение импорта пищевых продуктов в Англию не приведет к росту уровня жизни масс. Рост потребления, скорее, связан с «ростом в Англии числа тех, кто вместе со своими присными проживает наследства, скопленные в Индии и других английских колониях» [34]. Гораздо труднее Бернштейну было выступить против опровержения «железного закона заработной платы» Брентано. Тот указывал, что этот закон, несомненно, правомерен для определенной исторической эпохи: он еще не вступает в действие, когда нравы и обычаи докапиталистической эпохи устанавливают в качестве «достаточного» некоторый минимальный уровень дохода, но уже теряет силу, когда профсоюзы (и вмешательство государства) устраняют свободную конкуренцию среди трудящихся. Таким образом, период действия «железного закона заработной платы» – это лишь переходный и относительно непродолжительный этап, в течение которого более старые нормы обычного права уже не действуют, а рабочие еще не добились права объединяться. Брентано критикует затем самую социал‑демократию за то, что она на съезде в Галле отвергла «железный закон заработной платы». В странах, где запрещены объединения и нет традиционных ограничений заработной платы, этот закон всегда действует.

Суть возражения Бернштейна состояла в тезисе, согласно которому в условиях личной конкуренции над заработной платой рабочего тяготеет также стоимость товара – труда, то есть имеет место абсолютное обнищание. Только с помощью ответных профсоюзных мер процесс крайнего обнищания может быть приостановлен. Иными словами, профсоюзная борьба в целом может способствовать тому, чтобы уровень заработной платы выражал стоимость товара – работы. Однако в период кризисов с ростом числа безработных – вследствие большего давления, оказываемого на рынок труда теми, кто лишен работы, этой цели достигнуть не удается. Все это говорит о «единственной возможности окончательно освободить рабочий класс: обобществлении средств производства, общественном контроле над производством» [35].

Анализируя работу Шульце‑Геверница о крупном предприятии, Бернштейн еще раз в качестве главного аргумента выдвигает критику статистических данных, которые в ней приводятся. Выразив сомнения относительно точности цифр номинального уровня заработной платы, он замечает, что Шпиннер и Вебер принимают в расчет лишь категорию рабочих, занятых в текстильной промышленности и пользующихся «особым аристократическим положением»; и, наконец, он считает, что нельзя расценивать как общий вывод замечание Шульце‑Геверница о том, что появление крупного производства благоприятно отразится на рабочих. Однако прежде всего поражает то, что Бернштейн выступает против аргументации Шульце‑Геверница без малейшего сомнения:

«Мы готовы согласиться, что, если доказательство господина фон Шульце‑Геверница справедливо, если ему удалось доказать прежде всего, что положение рабочих в английской текстильной промышленности, в которой доминируют крупные предприятия, пусть не блестяще, но вполне отвечает разумным требованиям и, во‑вторых, что развитие крупной промышленности на базе настоящего социального порядка приведет всегда и везде к одним и тем же результатам, социализм потерпел поражение по самой своей сути» [36].

3. Ревизия марксизма Бернштейном

Хотя в 1891 – 1893 годах Бернштейн весьма энергично выступал против положений буржуазных критиков Маркса, он уже тогда – как позднее писал в своих автобиографических заметках «Развитие социалиста» – начал сомневаться в абсолютной точности своих ответов. Даже после того, как он сумел доказать ошибочность отдельных утверждений этих критиков, Бернштейн не скрывал, что возражения, которые содержались в их работах, ему не удалось полностью опровергнуть. «Как бы я внутренне ни сопротивлялся этому, – писал он, – меня одолевали сомнения относительно принципов, которые до того момента я считал непоколебимыми, а в последующие годы мои сомнения усилились» [37]. В самой важной работе по ревизионизму уже в 1899 году Шульце‑Геверниц и другие авторы школы Брентано как бы реабилитируются.

«Односторонность в изложении истории развития современной Англии, на что я достаточно сильно указывал в свое время, нисколько не помешала Шульце‑Геверницу как в сочинении „К социальному миру“, так и в его монографии „Крупное производство как хозяйственный и социальный успех“ установить факты, имеющие весьма важное значение для понимания хозяйственного развития настоящего. Отнюдь не видя в том ничего худого, я охотно признаюсь, что благодаря Шульце‑Геверницу, равно как и другим экономистам школы Брентано (Геркнер, Синцгеймер), я обратил внимание на многие факты, которым раньше либо вовсе не придавал, либо придавал весьма поверхностное значение. Я даже не стыжусь сознаться в том, что почерпнул кое‑что из книги Юлия Вольфа „Социализм и социалистическое общественное устройство“» [38].

В отличие от Георга Фольмара Бернштейн был не столько экспертом по вопросам повседневной борьбы, сколько теоретиком. Еще Энгельс хвалил его главным образом за реализм и противопоставлял этот реализм педантизму интеллектуала Каутского [39]. Похвала Энгельса и тот факт, что он назначил Бернштейна исполнителем своего завещания, придавали словам последнего внутри партии куда больший вес, чем речам Фольмара. Поэтому, когда в 1896 году Бернштейн – через год после смерти Энгельса – начал публиковать в «Нойе цайт» серию статей «Проблемы социализма» и подверг обсуждению все теоретические предпосылки марксизма той поры, это не могло не вызвать сенсации. Затем в 1899 году эти статьи, расширенные и переработанные, были опубликованы в книге под названием «Проблемы социализма и задачи социал‑демократии». Причин для этого у Бернштейна было две. С одной стороны, он стремился преодолеть разрыв между теорией (радикал‑революционной) и практикой (реформистской) в СДПГ, с другой стороны, он собирался пересмотреть положения марксизма, поколебленные буржуазной критикой Маркса и утратившие – по его убеждению – свое значение в эмпирическом плане. В то же время Бернштейн не сомневался в своей верности духу Маркса и Энгельса и в том, что он сохранит «научный характер» марксистского социализма, который его критики, догматически опираясь на опровергнутые положения или тезисы, не поддающиеся проверке в эмпирическом плане, считали изжившим себя.

У Бернштейна – и не без причины – сложилось впечатление, что «марксистская теория», как ее понимали и распространяли члены СДПГ, только в очень незначительной степени способствовала ориентации повседневной политической работы, а зачастую просто мешала ее вести. Так, например, у партии была собственная аграрная программа, рассчитанная на привлечение на свою сторону мелкого крестьянства и сельскохозяйственных рабочих; она разработала принципы использования своих парламентских голосов. Однако для принятия самых ординарных тактических решений приходилось придерживаться высших «принципов теории». Например, в 1903 году представитель социал‑демократической партии получил возможность занять пост вице‑президента рейхстага, но от нее пришлось отказаться только потому, что вице‑президенты представлялись к двору. Бернштейн выступил тогда за использование этой возможности, за что в 1903 году на Дрезденском съезде подвергся резкой критике.

Считая своим долгом дать соответствующее теоретическое обоснование политики реформизма, фактически проводимой немецкой социал‑демократией, Бернштейн выражает полное согласие с положениями, сформулированными Георгом Фольмаром еще в 1891 году. У него сложилось впечатление, что партия и особенно профсоюзное движение в своих действиях руководствовались – тайно, и отчасти бессознательно – отнюдь не «официальным» марксизмом лидеров партии. «Твердость принципов» последних – и особенно их идеологического рупора Карла Каутского – не раз мешала воспользоваться благоприятной политической ситуацией. Социал‑демократы Южной Германии имели успех на выборах в ландтаги всякий раз, когда отступали от «священных принципов» и действовали в парламенте совместно с либеральными силами против консерваторов или клерикалов. Например, голосуя за бюджет земли, они добивались целого ряда важных уступок для своих избирателей, что благоприятствовало успешному ходу следующей избирательной кампании. Хотя на съездах СДПГ большинство социал‑демократов Баварии, Бадена и Вюртемберга подверглись критике за отступление от «основных принципов», партия была не в состоянии полностью помешать развитию этого процесса [40]. Кроме того, ощущалось отсутствие связи между общей теорией (стратегией) и тактикой. Отвыкшее из‑за длительного нахождения партии под запретом от практической политической деятельности руководство СДПГ охотно возвращалось к «основным принципам» и в вопросах, которые требовали более гибкого решения. Даже различия в условиях, более демократических в землях Южной Германии и менее демократических в Пруссии, не были проанализированы в узком понимании их значения. В то время как руководство партии расценивало любой вопрос как «повод для укрепления принципов», Бернштейн, напротив, к некоторым тактическим проблемам относился как к поводам для пересмотра теории. Он не стремился изменить практическую деятельность партии, его интересовало только восстановление «единства теории и практики». Он никогда не отрицал того решающего воздействия, которое оказало на него длительное пребывание в Англии. С другой стороны, он отошел от Энгельса еще при его жизни, особенно в оценке «Фабианского общества».

В своих положениях Бернштейн тесно смыкается с буржуазными критиками Маркса, заменяя собранный ими статистический материал данными по Пруссии и Саксонии. Его оценку сложившейся обстановки и дальнейшего возможного развития капиталистического общества можно резюмировать следующим образом:

1. Концентрация промышленных предприятий не эквивалентна параллельной концентрации состояний. Об этом свидетельствует главным образом растущее число акционеров, которым принадлежат крупные промышленные предприятия. Поэтому Бернштейн делает вывод, что

«…нельзя согласиться с тем, чтобы будущее развитие предвещало относительное или же абсолютное уменьшение числа собственников. Не „более или менее“, а прямо‑таки „более“, то есть абсолютно и относительно более увеличивается число собственников. Если бы деятельность и надежды социал‑демократии вызывались тем, что число собственников регрессирует, то ей не о чем было бы и хлопотать. Но на практике оказывается совершенно иное. Не от регресса, а от увеличения общественного богатства зависят надежды социализма. Социализм… пережил уже множество лжеучений, и потому переживет и то, которое доказывает, что его судьбе грозит концентрация собственности, иначе, поглощение сверхценности одной, постоянно уменьшающейся капиталистической группой» [41].

2. «Средние слои», занимающие промежуточную позицию между капиталистами и наемными рабочими, не исчезают с ростом индустриализации, а продолжают существовать. В некоторых секторах производства их число, безусловно, растет. Это положение также документально подтверждено статистическими данными по промышленности. Хотя сам Бернштейн вынужден признать, что число лиц, занятых на крупных предприятиях, выросло в большей степени, чем на мелких и средних, говорить об «исчезновении» мелких и средних предприятий нельзя [42]. Другие ревизионисты (Давид, например) настаивали главным образом на том, что в условиях сельскохозяйственного производства концентрация хозяйств неприемлема [43].

3. С помощью соглашений между промышленными объединениями, трестами и т.д., как и путем расширения системы кредитов, капиталистическая экономика в состоянии если не предотвратить кризисы, то в значительной степени ослабить их суровость.

Маркс и Энгельс исходили из гипотезы о циклически повторяющихся «кризисах перепроизводства», которые являются следствием противоречия между «характером производительных сил и производственных отношений». Но именно теоретические отправные точки зрения Маркса и Энгельса на кризисы кажутся Бернштейну несостоятельными. Так, формула Маркса, согласно которой «конечной причиной всех действительных кризисов остается всегда бедность и ограниченность потребления масс, противодействующая стремлению капиталистического производства развивать производительные силы таким образом, как если бы границей их развития была лишь абсолютная потребительная способность общества», содержит в себе гипотезу, мало отличающуюся от гипотезы Родбертуса. Разумеется, это утверждение имеет своим источником третий том «Капитала», начатый уже в 1864 – 1865 годах, то есть почти на 14 лет раньше второго тома. Таким образом, Маркс определил функцию обновления части основного капитала как причину кризиса, будучи убежден, что «кризис всегда образует исходный пункт для крупных новых вложений капитала. Следовательно, если рассматривать общество в целом, то кризис в большей или меньшей степени создает новую материальную основу для следующего цикла оборотов» [44].

Необходимость обновления части основного капитала тем не менее не ощущается одновременно во всех отраслях производства и может меняться в зависимости от уровня развития технологии. Маркс не доверял собственной гипотезе о необходимости подобного обновления через все более короткие интервалы. Во всяком случае, он считал возможным, что в период с 1847 по 1867 год примерно в десятилетнем цикле «острая форма периодического процесса… уступила, по‑видимому, место более хронической, затяжной, затрагивающей различные промышленные страны в различное время смене сравнительно короткого, слабого улучшения дел и сравнительно продолжительного угнетенного состояния» [45]. Из этой гипотезы Маркса Бернштейн со своей стороны заключает, что вследствие усовершенствования средств связи (телеграф) негативные последствия локально ограниченных кризисов могут быть легче нейтрализованы; в особенности это касается спекулятивных кризисов, которых можно либо избежать вовсе, либо хотя бы ослабить. Иными словами, чем больше совершенствуется система информации, тем меньше опасность необузданных спекуляций, играющая такую отрицательную роль главным образом в странах и отраслях производства, которые лишь недавно встали на путь капиталистического развития [46].

На критические замечания Розы Люксембург о том, что кредитная система является исключительно средством обострения будущих кризисов, Бернштейн возражает, что уже Маркс отмечал, что кредит может давать и положительные результаты; рабочие кооперативы, например, рассматриваются как продукт кредитной системы. До сих пор никто не доказал эмпирически утверждения Маркса и Люксембург о том, будто кредит обостряет противоречия в отношениях между собственностью и производством. Хотя Роза Люксембург утверждает далее, что все до тех пор происходившие кризисы ни в коей мере не носили характера, который прогнозировал Маркс – и что, напротив, они возникнут лишь после завершения развития мирового рынка, – однако точное описание механизма кризисов, данное самим Марксом, противоречит подобным утверждениям. Схема кризиса у Маркса или для Маркса отнюдь «не образ будущего, а картина настоящего». Маркс предвидел лишь обострение подобных кризисов, и именно по этому пункту Бернштейн ему возражает.

Кроме того, еще неясно, когда появится «мировой рынок», о котором говорит Роза Люксембург. Как известно, интенсивное развитие мирового рынка играет более важную роль, чем экстенсивное (в заморских странах). Так,

«Англия экспортирует в Австралию товаров на значительно меньшую сумму, чем в одну только Францию, а в британскую Северную Америку и Россию – намного меньше, чем в Германию. Внешняя торговля Англии со своими колониями не достигает даже одной трети объема торговли со всем остальным миром» [47].

Словом, трудно предсказать, когда завершится образование мирового рынка, о котором Роза Люксембург говорила как о моменте, который подтвердит марксистское предвидение кризисов.

Бернштейн видит в той роли, которую играют объединения предпринимателей, картели и тресты, средство для избежания кризисов перепроизводства. Кроме того, он опровергает утверждение Розы Люксембург, согласно которому эти объединения могут включать лишь отдельные отрасли производства в противовес другим и никогда не должны становиться «общими». В самом деле, все предприниматели, безусловно, заинтересованы в том, чтобы избежать кризиса. В то же время Бернштейн вовсе не скрывает, что подобные соглашения [между предпринимателями] приводят к отрицательным последствиям, особенно когда они сопровождаются протекционистскими тарифами и льготным экспортом. Во всяком случае, не следует закрывать глаза на то, что возможность такого воздействия на механизм кризисов очевидна.

«Чтобы картели и пр. составляли последнее слово экономического развития или же в состоянии были на продолжительное время устранить противоположения современной хозяйственной жизни, этого мне и в голову не приходило утверждать. Я гораздо более убежден в том, что, где в современных промышленных государствах картели и тресты поддерживаются и усиливаются посредством охранительных пошлин, там они должны будут обратиться в факторы кризисов соответственных отраслей промышленности для самой охраняемой страны, если не в самом начале, то, во всяком случае, в конце концов. При этом весь вопрос заключается лишь в том, надолго ли подобным хозяйством удовлетворится народонаселение соответственных стран».

В отличие от протекционизма, который представляет собой «вмешательство государственной власти в область экономики, стремящееся регулировать экономические влияния» [48], объединения предпринимателей представляют собой средство действительно экономического характера. Отрицать преимущества подобной организации по сравнению с «анархической конкуренцией» – значит не хотеть видеть преимущества ограничения стихийного производства «в период насыщения рынка» перед лицом явлений, предвещающих кризис.

Как бы Бернштейн ни маскировал – несмотря на свои положения – современный капитализм, речь идет о нем; об этом явно свидетельствует отрывок из той же главы (из нее были взяты приведенные выше цитаты), в которой он резюмирует свою концепцию о структурной тенденции капитализма к кризисам. Таким образом, можно сделать вывод:

«Продуктивная способность в современном обществе значительно сильнее, нежели действительный спрос на продукты, определяемый по покупной способности. Миллионы людей живут в недостаточных помещениях, недостаточно сыты и одеты, несмотря на то, что щедро рассыпаны средства для того, чтобы они имели удобные жилища, пищу и одежду. Благодаря подобному несоответствию в различных отраслях промышленности [возникает] перепроизводство… а следствием этого устанавливается большая неравномерность в занятиях рабочих, которая создает чрезвычайную неуверенность их положения по отношению к труду и тем самым весьма нежелательную независимость, в результате же имеет [место] в одном случае излишний труд, а в другом безработица. Из ныне применяемых средств противодействия крайнему обострению этого зла картели капиталистических предприятий, с одной стороны, для рабочих, а с другой – для всего общества представляют из себя монополистические союзы, имеющие тенденцию за их спинами и за их счет бороться с подобными же монополистическими союзами других отраслей промышленности или других стран или при помощи международных промышленных договоров по собственному усмотрению регулировать сообразно своим выгодам производство, равно как и цены. В виртуальном смысле капиталистическое средство защиты против кризисов таит в себе зародыш еще более сильной зависимости рабочего класса, равно как и привилегий производства, представляющих собой еще более острую форму сравнительно с прежними цеховыми привилегиями» [49].

Таким образом, Бернштейн вовсе не утверждает, будто современная капиталистическая экономика с помощью кредитов и промышленных объединений может избавиться от кризисов или прямо‑таки гарантировать благополучие всем; он просто отмечает, что механизм кризисов в условиях классической капиталистической конкуренции не действует более в полной мере и что поэтому не следует говорить об обострении периодических кризисов.

За критикой «предвидений» современного марксизма следуют затем (в последней главе книги) положения Бернштейна о «задачах и возможностях социал‑демократии», а за кратким изложением его критики так называемой «теории краха» – его размышления об экономических кооперативах и главным образом о «демократии и социализме». В основе социализма, по Бернштейну, лежат демократия и этика, а не исторический процесс; автор подчеркивает также неравновесие, существующее между политической демократией и экономической жизнью. В то время как (по крайней мере в западных демократиях) все взрослое мужское население в политическом плане пользуется одинаковыми гражданскими правами, в экономической жизни условия существования большинства – это условия зависимости. Неодинаковый уровень жизни, неуверенность в наличии работы угрожают узаконенному равенству всех. Поэтому единственно логический путь к социализму проходит через утверждение демократии.

«Демократия – это средство и в то же время цель. Она есть средство проведения социализма и она есть форма осуществления этого социализма. Конечно, творить чудес она не может. Она не может, например, в такой стране, как Швейцария, где промышленный пролетариат составляет меньшинство народонаселения… передать в руки пролетариата политическую власть. Она не может также и в такой стране, как Англия, где пролетариат составляет значительно более многочисленный класс населения, поставить его во главе промышленности. Этот пролетариат, который отчасти и сам не питает к этому никакой склонности, отчасти же чувствует себя даже неспособным или недоросшим до разрешения связанных с этим задач. Но зато в Англии, равно как и в Швейцарии, а также во Франции, Соединенных Штатах, в Скандинавских и пр. странах демократия проявила себя могущественным рычагом социального успеха» [50].

Однако это положение Бернштейна получило дальнейшее развитие: «Демократия в принципе предполагает упразднение господства классов, если только и не самих классов». Социал‑демократия без всяких недомолвок должна стать «на почву всеобщего избирательного права и демократии…». Переход от капиталистического общества к социалистическому (не от буржуазной диктатуры к пролетарской) должен осуществляться постепенно, с помощью демократии.

«Социал‑демократия вовсе не желает уничтожения этого общества и обращения в пролетариев всех его сочленов; наоборот, она старается вывести рабочих из их состояния пролетариата в бюргеры и таким образом обобщить и объединить бюргерство. Она вовсе не мечтает о замене бюргерского общества пролетариатом, но лишь о введении вместо капиталистического социалистического общественного устройства» [51].

Даже если либерализм был вначале буржуазным и капиталистическим движением, социализм может считать себя связанным с ним в положительном смысле и наследовать ему. Так, например, установление максимальной продолжительности рабочего времени является не чем иным, как отменой рабства и крепостного состояния. «В сущности же не бывает либеральных мыслей, которые бы не входили в состав социальных идей». Бернштейн видит основу создания демократии в области экономики как в «рабочих бюро», так и в «ремесленных судах, рабочих камерах и подобных им учреждениях, в которых если и не вполне совершенно, то все же выразилось демократическое самоуправление» [52]. Индивидуальная ответственность каждого – старый идеал либералов – может быть достигнута для большинства трудящегося населения только через социализм. Она может быть осуществлена только через организацию. Так, например, некоторые профсоюзы уже сегодня в состоянии «гарантировать своим членам право на занятость» [53], тогда как организации самозащиты, подобные институтам страхования, управляемым рабочими, и особенно потребительские и производственные кооперативы, представляют собой последующие формы утверждения демократии в обществе. «В этом смысле социализм можно было бы даже назвать организаторским либерализмом» [54]. Таким образом, важно, чтобы созданные социализмом организации коренным образом отличались от федеральных институтов как добровольные и открытые для всех.

Лучо Коллетти резюмировал и раскритиковал реформистский и демократический социализм Бернштейна, подчеркнув, что «момент, к которому последний постоянно возвращается… это, с одной стороны, „противоречие“, существующее между политическим равенством и социальным неравенством, а с другой – способность парламентарного правительства или современного представительного государства создавать и постепенно разрешать (вплоть до искоренения) конфликты и напряженность, являющиеся следствием классовых различий» [55]. Коллетти убедительно доказал, что в этой концепции демократического государства – несмотря на то, что они противостоит «сектантству», – все же повторяется ошибка последнего. Социализм Бернштейна и «сектантство» не способны «реально соединить современное государство с его специфической экономической основой» [56]. В связи с этим Коллетти с полным основанием напоминает характеристику, данную Марксом в 1850 году демократической французской конституции:

«Но главное противоречие этой конституции заключается в следующем: посредством всеобщего избирательного права она дает политическую власть тем самым классам, социальное рабство которых она должна увековечить, – пролетариату, крестьянству и мелкой буржуазии. А тот класс, чью старую социальную власть она санкционирует, – буржуазию – она лишает политических гарантий этой власти. Политическое господство буржуазии втиснуто ею в демократические рамки, которые на каждом шагу содействуют победе противников буржуазии и ставят на карту самые основы буржуазного общества. От одних она требует, чтобы от политического освобождения они не шли вперед к социальному, от других – чтобы от социальной реставрации они не шли назад к политической» [57].

Даже если демократия и является, следовательно, идеальной почвой для развертывания классовой борьбы, она все же не может как таковая допустить «возникновения или преодоления основных противоречий».

Бернштейн не ограничился эмпирической критикой марксизма своего времени, но в первых двух главах своей книги подверг критике философские предпосылки марксизма так, как он их себе представлял. Основная идея подобных рассуждений в том, что Маркс, попав в ловушку «гегелевского диалектического метода», разработал концепцию истории, согласно которой развитие можно представить лишь как обострение противоречий, то есть через насильственные революции. Не столько реалистическое наблюдение общества, сколько ориентация на диалектическую модель развития заставили Маркса и марксистов сформулировать теорию неизбежности классовой борьбы и ее обострения. Бернштейн протестует против этой «догматической» ориентации во имя, так сказать, эмпирической науки. Однако, если – как это происходит, например, у Каутского – социализм нельзя вывести из развития капиталистического общества как его необходимый результат, его следует обосновать, как затем утверждает Бернштейн, на моральной основе в качестве политической цели. Социал‑демократия борется за социализм не потому, что он «должен наступить» (с «научно обоснованной очевидностью»), а потому, что он может наступить. В связи с этим Бернштейн соглашается с формулой Фридриха Альберта Ланге и рекомендует «возвратиться к Канту» [58].

Объективная теория стоимости также не кажется Бернштейну обязательным элементом социалистической доктрины. По его мнению, она является обычным «интеллектуальным построением», методом интерпретации действительности и может поэтому спокойно сосуществовать с методом совершенно иного типа: с субъективной теорией стоимости (или маргиналистской теорией). Ученый, так сказать, волен сам устанавливать, какая схема интерпретации более приемлема в определенном случае и позволит добиться лучших результатов [59].

4. К критике ревизионизма Бернштейна

«Ревизия» Бернштейном официального марксизма, принятого партией, встретила в немецкой социал‑демократии (и у всех марксистов II Интернационала) жесткий отпор [60]. Каутский и Роза Люксембург посвятили Бернштейну множество статей и целые книги, а Ленин очень часто упоминал его в резко критическом тоне и сравнивал некоторые работы русских авторов с работами Бернштейна. Лишь некоторое время спустя появились отдельные хвалебные отзывы главным образом политических врагов реформизма и ревизионизма. Таково, например, выступление Жоржа Сореля в 1908 году [61]. Даже противник Сореля Жан Жорес, пусть косвенно, поддержал положения Бернштейна, указав на их практическую слабость, проглядывавшую сквозь теоретическую непримиримость, которую афишировала немецкая социал‑демократия, и обратился к ее представителям, утверждая, что «за строгостью ваших теоретических формулировок, которыми товарищ Каутский будет обеспечивать вас до конца своих дней, вы прячете от немецкого и международного пролетариата свою неспособность действовать» [62].

Артур Розенберг в книге «История Веймарской республики» отметил, что в период, предшествовавший войне, социал‑демократия непростительно пренебрегла почти всеми актуальными политическими проблемами:

«Средний функционер – социал‑демократ никогда не проявлял подлинного интереса к проблемам внешней политики, милитаризма, школы, юриспруденции, экономики вообще и сельского хозяйства в частности. Он никогда не задумывался над тем, что настанет день, когда все эти проблемы приобретут решающее значение для социал‑демократии, и занимался лишь тем, что было связано с узкопрофессиональными и корпоративными интересами промышленного рабочего. В этой области он показал себя ловким и активным, может быть, несколько излишне интересующимся вопросами прусского избирательного права» [63].

Руководство партии также несло всю ответственность за отсутствие интереса к проблемам политического значения у рядовых членов партии. Помимо временных вопросов политическо‑профессионального характера, оно знало лишь высшие «общие принципы», которые существовали в почти полном отрыве от повседневной борьбы. В своей наиболее значительной работе Бернштейн высказал соображения – имеющие, во всяком случае, фундаментальное значение – о внешней, военной, коммунальной, аграрной политике, уделив каждому вопросу должное внимание. Даже если вынести на обсуждение точность и полезность положений Бернштейна, его нельзя лишить той заслуги, что он уделил должное внимание таким важным вопросам. Истинная заслуга Бернштейна состоит в том, что он мужественно разоблачил существующее разделение на «общие принципы» марксистской теории, возведенные в догму, и повседневную, фактически реформистскую, политику. В действительности почти всякая критика рискует вместе с реформизмом Бернштейна осудить любую политику реформ.

Главная слабость критиков Бернштейна состоит в том, что они исходят – подобно самому Бернштейну – из ограниченного понимания марксистской «Критики политической экономии». Они интерпретируют «Капитал» как отражение действительности и имманентных тенденций ее развития. Социализм для Каутского – необходимый продукт этого развития. Подобная концепция привела, с одной стороны, к полному равнодушию к анализу форм стоимости и основных положений критики политической экономии, а с другой – к раннему и справедливому признанию значительных изменений, которые со всей очевидностью намечались в экономике и в капиталистическом обществе высокоразвитых в промышленном отношении стран в конце XIX века. Иными словами, ошибочная интерпретация «Капитала», поверхностная и эмпирическая, затормозила понимание изменившихся отношений в условиях монополистического капитализма и империализма. Только с появлением теорий Розы Люксембург и Гильфердинга – и не без теоретических затруднений – было наверстано упущенное время. Конечно, Бернштейн уловил лишь отдельные последствия этих перемен, но в своей оценке он, по крайней мере, не запутался, как Каутский, в теоретических переодеваниях.

Истинное значение критики политической экономии «Капитала» в свете работ Корша, Лукача, Лучо Коллетти [64] и др. состоит в адекватной интерпретации теорий стоимости и раздела о товарном фетишизме первой главы. Капиталистический способ производства характеризуется появлением в его недрах – через конкуренцию отдельных производителей (и классов), изолированных в процессе труда, – структурной объективной и необходимой связи, которая превращает товар, капитал, стоимость, деньги в «вещи», становящиеся «независимыми» от индивидуумов. В действительности эти «вещи» являются выражением отношений между людьми и классами. В них проявляется – в отчужденной форме – общественный характер производства. Вот почему, пока продолжают независимо и беспорядочно (неосознанно и спонтанно) существовать структурные отношения, порожденные индивидами и группами производителей, «объективные принудительные законы» будут господствовать над жизнью всех. Абсурдность представленного таким образом способа производства, историческая заслуга которого всегда подчеркивалась Марксом, состоит не во всеобщем «материальном обнищании» (хотя оно и проявляется на определенных стадиях развития даже в наши дни на периферии мировой экономики), а в полной зависимости индивидов (и классов) от законов и от «вещей», которые образуют «вторую природу», порожденную ими. Вследствие этого значение социалистической революции состоит не в простом преодолении материальной бедности (или ее облегчении), а в высвобождении тех структурных связей, которые обязательно порождаются экономической системой товарного производства. «Объективные отношения», на которые социалистической теории приходится все время ссылаться, – это все же не только «законы» (законы как тенденции) капитализма, а освободительное движение рабочего класса, которое началось стихийно и осознало собственную цель и собственные возможности благодаря теории марксизма. После того как были обнаружены работы молодого Маркса, освободительная цель социалистической революции предстала более ясной, чем во времена II Интернационала. Для самого Маркса, во всяком случае, ссылка на освобождение от внешнего порядка, осуществленное через анонимные структуры принуждения (отчуждение), осталась в силе и в «Экономических рукописях 1857 – 1859 годов», и в «Капитале».

Корш объяснил некоторое отступление от марксизма в следующий за 1848 годом период (в смысле исторического материализма), исходя из объективных условий существования рабочего движения после поражения революции 1848 года и падения Коммуны (1871) [65]. Связь марксистской критики экономики с материалистической теорией эволюции, открытая Каутским (и отчасти Энгельсом в его последних работах), являла собой то теоретическое преимущество, что давало еще слабому и неуверенному в себе пролетариату веру в победу и осознание себя как класса. Кроме того, распространение марксизма на «теорию общего понимания мира» способствовало большему сплочению социал‑демократии, исключительно пестрой по своему социальному составу.

Бернштейн рвет и эту связь. Несмотря на критику в его адрес, заслугой Бернштейна остается то, что он энергично выступил в защиту необходимости поднять культурный уровень и развить способности рабочих вплоть до уровня, требуемого для осуществления ими конкретного руководства производством. Его соратник Пауль Кампфмайер в 1902 году писал:

«Внутренняя эволюция рабочих, упрочение сознания собственных способностей, их решительная деятельность, их пригодность к руководству производством – вот, без всякого сомнения, те моменты, которые следует учесть, планируя социальную политику. …Не неосознанные экономические силы порождают общественный социалистический порядок через диалектические стадии внезапных изменений, а люди, отдающие себе отчет в своих действиях, придают форму этому порядку согласно выработанному плану» [66].

Конечно, Бернштейн не мог отрицать значения политической демократии для повышения политической сознательности и развития организационной способности рабочего класса; тем не менее, даже чрезмерно переоценивая демократию – вследствие идеализации британской демократии, – он всегда (и энергично) настаивает на необходимости демократизации прусской конституции и преобразования Германской империи в парламентское государство, как это подчеркивал Энгельс в своей критике Эрфуртской программы. Не доведенные до крайней нищеты пролетарские массы – таков тезис ревизионистов, – а сознательные, хорошо организованные и политически активные промышленные рабочие сделают возможным утверждение социализма. Пауль Кампфмайер пишет:

«Бедность и нищета, когда они вышли за определенные границы – о чем можно судить уже по внешнему виду, – более не действуют на безработного и на того, кто впал в нищету, как революционный или реакционный факторы. Они не побуждают его к мужественным действиям, а повергают в мрачное отчаяние и полное бессилие. Не тот, кто впал в нищету, а рабочий с конкретными целями становится в большинстве случаев социал‑демократом. Экономически деградирующий пролетариат может сломаться в классовой борьбе и, осознав собственное бессилие, сложить оружие перед лицом буржуазии. Окрепший экономически рабочий класс, воодушевленный своей возросшей экономической силой, может перейти ко все более активным действиям против буржуазии» [67].

Принимая в этом случае в расчет готовность буржуазии к компромиссу (гораздо меньшую, чем та, на которую рассчитывали Бернштейн и Кампфмайер), можно считать реалистическими гипотезы касательно связи между обнищанием и способностью рабочего класса к борьбе.

Бернштейнианский ревизионизм опирался в основном на профсоюзных функционеров и руководителей социал‑демократии Южной Германии. У них оказалось достаточно сил, чтобы воспрепятствовать изгнанию из партии старого друга Энгельса, но недостаточно, чтобы навязать партии ревизию марксистской теории. Лишь в Герлицкой программе СДПГ (1921), в разработке которой Бернштейн сыграл решающую роль, были полностью приняты концепции ревизионизма. После объединения социалистов большинства с правым крылом НСДП был тем не менее достигнут еще один компромисс (как в Эрфурте) с Гейдельбергской программой (1925), в которой марксистские принципы являлись не столько основой практических директив, сколько их маскировкой.

5. Возражение слева: Роза Люксембург и «новая левая»

Из всех критиков Бернштейна лишь Роза Люксембург, внимательно изучая связь между реформами и революцией, подчеркнула абсурдность их жесткого противопоставления. Это была последовательная линия анализа Розы Люксембург экономического развития капитализма, который привел ее к разработке одной из первых теорий империализма.

Роза Люксембург в 1897 году защитила в Цюрихе у Юлиуса Вольфа диссертацию о промышленном развитии Польши и сразу же окунулась в борьбу против ревизионизма Бернштейна. Уже в 1899 году, вскоре после появления работы Бернштейна «Проблемы социализма и задачи социал‑демократии», вышла ее работа «Социальная реформа или революция?». Значение этого произведения Бернштейна, по ее мнению, состоит в том, что он впервые подвел под оппортунизм в партии теоретическую базу. В ее глазах оппортунистическими были «государственный социализм» Фольмара, южно‑германский «аграрный социализм», «предложения о компенсации» Гейне (одобрение военного бюджета в обмен на предоставление прав народу), выступления Шиппеля в защиту таможенного протекционизма и т.д. На конгрессе в Штутгарте в октябре 1898 года все оппортунистические элементы с готовностью сплотились под «знаменем Бернштейна». В предисловии к указанной работе Роза Люксембург отмечает:

«Оппортунистическое течение в партии, которое в лице Бернштейна нашло своего теоретика, представляет собой не что иное, как неосознанное стремление обеспечить гегемонию мелкобуржуазным элементам, проникшим в партию, и подчинить практическую работу и цели партии их намерениям» [68].

В заключение исследования она пишет:

«Бернштейновское построение было первой и последней попыткой подвести теоретическую базу под оппортунизм. Скажем так: последней, потому что в системе Бернштейна настолько далеко зашли в отрицательном смысле отрицание научного социализма, в положительном – эклектизм и теоретическая путаница, что добавить к этому более нечего. С выходом книги Бернштейна оппортунизм завершил собственное теоретическое развитие… и извлек все возможные последствия» [69].

Именно поэтому опровержение Бернштейна приобретает, по мнению Розы Люксембург, принципиальное значение.

Роза Люксембург не полемизирует с Бернштейном по вопросу о том, происходит или не происходит развитие капитализма с той скоростью, которую предсказывал Маркс; от этого, в конце концов, мог зависеть лишь «более или менее умеренный ритм борьбы» [70]. Вопрос состоит, скорее, в том, что Бернштейн опускает социалистические цели – социализацию производственного процесса и руководство им со стороны ассоциированных производителей, – подменяя их задачей постепенного улучшения условий жизни рабочих в рамках существующего общественного порядка, согласно социал‑реформистской концепции. В этом заключается сущность его ревизии марксизма. Дань, которую Бернштейн постоянно воздает теории Маркса и социализму на словах, не должна ввести нас в заблуждение.

Роза Люксембург обвиняет Бернштейна в некритическом использовании статистических данных, часто не дающих возможности сделать те выводы, которые делает он. Иногда она показывает, насколько поверхностно Бернштейн вскрывает сложные связи, присущие развитию экономики. Между тем ей было нетрудно показать, что если мелкие и средние капиталистические предприятия и не исчезают со сцены, то непрерывно сокращается срок их существования:

«Согласно гипотезе Маркса, в общем процессе капиталистического развития мелкий капитализм выполняет роль пионера технической революции в двояком плане: как в отношении новых методов производства в старых и гарантированных отраслях, которые уже прочно укрепились, так и в отношении создания новых производственных отраслей, еще мало эксплуатируемых крупным капиталом. Абсолютно ложна концепция постепенного и прямолинейного исчезновения среднего капиталистического предприятия» [71].

Число мелких и средних предприятий периодически «скашивается» крупными предприятиями, что тем не менее не мешает постоянному появлению новых. Во всяком случае, для создания таких новых предприятий необходим постоянно возрастающий вторичный капитал; кроме того, срок существования таких автономных предприятий становится все более коротким.

То, что Бернштейн называет «способностью» капитализма «приспосабливаться» к условиям непрерывного экономического развития и выражается в избегании кризисов или в крайнем случае смягчении их, рассматривается Розой Люксембург в 1908 году – когда выходит второе издание ее книги «Социальная реформа или революция» – как положение, которое в достаточной мере опровергается фактом кризиса, разразившегося в то время; этот кризис оказался особенно острым в тех странах, где чрезвычайно сильно были развиты система картелей и кредитная система. Что касается положительной роли профсоюзов как средства уменьшения размера прибылей в промышленности и повышения уровня заработной платы, то здесь Роза Люксембург убеждена, что они

«в действительности не в состоянии вести наступательную экономическую политику в отношении прибыли, поскольку являются лишь организованной защитой рабочей силы от наступления самой прибыли, ответом рабочего класса на тенденцию капиталистической экономики к принуждению» [72].

Следовательно, профсоюзы могут лишь добиться того, чтобы товар – труд – был оплачен по его «стоимости», но не в состоянии уменьшить прибыль и прибавочную стоимость, идущую работодателям; они способны иногда помочь пролетариату использовать благоприятную ситуацию на рынке рабочей силы, но не влиять на самую конъюнктуру, ни тем более отменить эксплуатацию, которую, самое большее, они иногда могут удержать в «нормальных» рамках. Профсоюзная борьба, по мнению Розы Люксембург, представляет собой поэтому «нечто вроде Сизифова труда», который в то же время «всегда необходим, если трудящемуся вообще приходится добиваться такого уровня заработной платы, который ему полагается, [и если] капиталистический закон заработной платы должен быть применен на практике» [73]. Ни кооперирование, которое может содействовать всего‑навсего распределению продуктов потребления, ни профсоюзы не в состоянии, по мнению Розы Люксембург, выполнять функции, возлагаемые на них Бернштейном. Непосредственное воздействие профсоюзов на производственный процесс принесло бы прямой вред. Если бы они, например, захотели повлиять на технику производства, оказалось бы, что, в то время как отдельный предприниматель заинтересован в улучшении техники производства, «позиция отдельного рабочего прямо противоположна». Действительно,

«всякое техническое преобразование противоречит интересам, непосредственно затрагивающим трудящихся, и ухудшает их положение, поскольку обесценивает рабочую силу, интенсифицирует ритм работы, делая ее более монотонной и тяжелой. Очевидно, что и профсоюз, таким образом, может вмешиваться в техническую сторону производства только… с точки зрения отдельных, непосредственно заинтересованных групп трудящихся, выступая против нововведений. И тем не менее в этом случае он выступил бы не в интересах трудящегося класса как целого и его освобождения, которое, напротив, более связано с техническим прогрессом, то есть с интересами отдельного капиталиста, а в реакционном смысле».

Если бы затем профсоюзы захотели определять объем производства, все свелось бы к «объединению трудящихся с предпринимателями против… общества потребления» [74]. Здесь следует отметить, насколько предсказание Розы Люксембург оказалось в основном верным в отношении проблем чисто профсоюзного характера, которые сегодня оказались на повестке дня прежде всего американских профсоюзов. Профсоюзы, заботящиеся о целом социальном слое, ныне в принципе не препятствуют введению новой технологии, которая позволит сберечь труд (как, например, в типографском деле), а требуют лишь социально приемлемых временных мер в отношении тех категорий трудящихся‑специалистов, чья квалификация обесценена модернизацией.

Демократическое государство – как возражает Роза Люксембург Бернштейну – также не может быть средством постепенного преобразования капиталистического общества в социалистическое: любая «социальная реформа имеет… собственные естественные пределы… в интересах капитала». Конрад Шмидт, который выступил с положительной оценкой положений Бернштейна в «Форвертсе», возлагал надежды на «движение за социальные реформы в интересах рабочего класса, которое будет развиваться до бесконечности»; он так и не смог осознать, что и перед государством, и перед профсоюзным движением стоят непреодолимые преграды в рамках существующего общественного порядка [75]. Сама эволюция в сторону ограничения права собственности государством, о которой говорят и Бернштейн и Шмидт, не наводит на мысль о «социалистической» тенденции. Роза Люксембург, выступая против этих утверждений, отмечает, что с принятием на себя руководящих функций оплачиваемыми руководителями и менеджерами «право капиталистической собственности получает наконец свое полное воплощение». Действительно,

«историческая схема эволюции капитализма, как она описана Конрадом Шмидтом, „от собственника к чистому администратору“, выглядит обратной реальному развитию, которое, напротив, ведет от пролетария и администратора к простому собственнику… То, что сегодня функционирует как „общественный контроль“ – защита труда, надзор за акционерными обществами и т.д., – в действительности ничего общего не имеет с участием в праве собственности, с „сверхсобственностью“. Он [контроль] не является ограничением капиталистической собственности; напротив, защита… не представляет собой нарушения капиталистической эксплуатации, она нормализует и регулирует ее» [76].

Здесь Розе Люксембург следовало бы, во всяком случае, точнее показать, почему легальная нормализация трудовых отношений не может выйти за определенные рамки, очерченные отношениями собственности. Для каждого отдельного предпринимателя всякая норма представляет собой на практике ограничение его права собственности (то есть «jus utendi et abutendi»), что не затрагивает в совокупности всего класса, который, напротив, считает, что социальное законодательство укрепило на деле его позиции.

Основное положение бернштейновской концепции социализма сводится к тому, что «демократия – великий закон общего исторического процесса», в рамках которого осуществляется социализм; в ответ на это положение Роза Люксембург подчеркивает, что «между капиталистическим развитием и демократией нельзя установить никакой абсолютной общей связи» [77]. После победы буржуазии над феодализмом демократия во многих отношениях стала поверхностной и превратилась в препятствие для нее. С одной стороны, колониализм и «маринизм», или стремление господствовать на море (в 1899 году Роза Люксембург еще не знала термина «империализм»), с другой – страх буржуазии перед растущим пролетариатом делают демократию все более нежелательной для буржуазных классов. Все это, впрочем, открыто признавал и сам Бернштейн, который побуждал рабочую партию «еще раз вытащить терроризированный либерализм из реакционной крысиной норы» путем благоразумного поведения и отказа от «конечной цели». Подобные заботы свидетельствуют, во всяком случае, о том, что либеральная буржуазия – как только почувствует себя ущемленной в собственных интересах – сможет обойтись без демократии и даст согласие на государственный переворот.

«Демократия, – пишет Роза Люксембург, – жизнеспособна не постольку, поскольку трудящийся класс отказывается от борьбы за свое освобождение, а, напротив, постольку, поскольку он в состоянии бороться с реакционными последствиями политики силы и руководства буржуазии. Тот, кто хочет укрепления демократии, должен желать также усиления, а не ослабления социалистического движения» [78].

Даже если бы пролетариату удалось защитить политическую буржуазную демократию, революция – то есть завоевание политической власти – не стала бы, как это утверждает Бернштейн, излишней. Законодательные реформы не в состоянии изменить условия эксплуатации наемного труда как такового.

«Все основные отношения господства капиталистического класса, – пишет Роза Люксембург, – не могут быть изменены законами о реформах на буржуазной основе, потому что они и не порождены буржуазными законами, и не восприняли их формы… Пролетариат подчинен капиталу не силой принуждения какого‑либо закона, а необходимостью, отсутствием средств производства. Никакой закон в мире в условиях буржуазного общества не может заставить передать пролетариату эти средства, если учесть, что он лишен их не законом, а ходом экономического развития» [79].

Во всяком случае, это не означает, что демократия не нужна; она выступает в качестве решающего средства, которым пользуется пролетариат для организации собственной власти как класса и для того, чтобы революционизировать общество. Ошибка Бернштейна состоит в предположении, что «ввести социализм» можно постепенно, путем классовых компромиссов. Роза Люксембург и все прочие представители левых не отвергают полностью социальных реформ, а ограничиваются тем, что усматривают в них средство усиления рабочего класса и его способности к борьбе.

В этой перспективе Антон Паннекук впоследствии займет аналогичную позицию, идущую вразрез с позицией Каутского. В пору обсуждения массовых забастовок (1910 – 1912) он привлекает всеобщее внимание к настоятельной необходимости ведения немецким пролетариатом внепарламентской борьбы для завоевания и защиты собственных политических прав. Во время всеобщей забастовки «борьба между стремлением буржуазии к войне и пролетариата к миру превращается в бурную классовую борьбу» [80]. Паннекук говорит о необходимости укреплять демократию не посредством усиления рабочего движения, а через роспуск буржуазного государства. Однако он одновременно намеревается «постепенно создавать (через борьбу) прочную народную власть» таким образом, чтобы в конце концов целый класс превратился в субъекта, способного к действию.

Антон Паннекук, безусловно, прав, когда заключает, что «тактические расхождения в рабочем движении» (1909) вызваны классовыми различиями внутри немецкой социал‑демократии. Говоря далее о том, что в странах парламентской демократии пролетариату гораздо труднее развить классовое сознание, он отрицает тот факт, что в недемократическом обществе всегда только весьма узкое меньшинство участвует в политической жизни. Если быть убежденным сторонником марксистского положения о том, что социалистическая революция должна являться «революцией большинства в пользу большинства», то ясно, что это большинство не может быть политически сознательным, проникнуться сознанием необходимости вести политическую борьбу. Конечно, трудно согласиться с Бернштейном, когда он предполагает, что парламентская демократия является абсолютно подходящей формой для революционного изменения общества и что это изменение может всегда осуществляться постепенно и без применения силы. Однако сомнительные успехи революций, которые были осуществлены воинствующим меньшинством и опирались лишь на временно и эмоционально мобилизованные массы, показывают, насколько опасно пренебрегать демократической основой социализма. С другой стороны, чтобы оценить ошибки и заслуги Бернштейна, необходимо рассмотреть, насколько практическая политика, основанная на его положениях, оказалась бы радикальной и, безусловно, более последовательной, чем политика СДПГ в годы, предшествовавшие первой мировой войне. Бернштейн, несомненно, поддержал бы массовые забастовки и волнения в защиту «равного, всеобщего избирательного права для всего населения Пруссии» гораздо более энергично, чем руководство партии, которое призывало их прекратить; вероятно, он вступил бы в переговоры с либералами из рейхстага по разным вопросам и одобрил бы принятие депутатом – социал‑демократом поста вице‑президента рейхстага. Хотя по колониальному вопросу Бернштейн высказал спорные мнения, в 1915 году он был в числе первых социал‑демократов – депутатов рейхстага, кто осудил перемирие с правительством и голосовал против будущих военных кредитов. И на это у него хватило мужества. Делались попытки сравнить антиимпериалистическую убежденность Бернштейна – ревизиониста, которого поносили больше других, – с патриотическим раскаянием некоторых «левых», вроде француза Эрве. Манихейская левомарксистская историография до сих пор чаще всего препятствовала незамутненной оценке личности Бернштейна.

Литература

1 21 октября 1878 года вступил в силу «закон против социально опасных намерений социал‑демократии»; до ноября того же года была запрещена деятельность 153 кружков и были закрыты 40 газет и 213 непериодических изданий. Книга А. Бебеля «Женщина и социализм», название которой для маскировки было изменено, выдержала восемь изданий, несмотря на то, что в период действия закона против социалистов была запрещена. 4 мая 1880 года срок действия закона был продлен до сентября 1884 года. 12 мая 1884 года его продлили еще на два года, а затем это делали еще два раза – 31 марта 1886 года и 17 февраля 1888 года; 25 января 1890 года закон был отменен, так как даже консерваторы, для которых он не оказался достаточно всеобъемлющим, проголосовали против. В итоге за 12 лет, пока деятельность партии находилась под запретом, было закрыто 155 периодических и 1.200 непериодических изданий, 900 человек было выслано, а 1.500 человек были приговорены в общей сложности более чем к тысяче лет тюремного заключения.

2 См.: W. Woytisnski. Die Welt in Zahlen, 1969, vol. II, S. 140.

3 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 540.

4 Там же, с. 544.

5 См.: H. Müller. Der Klassenkampf in der deutschen Sozialdemokratie. Zürich, 1892.

6 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 74.

7 Там же, с. 89.

8 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 90.

9 H. Müller. Der Klassenkampf in der deutschen Sozialdemokratie, S. 76.

10 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 74.

11 Речь произнесена Фольмаром на партийном собрании 1 июня 1891 года. См.: G. von Vollmar. Über die nächsten Aufgaben der deutschen Sozialdemokratie. München, 1899, S. 4 ff.

12 «Об оптимизме» – заметки, публиковавшиеся в «Мюнхенер пост» с 1 по 4 августа 1891 года. См.: G. von Vollmar. Über die nächsten Aufgaben, S. 28.

13 K. Kautsky. Das Erfurter Programm in seinem grundsätzlicher Teil erläutert. Stuttgart, 1892.

14 K. Kautsky. Das Erfurter Programm in seinem grundsätzlichen Teil erläutert. Stuttgart, 1892, S. 181.

15 Ibid., S. 28.

16 Ibid., S. 190.

17 Ibid., S. 158.

18 Ibid., S. 188 – 189.

19 Ibid., S. 90.

20 Большую часть цитат из Каутского, Бернштейна и буржуазных критиков Маркса, приведенных здесь, я заимствовал из неопубликованной превосходной диссертации А. Молля (см.: A. Moll. Verelendung und Revolution oder das Elend des Objektivismus, zugleich ein Beitrag zur Marxrezeption in der deutschen Sozialdemokratie). А. Молль прежде всего со всей ясностью подчеркивает, что концепции марксистской критики носят главным образом «разоблачительный характер». Так, например, термин Маркса «социальный базис» имеет критическое значение, «поскольку он свидетельствует о том, что общественные отношения между людьми основываются не на их воле и совести, а на автономной динамике возникших стихийно производственных отношений этого общества». Такая концепция имеет у Маркса еще и историческое значение: она действительно предполагает признание того факта, что люди, поскольку они создают свои общественные отношения, могут также и изменить их.

21 G. Adler. Die Grundlagen der Karl Marxschen Kritik der bestehenden Volkswirtschaft, kritische und ökonomisch‑literarische Studien. Tübingen, 1878, S. 78.

22 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, с. 435.

23 G. Adler. Die Grundlagen der Karl Marxschen Kritik… S. 163.

24 G. Adler. Die Grundlagen der Karl Marxschen Kritik… S. 165 f.

25 J. Wolf. Sozialismus und kapitalistische Gesellschaftsordnung, kritische Würdigung beider als Grundlegung einer Sozialpolitik. Stuttgart, 1892, S. 132.

26 Ibid., S. 181.

27 Wolf. Sozialismus… S. 210.

28 Handwörterbuch der Staatwissenschaften, 1911, B. 8, S. 930.

29 L. Brentano. Meine Polemik mit Karl Marx. Zugleich ein Beitrag zum Fortschritt der Arbeiterklasse und seiner Ursachen. Berlin, 1890, S. 7.

30 Ibid.

31 H. Herkner. Die soziale Reform als Gebot des wirtschaftlichen Fortschritts. Leipzig, 1891, S. 14.

32 Ibid., S. 93.

33 G. von Schultze‑Gävernitz. Der Grossbetrieb, ein wirtschaftlicher und sozialer Fortschritt. Leipzig, 1892, S. 225.

34 E. Bernstein. Der neueste Vernichter des Sozialismus. – In: «Neite Zeit». XI, 1893, vol. I, S. 539.

35 E. Bernstein. Zur Frage des ehernen Lohngesetzes. – In: «Neue Zeit», IX, 1891, vol. I, S. 605.

36 E. Bernstein. Technisch‑ökonomischer und sozial‑okonomischer Fortschritt. – In: «Neue Zeit», XI, 1893, v. I, S. 785.

37 E. Bernstein. Entwicklungsgang eines Sozialisten, in: Die Volkswirtschaftslehre in Selbstdarstellungen. Hrsg. von F. Meiner, Leipzig, 1924, S. 21.

38 Э. Бернштейн. Проблемы социализма и задачи социал‑демократии. М., 1901, с. 333.

39 В ту пору Бернштейн входил в руководящую марксистскую группу немецкого рабочего движения. В письмах Бебелю Энгельс не раз подчеркивал (см. письма от 25 августа 1881 года и от 20 – 23 января 1886 года) превосходство Бернштейна над Каутским, в особенности его компетентность в экономических вопросах.

40 В 1893 году СДПГ удалось войти в ландтаг Баварии, так как Георг фон Фольмар поддержал избирательную кампанию, выдвинув программу, обращенную также к крестьянам. На съезде во Франкфурте в 1894 году ему пришлось защищаться от резких нападок. Вот его ответ: «Мы не должны идти к крестьянам с пустыми руками; нам необходимо выступить в поддержку их интересов» («Protocolle des Kongresse». Frankfurt am Main, 1894, S. 146). Но именно это и считал невозможным Каутский, поскольку, по марксистской концепции, мелкие и средние крестьяне должны были исчезнуть вследствие неизбежного процесса концентрации. «Планировать для ремесленников и крестьян мероприятия, которые возродят их мелкие хозяйства, не означает выражать их интересы; это значит создавать у них иллюзии, которые никогда не осуществятся и которые отвлекут их от истинной формы выражения их интересов» (Kautsky. Das Erfurter Programm… S. 196). В 1895 году на съезде в Бреславле подверглись резкому осуждению и аграрная программа Фольмара и выдвинутые им мероприятия в защиту собственности мелкого крестьянства. Такие решения показались тогда крайними даже Августу Бебелю, который в письме к Виктору Адлеру выразил свою точку зрения следующим образом: «Бреславльские резолюции затягивают наши ожидания по меньшей мере еще на десять лет, но зато мы спасли принципы» (V. Adler. Briefwechsel mit August Bebel und Karl Kautsky. Wien, 1954, S. 194). На пленарных заседаниях СДПГ представители Баварии, Бадена, Гессена и – в 1908 году – Вюртемберга подверглись резкой критике за то, что голосовали за земельные бюджеты. В Бадене возникло нечто вроде коалиции социал‑демократов и национал‑либералов для защиты от давления центра, при этом в Баварии и Гессене удалось добиться известных успехов в политическом и социальном планах. Из‑за этого, по мнению Бебеля, не стоило отступать от принципов («конечной цели»). После поражения на выборах 66 делегатов от Южной Германии приняли резолюцию, в которой потребовали автономии для региональных организаций в вопросах тактики по отношению ко всей партии и ее руководству,

41 Э. Бернштейн. Проблемы социализма и задачи социализма, с. 104. Аналогичного мнения придерживается и Пауль Кампфмайер. Он еще добавляет положение, согласно которому даже утрата собственных средств производства очень часто связана с улучшением личного благосостояния: «Потеря средств производства не синонимична полному отсутствию собственности; из‑за этой потери рабочие не всегда становятся социалистами. Напротив, когда в Англии процент лиц, владевших собственными средствами производства, был чрезвычайно высок по сравнению с настоящим временем, ей были свойственны в гораздо большей степени революционные и социалистические настроения… Пролетарский социализм распространяется отнюдь не пропорционально уменьшению числа лиц, имеющих собственные средства производства» (Paul Kampffmeyer. Historisches und Theoretisches zur sozialdemokratischen Revisionsbewegung. In: «Sozialistische Monatshefte», VI, 1902, S. 352). Оба автора путают марксистское противопоставление собственников средств производства наемным рабочим с противопоставлением бедности богатству. Только теория империализма дала объяснение с марксистских позиций повышению уровня жизни части промышленных рабочих капиталистической метрополии.

42 Э. Бернштейн. Проблемы социализма и задачи социал‑демократии, с. 114, 115, примечания. В некоторых относительно мало известных замечаниях в «Теориях прибавочной стоимости» Маркса говорится о росте «средних слоев». «Что он [Рикардо] забывает отметить… так это – постоянное увеличение средних классов, стоящих посредине между рабочими, с одной стороны, капиталистами и земельными собственниками, с другой, – средних классов, которые во все возрастающем объеме кормятся большей частью непосредственно за счет дохода, ложатся тяжким бременем на рабочих, составляющих основу общества, и увеличивают социальную устойчивость и силу верхних десяти тысяч» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. II, с. 636). «Иначе думает „глубокий мыслитель“ Мальтус. В лучшем случае он надеется на то, что численность среднего класса будет возрастать, а пролетариат (работающий пролетариат) будет составлять относительно все уменьшающуюся часть всего населения (хотя он и возрастает абсолютно). Сам Мальтус считает эту свою надежду более или менее утопической. Но таков и в самом деле ход развития буржуазного общества» (там же, т. 26, ч. III, с. 58 – 59).

Однако Маркс не ответил на вопрос о том, какое значение имеет рост этих средних слоев для революционного преобразования капиталистического общества.

43 См.: E. David. Sozialismus und Landwirtschaft. 1903. Подобно Бернштейну, Давид стремится с помощью статистических данных доказать, что никакого обнищания и поляризации в сельском хозяйстве нет, что имеет место скорее укрепление среднего хозяйства. В то время как число мелких хозяйств (менее 5 га земли) с 1882 по 1895 год выросло на 3,5%, а средних (от 5 до 20 га) на 8%, число крупных хозяйств, имеющих более 100 га земли, увеличилось лишь на 0,33%.

44 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 24, с. 191, 208.

45 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, с. 32.

46 См.: Э. Бернштейн. Проблемы социализма и задачи социал‑демократии, с. 142.

47 Там же, с. 152, 153.

48 Э. Бернштейн. Проблемы социализма и задачи социал‑демократии, с. 160.

49 Э. Бернштейн. Проблемы социализма… с. 163 – 164.

50 Э. Бернштейн. Проблемы социализма…, с. 185 – 186.

51 Там же, с. 244 – 252.

52 Там же, с. 255 – 257.

53 Бернштейн главным образом считает возможным, что организованные в профсоюзы рабочие способствуют росту потребительской способности наемных рабочих – за счет прибылей – и что при этом смягчаются основные противоречия капиталистического производства. Параллельная и прогрессивная демократизация экономики через участие рабочих в управлении предприятием является, по его мнению, важным шагом в направлении демократического социализма.

54 Э. Бернштейн. Проблемы социализма и задачи социал‑демократии, с. 194.

55 L. Colletti. Bernstein il marxismo della seconda Internazionale. – In: «Ideologia e societa». Bari, 1975, p. 139. Каутский считает, что труд в условиях промышленного капитализма – необходимый источник социалистического сознания и партийной дисциплины; кооперация и равенство условий труда развивают у рабочих «приятную и добровольную дисциплину, которая является предпосылкой коллективного социалистического производства, а также успешной борьбы пролетариата против эксплуатации в условиях капиталистического производства» (K. Kautsky. Il programma di Erfurt, p. 159). «Чем дольше существует капиталистическое производство, тем сильнее пролетарская солидарность, тем более глубоко она укореняется в пролетариате, тем больше становится его основной чертой» (ibid., p. 160). «Искоренить классовое сознание пролетариата, если оно пустило корни, почти невозможно. Какое бы давление ни оказывали угнетающие тенденции капиталистического производства, они в состоянии подавить рабочих лишь экономически, но не морально» (ibid., р. 163). «[В рабочем классе] все более укрепляется чувство товарищеского единения, типичное для пролетариата, занятого на крупных предприятиях, коллективной дисциплины, враждебности капиталу; в его рядах все шире растет неистребимое стремление к знанию, характерное для пролетариата» (ibid., p. 162). «Мы уже не раз указывали, как благодаря машине у пролетариата… возникла теоретическая позиция, предрасположение к постановке больших задач и целей, выходящих за рамки настоящего момента» (ibid., p. 181 – 182). Восхищению результатами воспитания дисциплины в условиях предприятия – которое разделял Ленин – уже Роза Люксембург противопоставила возражение, которое состоит в том, что не следует смешивать порядок, навязанный капитализмом силой, с добровольной дисциплиной революционеров.

56 Ibid., p. 143.

57 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, с. 41.

58 «…социал‑демократия нуждается в Канте, который бы раз навсегда с свойственной ему проницательностью высказал суждение по поводу этого учения, который бы указал, где материализм составляет в нем наивысшую и потому всего легче вводящую в заблуждение идеологию, и который бы объяснил, что отрицание идеала, а также возведение материальных сил в степень всемогущих факторов развития есть самообман, каждый раз замечаемый даже теми, кто его проповедует» (Э. Бернштейн. Проблемы социализма и задачи социал‑демократии, с. 357 – 358).

59 См.: Allerhand Werttheoretisches, В. III: Vom Wesen und Wert des Wertbegriffs.

60 См. официальное осуждение [ревизионизма] на Дрезденском съезде СДПГ в 1903 году: «Съезд самым категорическим образом осуждает ревизионистские намерения изменить нашу проверенную на опыте и всепобеждающую тактику, основанную на классовой борьбе, подменив завоевание политической власти в результате победы над нашими врагами расплывчатой политикой, проводимой в условиях существующего порядка вещей. Последствием так называемой ревизионистской тактики явилось бы то, что вместо партии, ставящей целью скорейшее преобразование существующего буржуазного порядка в социалистический – который будет революционным в лучшем смысле этого слова, – появилась бы партия, которая удовлетворилась бы реформой буржуазного общества» (Protocollo del Congresso di Dresda. Berlin, 1903, p. 418 sgg.). Принципиальной критике с социал‑демократической точки зрения взгляды Бернштейна были подвергнуты в двух работах: автором одной из них являлся К. Каутский («Bernstein und das sozialdemokratische Programm. Eine Anti‑kritik». Stuttgart, 1899). Эта книга вышла также на французском и итальянском (в переводе Биссолати), на русском и др. языках. Другая принадлежала Розе Люксембург («Sozialreform oder Revolution?», Leipzig, 1899; ее итальянский перевод см. в: R. Luxemburg. Scritti scelti. Torino, 1976).

61 См.: Georges Sorel. Reflexions sur la violence. Paris, 1908 (итальянский перевод: «Considerazioni sulla violenza». Bari, 1974, p. 287): «Ясно, что Бернштейн был тысячу раз прав, когда не хотел допускать существования революционной видимости, противоречащей партийной мысли. Он… не видел… иного средства для того, чтобы удержать социализм на реальной почве, кроме как исключив все, что было лживого в революционной программе, в которую вожди более не верили. Каутский же, напротив, хотел сохранить покров, скрывавший от глаз рабочих истинную деятельность социалистической партии. Поэтому он пользовался успехом у политиканов, но более чем кто‑либо способствовал обострению в Германии кризиса социализма».

62 Это происходило на международном конгрессе Интернационала в Амстердаме в 1904 году.

63 A. Rosenberg. Storia della Republica di Weimar. Firenze, 1972, p. 13.

64 См.: G. Lukacs. Geschichte und Klassenbewusstsein. Berlin, 1923; К. Korsch. Die materialistische Geschichtsauffassung und andere Schriften. Frankfurt am Main, 1971; «Karl Marx, 1936». Frankfurt am Main, 1967; Lucio Colletti. Introduzione a Socialismo e socialdemocrazia. Ban, 1968.

65 См.: Korsch. Die materialistische Geschichtsauffassung, S. 126.

66 Kampffmeyer. Historisches und Theoretisches, S. 347 – 348.

67 Ibid., S. 350.

68 R. Luxemburg. Scritti scelti, a cura di L. Amodio. Torino, 1976, p. 65.

69 Ibid., p. 150 – 151.

70 Ibid., p. 69.

71 Ibid., p. 82 – 83.

72 Ibid., p. 119.

73 Ibid., p. 120.

74 R. Luxemburg. Scritti scelti, p. 86 – 87.

75 Ibid., p. 89.

76 Ibid., p. 91 – 92.

77 Ibid., p. 124 – 125.

78 R. Luxemburg. Scritti scelti, p. 127 – 128

79 Ibid., p. 133.

80 A. Pannekoek. Massenaktion und Revolution. – In: «Neue Zeit». XXX, 1912.

Массимо Л. Сальвадори.

КАУТСКИЙ МЕЖДУ ОРТОДОКСИЕЙ И РЕВИЗИОНИЗМОМ

1. Марксизм и дарвинизм

2. Историческое знание как оружие революции

3. Идеологическая борьба Каутского в период от 80‑х годов и до полемики против ревизионизма

4. Путь к власти

5. Стратегия на изматывание и ультраимпериализм

6. «Нет социализма без демократии». Каутский после 1914 года

Не так‑то легко вставить фигуру Каутского в рамки истории марксизма. Трудности начинаются сразу же, стоит только сопоставить многочисленные интерпретации той роли, которую Каутский как теоретик сыграл в марксизме, интерпретации самые крайние и взаимоисключающие. Если употребить термин «значение» в «нейтральном» смысле, то никто не отрицает роли Каутского в истории марксизма после смерти Маркса и особенно Энгельса. Несомненно, Каутский занимает в истории марксизма внушительное место. В этом отношении значение Каутского нельзя ни поставить под сомнение, ни оспорить. Без Каутского невозможна история марксизма в период II Интернационала. Проблема состоит в том, как оценить его роль в этот период. Именно в этой связи интерпретации роли Каутского различаются. Схематично, я думаю, можно привести следующие «типы» оценок: 1) кое‑кто полагал, что Каутский был преимущественно продолжателем дела Маркса и Энгельса в течение всей своей деятельности как теоретика и ученого; 2) были и такие, как Ленин, кто считал его «учителем марксизма» в течение некоторого периода, то есть до тех пор, пока он не предал самого марксизма; 3) по мнению сначала Розы Люксембург, а потом Меринга, Каутский до конца изучил теорию Маркса, но не стремился понять связь между теорией и революционной практикой и поэтому свел марксизм к «филистерскому» доктринерству; 4) творчество Каутского определялось – это делал, например, Карл Корш – как самое настоящее искажение «духа» марксизма вследствие изначального непонимания Каутским Марксовых «категорий» и их диалектической гегелевской матрицы; 5) наконец, немецкие ревизионисты в ходе полемики, имевшей место в конце XIX века по поводу связи марксистской теории с общественным развитием, обвиняли Каутского в том, что он превратился в верховного жреца доктрины, сводимой к ложному сознанию о реальности и способной быть лишь идеологией, то есть не наукой о реальности. Из этих основных интерпретаций, связанных своей матрицей с политической борьбой, главным образом и исходили ученые разных направлений, которые ведут свои исследования уже десятки лет и которые зачастую запутывают и искажают указанные интерпретации.

За этим многообразием позиций – в большой и даже превалирующей степени – стоит вполне понятная (хотя ее и не обязательно разделять) забота многих поколений марксистов, считавших, что их основная и первоочередная задача – «продолжить» Маркса. Они были убеждены, что это не только возможно сделать, но и что их понимание марксизма может стать чем‑то вроде мерила для других марксистов, которые (соглашаясь или не соглашаясь с ним) будут с его помощью проверять свое понимание Маркса.

Однако ученый, который намерен заняться историческим анализом марксизма, находится перед необходимостью решить совсем иную предварительную задачу. Ведь его позиция предопределена тем, что исторически марксизм после Маркса не продолжался как единая теория, а разделился на «марксизмы». В настоящее время перед историком не стоит и не может стоять задача воссоздания подлинного, единого представления о марксизме, которому отдавалось бы предпочтение и благодаря которому проводились бы исследования, идеологически «правильные», с его [историка] точки зрения. Историк должен лишь объяснить, какова была историческая динамика, предшествовавшая генезису и развитию того или иного «марксизма». Если применить к Каутскому подобную методологию, то станет ясно, что главное не в том, чтобы постоянно сравнивать Каутского и Маркса, а, скорее, наоборот, понять суть и исторические причины, по которым Каутский дал определенную интерпретацию марксизма в связи со специфическими историческими условиями.

По этому поводу надо заметить, что сам Каутский, с одной стороны, гордившийся тем, что он жил и хотел бы умереть «непоколебимым марксистом» [1], с другой – уже в преклонном возрасте – в своих воспоминаниях отвергал (и это показательно) характеристику собственного марксизма как ортодоксального и схоластического. Это означает, что он понимал специфичность своего пути к марксизму и отстаивал его значимость:

«Меня хотели изобразить „ортодоксальным марксистом“, человеком, который в отличие от свободомыслящих клянется словом учителя и ничего другого слышать не желает… Тот, кто следил за делом всей моей жизни, поймет, насколько смешон этот упрек. Ведь сразу же становится ясно, что совершенно невозможно клясться каждым словом учителя, когда понимаешь, что его слова нередко противоречат друг другу. Марксизм появился на свет не как догма, раз и навсегда установленная, но как концепция, которая вытекает из наблюдения за реальностью и развивается благодаря методам наблюдения. Со времени „Манифеста Коммунистической партии“ (1847) до последней статьи Энгельса (1895) учение наших учителей претерпело множество изменений. Уже одно это исключает всякую ортодоксию. И подобная ортодоксия ни в коем случае не была возможна после их смерти, поскольку в мире возникло множество проблем, о которых Маркс и Энгельс не могли иметь и понятия и которые мы должны были решить своими силами».

В этих словах Каутского содержится указание на то, что прочная основа марксизма заключается в методе и постоянных поисках единого представления о реальности. Действительно, в течение своей деятельности он неоднократно говорил о том, что именно «метод», то есть постоянный, жизненный и прочный элемент исследования, а не «результаты», то есть элементы, исторически обусловленные и преходящие, – вот душа марксизма. Таким образом, «его» марксизм должен был явиться историческим итогом соединения метода и результатов, полученных в ходе исследования.

«Мой марксизм, – писал Каутский, – никогда не был ортодоксальным. По многим утверждениям Маркса и Энгельса у меня имелись критические замечания. Но я всегда стремился достичь логического единства. Я всегда был врагом какого бы то ни было эклектизма, который, сказать по правде, намного удобнее целостного мышления» [3].

1. Марксизм и дарвинизм

«Я не принадлежу к „людям действия“», – писал Каутский в своей автобиографии, когда уже был очень стар. В этой книге он описал свой путь с детства до образования «Нойе цайт». Если Каутский и не был человеком действия, говорилось там, то все же целью его жизни, жизни ученого‑марксиста, было одно – способствовать изменению мира и служить «правде» [4]. Действительно, в этих словах мы обнаруживаем то, что всегда являлось основным призванием Каутского: пропаганда социализма во имя политических действий пролетариата, проводимая с помощью интеллектуальной критики.

Каутский родился в Праге 16 октября 1854 года. Его мать была австрийской актрисой и писательницей, а отец – чешским художником. Первым, кто оказал значительное духовное влияние на Каутского, был его учитель Адольф Хлумский. Под его влиянием Каутский проникся идеями чешского национализма, преисполненного духом нетерпимости к австрийской политике и восхищения теологическим бунтарством гуситов. Его обращение в социализм произошло как на этической, так и на политической основе. По словам самого Каутского, охваченный беспокойством о судьбе угнетенных, он был воодушевлен желанием освободить их. Это беспокойство является «исходной точкой всякого социалистического устремления и социалистической теории». В романе Жорж Санд «Грех господина Антуана» («самом социалистическом», по его мнению, романе) Каутский, исполненный таким воодушевлением, нашел источник вдохновения и повод для размышлений. Но событием, сыгравшим главную роль в его политическом сознании, явилась Парижская коммуна. Она сделала из него убежденного интернационалиста и положила конец его «демократическому национализму».

В Венском университете Каутский занялся изучением истории и естественных наук, и, таким образом, наметились две линии, по которым в дальнейшем и шла его интеллектуальная деятельность. Если 1871 год был годом Парижской коммуны, то он же стал и годом выхода в свет дарвиновского «Происхождения человека». На Каутского Дарвин оказал определяющее и неизгладимое влияние. В 1875 году он стал членом социал‑демократической партии Австрии. В 1880 году, не найдя в Австрии достаточных возможностей для применения своих способностей, он переезжает в Цюрих по приглашению богатого еврея, социалиста Карла Хохберга, публицистическая деятельность которого протекала в Швейцарии. Здесь между Каутским и Эдуардом Бернштейном завязалась братская дружба; Бернштейн тогда был редактором газеты «Социал‑демократ», органа немецкой социал‑демократии, в которой Каутский и стал сотрудничать.

В 1881 году Каутский, будучи уже убежденным марксистом, отправился в Лондон, чтобы встретиться там с двумя учителями, Марксом и Энгельсом. Маркс видел его очень мало, и впечатление, которое он на него произвел, было не очень благоприятным. Маркс считал, что Каутский – человек посредственный, работящий, но склонный к филистерству.

Каутский утверждает, что «Капитал» он прочел где‑то в конце 1875 года, но по‑настоящему понял его лишь впоследствии. Истинное же обращение в марксизм произошло благодаря чтению «Анти‑Дюринга» Энгельса (1877 – 1878), о чем он сказал так: чтение этой книги «способствовало пониманию марксистских доктрин больше, чем то, что смогли сделать все краткие и аподиктические сентенции Маркса о том, как надо понимать тот или иной вопрос» [5]. Отсюда нетрудно понять, до какой степени он был увлечен систематичностью и энциклопедизмом Энгельсова анализа.

В начале 80‑х годов Каутский был одним из самых видных молодых представителей интеллигенции в рядах социал‑демократии, ближайшим сотрудником и протеже Энгельса. В 1883 году, после смерти Маркса, Каутский стал редактором «Нойе цайт», нового теоретического органа немецкой социал‑демократии, который в период II Интернационала превратился в авторитетнейшую теоретическую трибуну международного социализма. Каутский ставил своей целью «распространение знаний, такое просвещение рабочих, чтобы оно в любой момент оказывалось в соответствии с наукой» [6]. О том, чего Каутский как пропагандист и истолкователь марксизма достиг со времени основания «Нойе цайт» до 1914 года, мы можем судить по словам Георга Гаупта: «Авторство понятий „марксист“ и „марксизм“ в том смысле, как они приняты в наших словарях, восходит к Каутскому» [7]. Действительно, Каутский как теоретик марксизма приобрел огромный авторитет среди немецкой социал‑демократии и в международном социалистическом движении, поскольку он, с одной стороны, был систематиком марксизма, а с другой – выступил исследователем, способным продолжать и расширять дело основоположников этого учения [8]. Но чтó, собственно, понимал под «марксизмом» Каутский в то время, когда он начинал свою деятельность в качестве его пропагандиста и систематика?

После смерти Маркса Энгельс, восхваляя деятельность своего друга, не смог найти лучших слов, чем следующие: «Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории» [9]. Итак, Каутский интеллектуально сформировался, именно осуществляя синтез дарвинизма и марксизма, он рассматривал дарвинизм как основу перехода к марксизму, который в конечном счете окончательно вобрал в себя дарвинизм, первое из этих двух течений. Общее между ними, согласно Каутскому, – это то, что обе теории были эволюционными. Он писал, что Дарвин дал нам орудие для того, чтобы окончательно покончить с любой спиритуалистской и идеалистической концепцией и обосновать материализм не статичный и абстрактный, а способный объяснить структуру реальности как организма, как результат развития и открытый для развития в ходе постоянной эволюции. В годы своего домарксистского формирования Каутский был воодушевлен поисками последовательной «монистической» концепции мира. При разработке этой концепции он подвергся решающему влиянию Геккеля. А в концепции «революции духа» Бокля он нашел основную отправную точку для своих педагогически‑идеологических устремлений. В области экономической и социальной теории больше всего на него повлияли Дж. Стюарт Милль, Смит и Рикардо, но особенно Альберт Ланге, автор книги «Рабочий вопрос». Под влиянием Ланге он написал свою первую книгу, посвященную вопросу о влиянии увеличения населения на прогресс общества [10], в которой анализировал соотношение между демографическим ростом, социальным вопросом и социализмом – в перспективе критической дискуссии с мальтузианством, к которому марксизм в основном относился отрицательно, несмотря на утверждение, что Маркс заложил «краеугольный камень современного научного социализма» [11]. Каутский отрицал консервативные стороны мальтузианства, но принимал его проблематику и делал вывод: для того чтобы достичь «счастья и здоровья для человечества», недостаточно лишь ограничить рост населения, хотя в то же время нельзя и обойтись без ограничений в этом смысле [12].

Под влиянием Геккеля и Бюхнера Каутский стал материалистом‑атеистом, материалистом «без знания диалектики» [13]. Действительно, даже когда он обрел в марксизме точку опоры и теорию, он достиг этого без знания диалектики и без Гегеля. А диалектика вплоть до конца его творческой деятельности так и осталась для него навсегда чем‑то чуждым и в конечном счете второстепенным [14].

Мы уже говорили о том, что дарвинизм стал для Каутского отправной точкой, от которой он пришел к марксизму. Встреча с Дарвином принесла ему не только новую концепцию природы и ее эволюции, но в определенной степени и новые понятия об обществе. Дарвиновская «теория социальных инстинктов» оказала на Каутского большое влияние и стала лейтмотивом его теории. «Борьба за существование», – учил Дарвин, – это борьба отдельных видов с природой, но не борьба отдельных особей вида между собой, поскольку внутри самого вида развивается инстинкт солидарности. Таким образом, легко и даже естественно то, что Каутский превратил «межвидовую борьбу» в «борьбу между классами» и «внутривидовую солидарность» в «классовую солидарность». Еще до того как Каутский подошел к марксизму, освобождение угнетенных классов стало для него проблемой усиления «классовых социальных инстинктов» и их воспитания под контролем и руководством интеллекта. Теория социальных инстинктов представляла собой для него как бы окончательное опровержение любой морали, как религиозной, так и кантианской. Поэтому легко понять вывод Каутского в одной из работ 1876 года:

«Борьба пролетариата за существование может вестись лишь с помощью организаций, которые усиливают его коммунистические инстинкты… опыт учит нас: все индивидуальные средства рабочего класса оказывались непригодными, в то время как все средства, усиливающие коммунистические инстинкты, нерушимы» [15].

Еще в 1883 году на страницах «Нойе цайт» Каутский, следуя тому же ходу мысли, не только подтверждал значение теории «социальных инстинктов» в жизни человека, но и утверждал, что эволюционная теория Дарвина – основной ключ для понимания как естественных наук, так и «духовной жизни человека» и что она проливает «новый свет на доктрины политической экономии и даже на законы нашей морали» [16].

Каутский пришел к Марксу, не «преодолев» дарвинизм, а интегрируя дарвинизм в марксизм. Знание трудов Маркса послужило для теоретика социал‑демократии в том смысле, что он понял и углубил такие аспекты, которые учение Дарвина не могло объяснить: «технику, создание искусственных органов» [17]. Кроме того, марксизм дал ему ключ для понимания социально и экономически организованных действий людей в связи с техническим развитием общества. Если Дарвин помог ему понять эволюцию природы и поместить в нее человека, то Маркс помог поместить человека в историческом и социально‑экономическом временном контексте. Ни одно из произведений Каутского так ясно и органично с понятийной точки зрения не свидетельствует об интеграции дарвинизма в марксизм, как знаменитая книга Каутского «Этика и материалистическое понимание истории» (1906). Итак, марксизм, по его мнению, был самой подходящей исторической теорией, теорией, которая в основном могла объяснить историю человека, начиная с того момента, когда он пришел к «производству средств производства», с которого начался «переход человека‑животного к человеку» и началась собственно история человечества [18].

Заслугой Маркса, по словам Каутского, явилось в основном то, что он дал нам в руки орудие для научного прочтения социальной истории, всегда научно доказывал исторически необходимый смысл истории и в итоге подвел научную основу под социалистическую политику и под отношение «прошлое – настоящее – будущее». Благодаря своей исторической концепции, писал Каутский в 1886 году (выражая свою точку зрения и интерпретацию, которых он впоследствии будет постоянно придерживаться),

«Маркс осуществил соединение социализма с рабочим движением, поскольку он доказал, что целью социализма не является ни нечто произвольное, ни некий „вечный“ принцип… Однако цель социализма достигается обязательно благодаря развитию способа производства и классовой борьбе и может быть познана лишь при помощи изучения способа производства, его результатов и его генезиса».

В тесной связи с этим представлением о материалистической концепции истории определялась и задача социалистических партий: дать направление практическому движению на научной и скоординированной основе, то есть, с одной стороны, оберегая его от противоречий эмпиризма, от оппортунистического приспособления к повседневности, а с другой – от волюнтаристского субъективизма.

«К тому же справедливо то, что цель рабочего движения не является произвольной, а предопределена специфическими условиями. Но ясно, что для продвижения рабочего движения и для способа достижения собственной цели не одно и то же, будет ли оно ясно представлять эту цель и постоянно ее добиваться или же позволит отвлечь себя возникающими ситуациями и изменит направление в зависимости от конъюнктурных требований. На этой основе должны формироваться задачи социалистических партий. Они не могут ни создавать рабочего движения, ни предписывать ему его целей».

Задача партий есть признание этой цели и выбор соответствующего направления для ее достижения [19].

Итак, для Каутского марксизм как орудие познания социальной истории и направление практического движения к социализму представляет собой теорию, с одной стороны, дополняющую дарвинизм, а с другой – объясняющую то, чего дарвинизм объяснить не мог. Поэтому Каутский считал необходимым отстоять самостоятельность марксизма по отношению к тем, кто незаслуженно придавал дарвинизму слишком широкое значение, превращая его в философию на службе политически консервативных понятий, философию, оправдывающую увековечение борьбы за существование, примата слабого над сильным, высших классов над низшими, развитых народов над менее развитыми. Таким образом, марксизм представлялся как открыватель законов цивилизации, ведущих к социальному равенству, и как самостоятельная наука о человеческом обществе и путях его развития [20].

В своей работе о материалистическом понимании истории, написанной в последние годы жизни, Каутский попытался суммировать попытки создания «энциклопедии» марксизма и четко поставить основную задачу современного исследователя общества. Сам Каутский следовал этой задаче в течение всей своей длительной и плодотворной деятельности ученого‑марксиста: выявить законы, регулирующие развитие общества, знание которых дает возможность наиболее эффективно организовать его практическую деятельность. «Иррациональное» – это как раз и теоретическое незнание законов, и практическая неспособность их применения. Непреходящим достижением исторического материализма в отличие от естественных наук явилось его превращение в специфическую и самостоятельную науку об обществе. Эти науки могли в каких‑то моментах совпадать, пересекаться и приходить к общим выводам, имеющим одинаковое значение как для науки об обществе, так и для естественных наук.

«Законы общественного развития, – писал Каутский, – могут быть открыты лишь благодаря изучению общества, законы развития природы – благодаря изучению природы. Но если в ходе изучения общества открываются законы, совпадающие с законами природы, мы должны с удовлетворением констатировать это совпадение и считать его подтверждением этих законов в обеих областях. Это важно для соотношения материалистического понимания истории и учения о развитии живых существ в условиях изменяющейся окружающей среды» [21].

Деятельность Каутского как марксиста проходила в трех направлениях: исторические исследования, исследования проблем экономики и современного общества, участие в партийной борьбе в качестве идеолога. Огромный авторитет, который Каутский приобрел в среде немецкой социал‑демократии и в рабочем движении, основывался именно на том факте, что он в большей степени, нежели другие представители марксизма, выступал тем, кто органически и полно олицетворял «тип» ученого‑политика на службе пролетариата, какой до него воплощали Маркс и Энгельс. Именно благодаря этому Каутский стал играть роль «учителя марксизма».

2. Историческое знание как оружие революции

Крайне нелегко, почти невозможно отделить деятельность Каутского‑«историка» от его деятельности исследователя социально‑экономических отношений и идеолога, поскольку, восприняв сначала дарвинизм, а затем марксизм, он неизменно говорил об эволюции как истории, о практической деятельности как продукте исторического развития, об идеологии как исторически обусловленной системе с определенной направленностью. Во всяком случае, в этих единых методологических рамках Каутский написал несколько работ, посвященных собственно историческим исследованиям. Они получили широкое распространение и пользовались большой популярностью. Назовем их здесь прежде всего для того, чтобы еще сильнее подчеркнуть их очевидную связь с идеологическими моментами. В таких работах, как «Томас Мор и его Утопия» (1888), «Классовые противоречия 1789 года. К столетию великой революции» (1889), «Предшественники новейшего социализма» (1895), «Происхождение христианства. Историческое исследование» (1908), Каутский ставил своей целью ответить на вопрос, который в 1884 г. он изложил следующим образом:

«Мы изучаем прошлое не для того, чтобы пофантазировать наподобие Руссо о возврате к природе, а с целью получить от прошлого уверенность в том, что наши усилия – не утопия, а вытекают как из общечеловеческой природы, так и из исторического развития» [22].

В своих чисто исторических трудах Каутский ставил в основном три цели: 1) показать, что изучение истории необходимо для того, чтобы напомнить пролетариату о его прошлом с его же точки зрения; 2) показать, что только историческая память может сформировать политическое сознание, то есть сознание того, что его [пролетариата] действия не являются чем‑то произвольным; 3) бороться против «вульгарного марксизма», который рассматривает прошлое и настоящее упрощенно, в концептуальном плане выражает основные понятия марксизма и его лозунги примитивно, подгоняя их под абстрактные и вневременные категории.

Суть «вульгарного» марксизма, писал Каутский, в утверждении, что благодаря деятельности Маркса и Энгельса концептуальная система марксизма уже оформилась и речь идет лишь о том, чтобы применить ее на практике. Но основное в марксизме – его метод исследования, метод, который должен постоянно проходить практическую проверку в ходе новых специфических исследований. В предисловии к монографии, посвященной «Утопии» Томаса Мора, Каутский подчеркивал, что его цель – показать на конкретном примере применение этого марксистского «метода исследования во всей его полноте», с тем чтобы подойти к «новой проблематике, достойной исследования» [23]. При повторном издании (1908) своей работы 1889 года, посвященной классовым противоречиям Французской революции, он утверждал, что в своем труде он стремился нанести удар тем, кто сводил «марксизм к простой формуле и постоянной схеме» и считал, что они располагают «ключом к любой премудрости», и с помощью специальных исследований показать, до какой степени запутаны и сложны социальные отношения [24]. Само собой разумеется, для Каутского цель исторического исследования заключалась в неразрывной связи с практической целью – способствовать формированию социалистического сознания. Историк‑марксист с помощью специфических исследований должен пытаться выявить все элементы, способствующие пониманию основных причин исторического развития:

«Задача науки – выявить в многообразии „богатого исторического наследства“ общее существенное и благодаря этому найти путеводную нить, следуя которой можно разобраться в лабиринте реальности» [25].

Отсюда возможность соединить историческую науку и политическое сознание пролетариата:

«Для того чтобы подвести пролетариат к историческому знанию, к самосознанию и политической зрелости, к мышлению с широкими перспективами, необходимо изучать исторический процесс с точки зрения материалистического понимания истории. Поэтому для нас, людей, далеких от того, чтобы представлять себе историю неким антикварным курьезом, изучение прошлого превращается в довольно мощное орудие современной борьбы в целях ускорения достижения лучшего будущего» [26].

Здесь нет возможности проанализировать особенности исторических трудов Каутского. Однако после того как мы объяснили политические задачи историографической деятельности Каутского, полезно отметить один из результатов его исследований, особенно в области исторического воссоздания идеи о «предшественниках социализма», то есть идеи о соотношении между интеллигенцией и низшими классами, которое в идеолого‑политическом аспекте он определял как соотношение между теми, кто благодаря своему социальному и культурному положению в состоянии выработать осознанное представление о смысле истории, и теми, кто, таким образом, ставит перед собой задачу передать это «сознание» трудящимся массам «извне». Хотя Каутский боролся против всякого рода идеалистических концепций и подчеркивал зависимость идей от экономических условий, он тем не менее высоко ставил тех интеллигентов, которые, находясь в этой зависимости, обладали способностью предвосхитить анализ благоприятных условий для возникновения новой эпохи. В основном, писал он, «ясно, что идеи формируются до того, как они могут повлиять на массы» [27]. Поэтому, в частности, интеллигент, связанный с массами, считает своей задачей поставить свое сознание, сознание, так сказать, предвосхищающее события, на службу пролетариату. Утопический коммунизм был историческим доказательством существования подобного «предвосхищающего сознания». Отсюда, в частности, вытекала роль интеллигенции, которая, с одной стороны, благодаря своему социальному положению могла пользоваться благами высшего образования, а с другой – из гуманных чувств и из‑за характера выводов, сделанных в социальном плане, – была вынуждена порвать отношения с привилегированными классами. Эту точку зрения Каутский блестяще изложил в 1895 году во вступлении к работе, посвященной предшественникам социализма:

«Современная и международная социал‑демократия имеет два исторических корня. Они уходят в одну почву: это строй, который зиждется на экономике и собственности. Они имеют одну и ту же цель – прекращение невыразимых страданий, которые наше общество заставляет переносить многих и многих своих членов, в особенности самых слабых из них, неимущих, прекращение этих страданий посредством отмены этого экономического строя и собственности. Но оба они по сути своей резко отличаются друг от друга.

Первый из этих корней – утопический коммунизм. Он возник в среде высших классов; представители этого утопизма принадлежат к высшему культурному слою общества. Второй корень – уравнительный коммунизм. Он развивается в низших классах общества, среди тех, кто вплоть до последних десятилетий даже с точки зрения духовного развития принадлежал к самым отсталым слоям общества. Утопизм возник благодаря прозорливости людей высокой культуры, поднявшихся над специфическими интересами того класса, выходцами из которого они являлись. Уравнительный коммунизм груб и примитивен. Он был создан вовсе не благодаря социальным представлениям и не благодаря бескорыстным мыслям и чувствам, а был вызван к жизни насущными материальными нуждами, борьбой за классовые интересы» [28].

В годовщину двадцатипятилетия со дня смерти Маркса, размышляя над историческим значением его деятельности, Каутский отмечал именно тот факт, что Маркс дал рабочему движению научную основу для ориентации его действий, которая, как и в случае с утопическим коммунизмом, оформилась в высших слоях общества. «Социализм мог возникнуть сначала только в буржуазных кругах», и, подчеркивал он далее, если верно, что «пролетариат может освободиться лишь с помощью собственных сил», так же верно и то, что цели его борьбы могли быть поставлены лишь теорией, внесенной в пролетарскую среду культурой извне, поскольку «стихийность» не в состоянии ни поставить саму цель, ни указать рациональной связи со средствами ее достижения. Организация есть средоточие, в котором теория соединяется с рабочим движением и в котором это последнее может освободиться от идеологического влияния других классов.

«Таким образом, социальная наука пролетариата, социализм, служит следующему: сделать возможным рациональное применение сил для достижения цели при максимальном расширении самих этих сил… Его [пролетариата] основное оружие – это сгруппирование его масс в мощные независимые организации, свободные от какого бы то ни было буржуазного влияния. А этого невозможно достичь без социалистической теории, которая одна лишь в состоянии выявить общие интересы пролетариата перед лицом неорганизованного множества различных его слоев… Подобную задачу не сможет решить рабочее движение, полагающееся на стихийность и не вооруженное теорией» [29].

Переходя от Каутского – историка‑социалиста и историка социализма к Каутскому – исследователю современной экономики и экономической мысли Маркса, необходимо сразу же сказать, что роль его яснее всего видна и понятна в контексте исторического развития социал‑демократии. В дальнейшем мы и постараемся это показать. Но, нам кажется, необходимо указать еще на один из самых удачных трудов Каутского – популяризатора марксизма. Мы имеем в виду его книгу «Экономическое учение Карла Маркса», которая неоднократно переиздавалась после 1887 года и была переведена на 18 языков. Цель, которую ставил перед собой Каутский – а надо сказать, что некоторые части этого труда были написаны в соавторстве с Бернштейном, – была двоякой: дать популярное изложение «Капитала» Маркса и, главное, приобщить к пониманию его метода, метода исторического анализа, как нового орудия понимания исторического характера капитализма в противовес абстрактному – а проще, неисторическому – анализу, следовательно, идеологически направленному на доказательство «вечности» капитализма. «По своей сути „Капитал“ – это исторический труд», и смысл Марксова исторического метода заключается в обращении к истории, для того чтобы определить генезис новой истории, исследование которого диктуется законами общественного развития. «Капитал» Маркса «в форме критики политической экономии создает новую историческую и экономическую систему» [30]. Почти сорок лет спустя во введении к французскому переводу «Капитала» Каутский, продолжая свою мысль, указывал на значение этого труда по двум основным пунктам: 1) анализируя капиталистическое производство, Маркс отметил в нем «тенденции, которые после преодоления капиталистической формы производства приведут к более высокой общественной формации»; 2) Маркс «капитально обновил историческую науку», заполнив «пропасть, существовавшую между естественными науками и науками гуманитарными» [31].

3. Идеологическая борьба Каутского в период от 80‑х годов и до полемики против ревизионизма

Можно утверждать, что вся идеологическая борьба, которую вел Каутский с начала 80‑х годов и непосредственно до лет, предшествующих началу первой мировой войны, была подчинена основной проблеме: определить сроки и условия перехода от капитализма к социализму, поскольку этот переход стал «исторической необходимостью» социальной эволюции. Рядом с этой проблемой и в неразрывной связи с ней стояла другая: гарантия идеологического развития партии, главного действующего лица истории, повивальной бабки нового социального порядка. В течение 30 лет Каутский не переставал вновь и вновь давить на одну и ту же клавишу, постоянно повторяя: допустить возможность того, что капитализм приведет общество к отношениям высшего порядка и равновесию, – значит лишить социализм его исторической миссии, а партию – ее политической функции.

Типичным было отношение Каутского к реформам Бисмарка начала 80‑х годов, которые, с одной стороны, создавали предпосылки для эффективного социального законодательства, направленного на «интеграцию» трудящихся в рамках существующей системы, а с другой – показывали силу уже начинавшегося в то время вмешательства государства в регулирование развития экономики. Каутский – и это было знаменательно – сравнивал бисмарковский реформизм и его «государственный социализм» с попытками Тюрго, Неккера и Калонна, то есть с запоздалыми и обреченными на провал проектами спасти общество, находящееся на грани банкротства [32].

Упадок капитализма уже считался неминуемым. В этих условиях партия выступала в роли организации, чьи члены осознавали двойную необходимость упадка старого порядка и появления нового, а также предлагали средства для того, чтобы теоретическое сознание нового превратить в революционные действия. Перед партией отдельный ее член имеет «лишь обязанности и никаких прав» [33]. Партия представляет собой нечто вроде светской церкви, где «историческая необходимость», гарантированная законами эволюции, выступает в той же роли, что и божественная благодать в кальвинистской теологии.

После отмены бисмарковских исключительных законов Каутский объяснил роль социал‑демократии как силы, призванной к постоянному развитию вплоть до проведения социальной революции. В ходе этого развития необходимо было найти лучшие условия для использования и расширения демократических свобод. Эти свободы обеспечивали возможности для активной деятельности социал‑демократии. От них уже давно отказалась буржуазия, в частности немецкая буржуазия, которая шла в одной упряжке с юнкерством, была напугана движением к социализму и верила лишь в авторитарную власть. В почти экклезиастических выражениях Каутский в своем комментарии к тексту программы немецкой социал‑демократии на Эрфуртском съезде (1891) показал исторические и политические причины «необходимости» победы социал‑демократии. (Текст программы частично был написан самим Каутским, частично – Бернштейном.) Именно Каутский, объясняя роль социал‑демократии, прибегал к церковным выражениям; он называл «борющуюся часть пролетариата» «воинствующей церковью» [34], а социализм – «благой вестью» и «новым евангелием» [35]. Анализируя тенденции экономического и социального развития, он предсказывал неминуемый приход социализма:

«Для тех, кто следит за ходом политического и экономического развития современного общества, в особенности в последнее столетие, не может быть никаких сомнений в том, что конечная победа пролетариата необходима» [36]

Следует отметить, что категория «необходимости» служила Каутскому как для утверждения неизбежности революции в историческом плане, так и для отрицания использования насилия в ходе ее подготовки. То, что исторически необходимо, в насилии не нуждается. Формы социалистического действия связаны с развитием современной демократии; социализм есть введение нового социального содержания в демократию. Он нуждается только в одном – в полной организационной и идеологической независимости (и в этом выражается его антагонистическая, революционная природа по отношению к сложившемуся порядку). В работе «Социал‑демократический катехизис» (1893) Каутский пояснял, что пролетариат прибегает к насилию не для утверждения своих социалистических целей, а для защиты – в случае необходимости – условий своего политического существования и своего наступления на капитализм, если этот последний сделает ставку на реакционную карту. В рамках демократии насилие для пролетариата бесполезно и гибельно. В то время сказать «демократия в современную эпоху» означало прежде всего «парламентарную систему».

Уже в комментарии к Эрфуртской программе Каутский нападал на утопию противопоставления парламентарной системы прямому народному законодательству, утверждая, что оно может быть интеграционным и сочлененным элементом парламентаризма, но не альтернативой этому последнему. В одной из работ 1893 г., «Парламентаризм, народное законодательство и социальная демократия», полностью пересматривая точку зрения Маркса, выраженную в трудах, посвященных Парижской коммуне, Каутский говорил об одном из основополагающих пунктов политической методологии немецкой социал‑демократии:

«В наши дни только слепой политик может утверждать, что представительная система при всеобщем голосовании может усилить господство буржуазии и что с целью разрушения этой власти необходимо в первую голову избавиться от представительной системы. Уже сейчас становится ясно, что подлинный парламентарный строй может быть как орудием пролетарской диктатуры, так и орудием буржуазии. Важнейшей задачей рабочего класса в его борьбе за политическую власть является не уничтожение представительной системы, а разрушение власти правительства над парламентом, с тем чтобы одновременно очистить пролетариату путь к этому парламенту» [37].

Совершенно ясно, что с этого момента для Каутского диктатура пролетариата стала эквивалентом использования парламента социал‑демократическим большинством в целях руководства процессом преобразования общества. Он твердо придерживался того мнения, что для осуществления этой задачи необходимо правительство, стоящее на службе одного лишь пролетариата. Сначала для данной цели пролетариат не должен допускать никаких компромиссов с другими классами: в этом смысл революционного движения, и для этого он должен сохранять и усиливать свою независимость. Необходимо добиваться реформ в борьбе с правительством, а не путем политического соглашательства какого бы то ни было характера. Существуют три предварительных условия продвижения социал‑демократии к власти: пропаганда, организация и победа на выборах. И по всем этим вопросам Каутский в первой половине 80‑х годов полемизировал с лидером баварской социал‑демократии Георгом фон Фольмаром. В центре полемики стоял вопрос об отношении к капиталистическому реформизму и социальным союзам. На утверждение Фольмара, который в рамках интересов социал‑демократии не исключал возможности поддержки «государственного социализма» (Staatssozialismus), то есть правительственного реформизма, Каутский отвечал, что это означает создать предпосылку того, что правящие классы смогут разъединить силы пролетариата. Единственное направление движения социал‑демократии – это создание союза с крестьянством и интеллигенцией при условии, что те и другие примут программу социал‑демократии.

В частности, проблема отношений между социал‑демократией и крестьянством стала для Каутского предметом систематического анализа и нашла свое высшее выражение в его работе «Аграрный вопрос» (1899). Дискуссия по вопросам стратегии по отношению к крестьянству стала для него настоящей ареной идеологической борьбы против тех, кто, подобно Фольмару, Давиду, Шенланку и Кварку, властно требовал политики поддержки мелкого и среднего крестьянства, с тем чтобы оторвать его от партии Католического центра (в особенности в Южной Германии); партия эта считала, что сельскохозяйственное производство вовсе не утрачивает своего значения. С середины 80‑х годов до конца столетия Каутский постоянно защищал свой тезис о том, что разорение мелких собственников неизбежно из‑за следствий капиталистической концентрации и что выработка социал‑демократической программы мер в поддержку крестьянства приведет к созданию мелкобуржуазного социализма, а это несовместимо с марксистской программой социал‑демократии. Кроме того, утверждал он, во всех передовых странах крестьянство постоянно теряет не только свое экономическое, но и политическое значение.

«Сельское хозяйство, находящееся в зависимости от промышленности или же связанное с промышленностью, находится наравне с самой промышленностью в стадии постоянных переворотов, непрерывно порождающих новые формы. Этот процесс революционного преобразования сельского хозяйства находится пока что в самой начальной стадии, но он быстро продвигается вперед. Защита крестьянства, попытка защитить старые формы независимого крестьянского хозяйства могут рассматриваться лишь как препятствие для этого процесса… Социал‑демократическая аграрная программа, основанная на защите мелкого крестьянства, была бы не только бесцельной, но, что еще хуже, самым серьезным образом повредила бы социал‑демократии» [38].

В борьбе между двумя основными классами – буржуазией и пролетариатом – крестьяне могут встать на «позицию нейтралитета», даже на позицию поддержки социал‑демократии в том случае, если осознают, что корни их разорения кроются в капитализме, и поймут значение возможностей, представляемых социализмом для возрождения сельского хозяйства.

Позиция Фольмара и других по аграрному вопросу явилась первым грозным признаком возникновения «ревизионизма», предвестником бури, вызванной Эдуардом Бернштейном (являвшимся в то время одним из виднейших марксистов в немецкой социал‑демократии), когда на страницах «Нойе цайт» в 1896 году он предпринял публикацию целой серии статей под общим названием «Проблемы социализма», в которых открыто требовал пересмотреть Марксов анализ капитализма. Загнанный в угол полемикой, Бернштейн впоследствии решил систематизировать свои мысли в знаменитой книге «Проблемы социализма и задачи социал‑демократии». Бернштейн обрушился на «теорию краха» капитализма, утверждая, что капитализм достиг нового равновесия и создал новые орудия контроля над анархией рынка. Он отрицал обоснованность предвидения Маркса о концентрации производства при капитализме, опровергнутой жизнеспособностью мелких и средних предприятий. На примере постоянного численного роста средних классов он подчеркивал политическое и социальное значение их жизнеспособности. Он выступал против марксистской концепции революции, которая, по его мнению, являлась обобщением прошлого исторического опыта («опыта 48 года»), и указывал на то, что в гегельянских диалектических предпосылках заложена основа абстрактной революционной метафизики. Не революция, а реформы; не изоляция пролетариата, а союз с демократическими слоями буржуазии; не теория «необходимости» социализма, а теория его «возможности» составляли предпосылки социализма и могли лечь в основу задач социал‑демократии. Наконец, уверенный в том, что социал‑демократия фактически уже является реформистской партией, Бернштейн призывал ее освободиться от пустой оболочки революционности, препятствовавшей ее дальнейшему росту.

«Влияние социал‑демократии, – утверждал Бернштейн, – было бы намного сильнее, нежели в настоящий момент, если бы она нашла в себе мужество освободиться от давно изжившей себя фразеологии и показать себя в настоящем свете, то есть социал‑демократической реформистской партией».

И, обращаясь ко всей партии, он продолжал:

«А что, собственно, в настоящий момент представляет собой социал‑демократия, если не партию, которая пытается достичь социалистического преобразования общества с помощью демократических и экономических реформ?» [39]

В рамках полемики, вспыхнувшей в среде немецкой и международной социал‑демократии вокруг положения Бернштейна, книга Каутского «Бернштейн и социал‑демократическая программа. Антикритика» стояла рядом с известной брошюрой Розы Люксембург «Социальные реформы или революция». Оба эти произведения были весомым отпором теоретическому ревизионизму. В них было систематизировано все, что до этого появилось в многочисленных выступлениях на страницах партийной печати. Всем положениям Бернштейна Каутский противопоставил свои, имеющие целью подтвердить «революционную» природу социал‑демократии, поскольку реформистская социал‑демократия была бы просто нонсенсом и представляла бы собой перерождение самой социал‑демократии в партию, находящуюся в подчинении у буржуазии. Примечательно, что Каутский никак не пытался защищать «теорию краха» капитализма в экономическом смысле. По его словам, подобная теория представляла собой результат вульгарной интерпретации учения Маркса, который отнюдь не являлся сторонником теории абсолютного обнищания пролетариата. «Крах» капитализма мог произойти и зависел лишь от социально‑политических факторов, обусловленных, естественно, капиталистической экономикой, которая, с одной стороны, основана на эксплуатации пролетариата и всегда ведет его к относительному обнищанию, против которого трудящиеся постоянно борются с помощью собственных организаций, а с другой – неспособна избежать кризисов, вызываемых тенденциями к снижению уровня потребления, а стало быть, и к перепроизводству. Кризис капитализма зависит от обострения классовых столкновений. Бернштейн двусмысленно истолковывал как концентрацию производства при капитализме, так и положение средних слоев. Власть капитализма становится все более концентрированной, и развитие средних слоев происходит под его возрастающим контролем. Промежуточные слои не имеют иной альтернативы, как подчиниться этому или, руководствуясь политической точкой зрения, обратиться к социал‑демократии в рамках постоянного роста социальных и политических столкновений. Развитие демократии совпадает с ростом пролетариата, тем более что демократическая система, «прогрессивная демократия в современном индустриальном государстве возможна лишь в форме пролетарской демократии, то есть в связи с новым социальным строем» [40]. Поскольку все это соответствует действительности, то социал‑демократическая партия любой ценой должна отказаться от требования Бернштейна превратиться в партию демократическо‑реформистского толка.

«После организации пролетариата в независимую политическую партию, – утверждал в заключение Каутский, – партию, сознательно ведущую классовую борьбу, ее целью станет отмена частной собственности на средства капиталистического производства и отмена самого частного капиталистического производства; ее знаменем должен стать социализм, но не в качестве завершения, а в качестве преодоления либерализма; она должна не ограничиться демократическо‑социалистическими реформами, а превратиться в партию социальной революции» [41].

В годы между концом XIX и началом XX века Каутский вел постоянную и последовательную теоретическую борьбу, приводя доводы о необходимости революционной перспективы для пролетариата и его идеологической независимости. Социал‑демократия должна оставаться революционной партией и готовиться – как единая сила – взять власть в свои руки. В ходе полемики в связи с «казусом Мильерана» из‑за участия этого представителя французского социализма в правительстве Вальдек – Руссо Каутский решительно выступал против какого бы то ни было участия социалистов в буржуазном правительстве, если оно не вызвано исключительными обстоятельствами, например такими, как самозащита от реакции, а выражает идеологию постепенных реформ и реформизма. Деятельность социалистического правительства могла быть только результатом выступлений пролетариата, «достаточно сильного для того, чтобы начать победоносную борьбу против всего буржуазного мира» [42].

В той же мере, в какой он выступал против теоретического ревизионизма и социалистического министериализма, Каутский вел яростную полемику и против тенденций, уже крепнувших в рядах «свободных профсоюзов», связанных с социал‑демократией, тенденций, ведущих к политическому «нейтралитету». Хотя и верно, что профсоюзы не представляют собой политической организации, говорил Каутский, но, поскольку они являются организационным выражением борьбы пролетариата, они не должны вступать в политически напряженные отношения с социал‑демократией. А к этому как раз и ведет «нейтралитет», за которым просматриваются попытки защитить партикулярные и корпоративные интересы отдельных звеньев рабочего класса и потеря общей перспективы. Отсюда – защита «профессиональных интересов в ущерб интересам классовым» [43].

В обстановке, когда и теоретический ревизионизм, и тенденции профсоюзов к «нейтрализму» создавали угрозу революционной «целеустремленности», Каутский предпринял мощную атаку против партикуляризма, эмпиризма, а в конечном счете против «стихийности» как стремления к достижению ближайших целей, утверждая, что стихийность ведет к дроблению сил, а социализм – к их сплочению и что для победы над стихийностью необходимо воспринять марксизм как всеобъемлющую науку социального развития, как науку, которая может быть создана лишь учеными‑социологами, то есть интеллигентами, и может быть внесена в пролетариат лишь извне. По Каутскому, это не означало политического примата интеллигентов по отношению к пролетариату, а лишь определяло их специфическую профессиональную роль. Пролетариат на собственном опыте знает, что значит эксплуатация, и передает политической организации собственный опыт классовой борьбы; ученый теоретически понимает, на чем основана эксплуатация, и указывает «смысл» борьбы для ее преодоления. Партия является таким синтезом, в котором эти два компонента находятся в единстве. «Пролетариату от ученых надо получить знание о цели, – писал Каутский, – зато он не нуждается в них при выборе направления классового движения» [44]. И по основному пункту социалистической науки как элементу, внесенному «извне» (как известно, Ленин, особенно в книге «Что делать?», использовал это понятие для доказательства правомочности понятия «профессиональный революционер»), Каутский заключал: «Таким образом, социалистическое сознание есть нечто извне внесенное… в классовую борьбу пролетариата, а не нечто стихийно… из нее возникшее» [45].

Для достижения своих целей партия нуждается в теоретическом единстве, но это единство не может принести плодов, если сама партия, являющаяся его выражением, не организована практически. Поэтому Каутский в своей открытой полемике против ревизионизма выступал за партийную дисциплину, то есть за подчинение меньшинства большинству, за борьбу в целях достижения единства мысли как условия единства действий, поскольку «единство мысли и действий членов партии есть необходимое условие успеха их выступлений» [46].

Другим необходимым компонентом теоретической борьбы Каутского в защиту исторической обоснованности революционной перспективы был анализ, связанный с «будущим капитализма». В противоположность Бернштейну Каутский утверждал, что «теория автоматического краха» капитализма, которая приписывалась Марксу, была самым настоящим искажением, хотя Маркс и подчеркивал объективную тенденцию капитализма к кризисным ситуациям, обусловленным снижением уровня потребления. В 1902 году, на этот раз возражая Туган‑Барановскому, Каутский дал теоретически ясное объяснение своей точки зрения, согласно которой объективные границы, в которые экономика ставит капитализм, не вызывают невозможности экономического развития, а обостряют классовые противоречия до такой степени, что ведут к необходимости революционной борьбы за социализм. Снижение уровня потребления, вызванное эксплуатацией, порождает кризисы перепроизводства, а кризисы – основа обострения борьбы между капиталистами и пролетариями.

«Продолжение капиталистического производства, естественно, возможно и при хронической депрессии, но оно становится невыносимым для массы населения, которое вынуждено искать выход из поголовной нищеты, выход, который оно может найти только в социализме» [47].

Самым цельным произведением Каутского против ревизионизма, в котором он разработал основные темы, затронутые еще в годы острой полемики между реформистами и революционерами, была «Социальная революция». Лейтмотивом этой книги было отрицание эры демократических реформ, на которую рассчитывали и о которой говорили ревизионисты‑реформисты. Выдвинутое ими положение опровергалось фактами. Наступающую эру европейские страны встречали усилением государственной власти, за которым стояла решимость привилегированных классов выступать против пролетариата. Вследствие непрерывного процесса концентрации при капитализме среди привилегированных классов все большее влияние приобретал финансовый капитал, который во внутренней политике выступал против демократических и социальных реформ по всему фронту, а во внешней – был активным сторонником агрессивной империалистической политики. В то же время в ходе капиталистического развития все больше росла сплоченность пролетариата, руководимого все более усиливающимися социалистическими партиями. Именно из этой исторически несоединимой антиномии (с одной стороны, консервативный блок, склонный к реакции и империализму, с другой – пролетариат, стремящийся к социализму и интернационализму) и формировался характер этой эпохи как эпохи борьбы между реакцией и революцией. Но где гарантия, что в ходе этой борьбы победит именно пролетариат? Каутский выдвинул аргумент, ставший у него основным: буржуазия – это исторически «лишний» элемент, в то время как пролетариат исторически необходим.

«Таким образом, одновременно со средствами, через которые выражается мощь пролетариата, развиваются и средства капитала. Целью этого развития не может быть ничего, кроме великой решительной борьбы между тем и другим, борьбы, которая окончится лишь после победы пролетариата, поскольку класс капиталистов является лишним, в то время как пролетариат стал незаменимым классом общества. Класс капиталистов не в состоянии устранить или уничтожить пролетариат. После каждого поражения пролетариат будет возрождаться и снова становиться еще более грозной силой. После первой своей великой победы над капиталом, которая даст ему политическую власть, ему останется сделать лишь одно – воспользоваться ею для уничтожения капиталистических отношений» [48].

Важно отметить: Каутский подчеркивал тот факт, что капиталистическая буржуазия смогла обеспечить себе политическое влияние на большинство мелкой буржуазии, крестьян и интеллигенции, и поэтому социалистический пролетариат должен был готовиться к борьбе против хорошо организованного консервативного блока сил.

Что же касается «форм и орудий социальной революции», то Каутский выражал убеждение: при политических и общественных отношениях, типичных для индустриально развитого общества, «вооруженное восстание с борьбой на баррикадах и тому подобными военными действиями» в Западной Европе вряд ли можно предвидеть и едва ли они смогут играть «решающую роль». Тем не менее он был убежден, что основным орудием социальной революции должна стать забастовка [49]. Впоследствии под влиянием революции 1905 года Каутский изменит эту точку зрения, но лишь на время.

В 1903 – 1904 годах теоретик социал‑демократии был убежден, что исторические «приметы» недвусмысленно свидетельствовали в пользу его истолкования. Съезд социал‑демократической партии в Дрездене, состоявшийся в 1903 году, завершился решительным поражением ревизионистского крыла. В этом же году немецкая социал‑демократия добилась большой победы на выборах. В Бельгии, Голландии, Швеции, Италии прошли крупные забастовки, имевшие чисто политическое значение. Каутский чувствовал приближение демократической революции в России. Ее победа могла бы нанести мощный удар по международному консерватизму, и ее исход «принес бы в Западную Европу политическую власть пролетариата и дал бы возможность пролетариату Восточной Европы сократить этапы собственного развития» [50].

4. Путь к власти

Революция, приближение которой Каутский так остро чувствовал, свершилась в 1905 году. В России произошла первая революция. Казалось, будто предвидение Каутского о том, что крушение царской империи откроет эру революций, действительно сбывается [51].

1905 год был не только годом первой русской революции. В Германии он также стал годом широких массовых экономических и политических выступлений, нашедших самое сильное выражение в крупной забастовке рурских горняков и в волнениях в Саксонии и Пруссии, вызванных стремлением изменить несправедливую «трехклассовую» выборную систему, являвшуюся препятствием на пути социал‑демократии в ландтаги. В этом же бурном году произошел первый марокканский кризис, из‑за которого страна попала в сферу межимпериалистической напряженности. В этой обстановке между «свободными профсоюзами» и партией произошел раскол по вопросу использования в Германии массовой забастовки в качестве оружия политической борьбы. На съезде в Кёльне (май 1905 года) профсоюзы отвергли забастовки, считая их опасным оружием, однако на съезде в Йене в сентябре 1905 года партия, вдохновленная событиями в России, приняла решение использовать их для контратаки против реакции и в целях борьбы за новые права для пролетариата. В ходе бурной полемики с профсоюзами Каутский решительно выступил на стороне партии и, последовательно отстаивая свои прежние позиции, требовал признать право партии на главную роль в общей стратегии рабочего движения.

Неоднократно выступая по вопросу о «природе» русской революции, Каутский произвел анализ задач русской социал‑демократии, который вызвал одобрение Ленина. Каутский отметил, что, поскольку в России пролетариат был движущей силой революции, он не должен был отказываться от перспективы завоевания политической власти, несмотря на то что социальная отсталость страны отнюдь не способствовала установлению социалистического общества. У России была одна перспектива: демократическая республика, основанная на союзе между промышленным пролетариатом и крестьянством, способная провести в жизнь экономическую модернизацию капитализма. Каутский считал русскую революцию мощным стимулом для радикализации социальных столкновений во всей Европе. Кроме того, он считал, что победа социализма в таких странах, как Германия, – необходимое условие, для того чтобы отсталой стране, подобной России, облегчить переход на новую экономическую базу, пригодную для перехода к социалистической системе производства.

Наконец, пересматривая выводы своей книги «Социальная революция», Каутский под влиянием «уроков» вооруженного восстания в Москве (декабрь 1905 года) пришел к заключению, что не исключена возможность возрастания и на Западе роли вооруженной борьбы в период решающей схватки между пролетариатом и капиталистическим государством.

На самом же деле уверенность Каутского в том, что немецкая социал‑демократия была как никогда проникнута революционным духом, опровергалась самой действительностью, которой он не понял. В 1905 – 1906 годах борьба между профсоюзами и партией закончилась настоящим поражением партии. Съезд социал‑демократической партии в Маннгейме (сентябрь 1906 года) заявил об обретенном единстве в выражениях, которые, с одной стороны, не исключали использования массовой забастовки, а с другой – откладывали ее применение до греческих календ. Если во время Дрезденского съезда у Каутского появилась иллюзия, что ревизионизм действительно мертв, то после Маннгеймского съезда он стал тешить себя мыслью, будто суть кроется в букве идеологических формулировок и что новое единство появилось под общим знаменателем революционности. 1907 год из‑за поражения, которое партия потерпела в январе, был мрачным. Это поражение привело Каутского в самое настоящее замешательство. Триумфальный марш социализма, который провозглашался в предвыборных лозунгах, был резко прерван. Барометр показывал плохую погоду: русская революция была разгромлена; в Германии фон Бюлов превратил выборы в плебисцит против социал‑демократической партии, которая сражалась за великое будущее страны при мощной поддержке промежуточных слоев; экономический кризис, начавшийся в 1907 году, привел к снижению числа членов «свободных профсоюзов»; профсоюзы и реформисты‑ревизионисты утверждали, что на трудности следует реагировать, стараясь выйти из изоляции путем постепеновщины, реформизма и отказа от пассивного радикализма. «Практические» политики в партии в особенности чувствовали необходимость любой ценой избавиться от представления о социал‑демократии как об «антинациональной» силе, поскольку подобное изображение социал‑демократии являлось наилучшим способом ее изоляции. С этой целью в апреле 1907 года Носке, проявив инициативу, заявил в рейхстаге, что социал‑демократы не только не отрицают национальной армии, но в случае агрессии встанут в первые ее ряды для защиты родины. Подобную же позицию защищал и лидер партии Бебель, который со своей стороны на конгрессе Интернационала в августе 1907 года заявил, что в случае войны немецкая социал‑демократия не будет выступать в поддержку всеобщей забастовки.

Между 1905 – 1907 годами Каутский неоднократно выступал по вопросу о позиции социал‑демократии перед лицом конкретной опасности войны, ставшей реальностью из‑за марокканского кризиса. В отличие от Бебеля он говорил, что разделение войн на войны захватнические и оборонительные формально, и единственный критерий здесь один – войны в защиту интересов пролетариата. Идея, будто бы пролетариат, не обладавший силой помешать войне, раз уж она началась, может начать революцию с помощью военной забастовки, не выдержала критики. Это Каутский считал самой настоящей «героической глупостью». Однако война, утверждал он в 1905 году, в какой‑то момент развязанная буржуазией, может привести к политическому и социальному кризису и создать условия «для революции, которая заложит основы пролетарского строя» [52]. Такая постановка вопроса неоднократно подтверждалась в статьях, написанных после «дела Носке» и объединенных в брошюре «Патриотизм и социал‑демократия» (1907), в которой подчеркивалось основное требование: в случае войны социал‑демократия не должна прибегать к стратегии нелегальной борьбы, которая, писал он, «надолго перебила бы нам хребет». Только благоразумная стратегия, основанная исключительно на идеологической антивоенной пропаганде, позволила бы «после войны» добиться «крупных успехов» [53]. Отсюда ясно следовало, что для Каутского охрана легальности организации была путеводной звездой любой социал‑демократической стратегии и являлась границей применения форм действий рабочего движения. На съезде партии в Эссене (1907) Каутский предупреждал, что, если бы социал‑демократия в практической деятельности исходила из «захватнического» или «оборонительного» характера войны, правительствам было бы намного легче путать карты.

В 1907 году на конгрессе Интернационала в Штутгарте вспыхнула дискуссия по вопросу отношения социалистических партий к колониальной политике. На съезде в полную силу показало себя течение сторонников «позитивной» колониальной политики. Социалистов призывали выступить в поддержку этой политики. Каутский написал против них, в особенности против голландца Ван Коля и против Давида и Бернштейна, книгу, в которой развенчал иллюзии о том, что социалисты могут стать паладинами какой бы то ни было «позитивной» колониальной политики. В Германии этот вопрос был исключительно актуален из‑за горячих споров по поводу политики в немецких колониях в Юго‑Западной Африке, где уже несколько лет продолжалось жестокое подавление повстанцев.

Могла ли социал‑демократия отмежеваться от жестокой колониальной политики правящих классов, выступая, с одной стороны, за гуманизацию колониального режима, а с другой – придерживаясь законов экономической эволюции, то есть не отрицая необходимости подчинения колониальных стран капитализму, обязательной фазе исторического развития? Каутский утверждал, что невозможно придать социалистическую окраску колониальной политике, обязательно связанной с политическим и экономическим господством и экспансией растущего капитализма. Отсюда:

«Если наша концепция верна, из нее следует, что пролетариат повсюду и со всей энергией должен бороться против завоевания новых колоний и с той же энергией поддерживать любое движение, выражающее стремление колониального населения к независимости. Нашей целью должен быть отказ от колоний и освобождение их народов» [54].

Важно отметить, что Каутский отрицал самый «коварный» аргумент сторонников «позитивной» колониальной политики, то есть то, что современные страны якобы обязательно должны были пройти этап капиталистического развития. Он выступал против этой точки зрения, утверждая, что отдельные отсталые страны могут перейти к социализму, минуя капитализм, с помощью развитых стран, ставших социалистическими [55].

Обстановка все более накалялась. По мнению Каутского, приближалась решительная схватка между капитализмом и пролетариатом. В самой Германии правящие классы выступали против каких бы то ни было реформ демократического порядка; предприниматели, непримиримо выступая как единая организованная сила, боролись с экономическим кризисом, с растущей безработицей и ростом цен. Международное положение характеризовалось растущим напряжением между Англией и Германией и трениями между Австрией, которую поддерживала Германия, и Россией на Балканах. Таким образом, возникли условия, при которых, с одной стороны, росла непримиримость между буржуазией и пролетариатом, с другой – конфронтация между империалистическими государствами, и возникала конкретная опасность мировой войны. Корни реакционной внутренней и внешней политики империализма были в том, что империализм превратился «во всех современных государствах попросту в политику капитала» [56]. Пролетариат – а ему противостоял реакционный блок, к которому решительно примыкала значительная часть промежуточных слоев, – находился в изоляции:

«Изоляция пролетариата становится все сильнее, так что на данном этапе его политическое влияние не растет в той же мере, в какой он возрастает численно, в какой растет его организованность и его экономическое значение» [57].

Таким образом, основной проблемой социал‑демократии было выйти из изоляции и слить воедино свои возможности как экономического класса с новыми возможностями в качестве класса политического. Этого можно было достичь только с помощью революционной стратегии, а не реформистской политики. Именно об этом Каутский писал в 1909 году в своей книге «Путь к власти», выдвигая ряд тезисов: 1) отношения между пролетариатом и правящими классами в Германии достигли такого уровня, который нельзя преодолеть иначе, как с помощью социальной революции, так что «нельзя уже больше говорить о преждевременности революции» [58], 2) движению пролетариата к социальному прогрессу противостоит «общий застой», который нельзя преодолеть «на базе существующих государственных устоев» [59], 3) и в заключение, альтернатива состоит в выборе между империализмом, «этой единственной надеждой, единственной идеей, которая все еще улыбается буржуазии», и социализмом. В этот момент перед пролетариатом стоит единственная задача: накопить «достаточно сил, чтобы определять государственную политику» [60], выступая против антипролетарского блока как единой «реакционной массы» [61].

Но когда и как определяются необходимые и благоприятные условия для социальной революции? Каковы формы борьбы за социализм? Каутский указывал на следующие условия начала движения к социализму: потеря массой народа доверия к господствующему режиму; твердое руководство партии по пути «непримиримой оппозиции» и, наконец, самое важное – кризис бюрократического аппарата и армии [62]. Что касается применения насилия, Каутский в своем «Социал‑демократическом катехизисе» вновь подтверждал мысль, выраженную в одном из выступлений 1893 г.: насилие должно служить не для наступления, а для обороны. Относительно форм борьбы он указывал на постоянный рост партии, растущую поддержку на выборах, что может привести к парламентскому большинству, на массовую забастовку. Конечно, анализ Каутского оставлял открытым основной вопрос: что делать, если немецкое правительство является, по выражению Каутского, которое он мог бы повторить и в дальнейшем, «самым сильным в мире», а за его плечами стоит мощный аппарат экономической и политической власти, исключительно дисциплинированная армия и абсолютно преданный ему бюрократический аппарат? У Каутского был единственный ответ на этот вопрос: следовать уже испытанной стратегии.

5. Стратегия на изматывание и ультраимпериализм

Мысль, выраженная теоретиком социал‑демократии в его брошюре, посвященной пути к власти, не только отдалила от него часть руководства партии, но и послужила правым ревизионистам, которых поддержали руководители профсоюзов, идеологической платформой для того, чтобы загнать рабочее движение в Германии в самое настоящее гетто. Если ревизионистам Каутский казался опасным, хотя и абстрактным революционером, то очень скоро деятели более радикальные, чем он сам, стали говорить о нем как о доктринере революции, за которым скрывался умеренный филистер. Подъем массовых движений в 1910 году, особенно в Пруссии, где правящие круги энергично выступали против изменения порядка выборов, привел к расколу в немецком рабочем движении, уже имевшем определенные аналоги в 1905 году, хотя на этот раз демаркационные линии в точности не совпали. Более радикальное крыло партии чувствовало возрождение духа 1905 года и, чтобы изменить соотношение сил, делало ставку на массовую борьбу вне парламента. Но на этот раз руководство партии, верхушка профсоюзных руководителей и ревизионисты объединились для того, чтобы отказаться от этой стратегии, поскольку опасались решительной контратаки со стороны государства и господствующих классов. В этой обстановке произошла острая идеологическая схватка между Каутским и Розой Люксембург. Каутский в конце концов стал на позицию, которую впоследствии назвали «центристской».

Люксембург была уверена, что настал момент в широком масштабе использовать в Германии уроки массового движения в России в 1905 г., что она и подтвердила в теоретической работе 1906 г. «Всеобщая забастовка и немецкая социал‑демократия». Со своей стороны Каутский говорил, что нельзя было использовать массовое движение, поскольку не было соответствующих условий, то есть ослабления государства и господствующих классов, которое могло бы гарантировать успех. Он отверг призыв к использованию «уроков» России, подчеркивая, что если русскому пролетариату не удалось разрушить царскую монархию, довольно слабую в то время, то нельзя и думать, что немецкий пролетариат сможет сломать гораздо более сильное германское государство. Имея в виду пример России, утверждал Каутский, «в настоящий момент у нас ничего нельзя начинать» [63]. Роза Люксембург хотела начать с того, чем нужно было кончить: уничтожить противника до того, как он ослабеет до такой степени, что это можно сделать. В Германии, однако, надо было продолжать борьбу за накопление сил. Именно в этих условиях Каутский выдвинул свои соображения относительно «стратегии на изматывание» и «стратегии уничтожения»:

«Современная военная наука различает два вида стратегии: стратегию на уничтожение и стратегию на изматывание… Стратегия на изматывание отличается от стратегии на уничтожение только тем, что она не ставит своей непосредственной целью решительное сражение, но долго готовит его и начинает лишь тогда, когда считает противника достаточно ослабленным» [64].

Для Розы Люксембург не существовало альтернативы, кроме: «или уничтожить противника, или быть уничтоженным им» [65]. То, что Люксембург хотела внести в рабочее движение, было «новой стратегией», основанной на примере русской революции 1905 года. Теперь Каутский занял по отношению к Розе Люксембург ту же самую позицию, какую руководители ревизионистских профсоюзов занимали по отношению к нему в ходе полемики 1905 – 1906 годов. Он не случайно противопоставлял линии Люксембург защиту исторического пути немецкой социал‑демократии:

«Под стратегией на изматывание я понимаю весь предыдущий практический опыт социал‑демократического пролетариата 60‑х годов… К нему относится не только парламентаризм; сюда же я причисляю и выступления за повышение заработной платы, и удачные уличные демонстрации» [66].

Ответ Розы Люксембург был язвительным: Каутский превратился в идеолога парламентской говорильни и стал рупором «общей тенденции» к

«тому, чтобы резко противопоставить революционную Россию парламентской „Западной Европе“ и представить политическую массовую забастовку, которая сыграла важную роль в русской революции, как результат экономической и политической отсталости России» [67].

Полемика с Розой Люксембург позволила четко выяснить, к чему пришел Каутский: интерпретация революции, согласно которой ее целью было образование чисто пролетарского правительства, и отрицание любой формы действий, выходящей за рамки парламентских институтов и массовых демонстраций под непосредственным контролем профсоюзов и партии. Некоторое время спустя после этой полемики Каутский начал новую полемику с Антоном Паннекуком; ее основной темой была решительная защита парламентского пути и отказ от какой‑либо возможности разрушения государственных институтов в период перехода к социализму.

В работе «Действие масс» Каутский выразил всю свою неприязнь по отношению к стихийности, присущей стратегии массового движения новых радикалов, к их недооценке значения партии и к их восхвалению потенциально революционных добродетелей «неорганизованных», которые из‑за своей революционной стихийности вносили в борьбу «абсолютно непредвиденные» [68] элементы. Паннекук, который в полемике между Каутским и Люксембург был гораздо ближе к Люксембург, ответил, что кризис реформизма, обусловленный империализмом, можно преодолеть только с помощью массовых выступлений, то есть преимущественно путем внепарламентской стратегии. Речь шла не только о новых средствах, но и о новых целях. Эти цели должны были реализоваться в государстве, чей исторический облик в отличие от буржуазной модели государства определяется пролетариатом. «Борьба пролетариата, – писал Паннекук, – это не только борьба против буржуазии за государственную власть как таковую, но и борьба против государственной власти», власти, которая выражается в формах, зависящих от «орудий власти пролетариата» [69]. Этот тезис резко противоречил тезису Каутского о необходимости использовать для целей социализма машину парламентского государства. Такой же взрывчатой силой обладал и тезис Паннекука о том, что в случае войны пролетариат должен начать решительную схватку с государственной властью, направляя «свою силу против орудий правительственного насилия» [70].

Каутский обвинил Паннекука в том, что он стал глашатаем самого настоящего «кретинизма массовых выступлений» в мистических условиях революционной стихийности. Что касается позиции Паннекука по вопросу о войне, то ее Каутский считал сплошной иллюзией; если бы правящие круги имели возможность развязать войну, а пролетариат оказался бы не в состоянии воспрепятствовать ей, то в итоге он потерпел бы поражение, а после поражения не смог бы начать революции. Относительно государства и парламентской стратегии Каутский утверждал, что бессилие реформизма, следовательно, и парламента зависело от все еще недостаточной силы пролетариата, а это приводило к тому, что оказывались неэффективными не только действия в парламенте, но и массовые выступления. «Новая тактика» не приносила никакой пользы. И наконец, что касается благих пожеланий Паннекука создать новые государственные институты, то они отражали лишь общую неспособность понять исторически неизменные основы представительного парламентского государства, то есть государства современного. В конечном счете выходило, что

«цель нашей политической борьбы по‑прежнему остается неизменной: завоевание государственной власти через завоевание большинства в парламенте и возведение парламента в хозяина правительства, а никак не уничтожение государственной власти» [71].

По Каутскому, точка зрения Паннекука была лишь возвратом к полуанархическим тезисам в рамках социал‑демократии.

В историко‑политическом контексте, на фоне которого происходили эти споры, условия существования всех течений социал‑демократии были действительно тяжелыми, и это было видно на примере весьма тревожного обстоятельства: изоляции социал‑демократической партии и в целом всего рабочего движения. Выходу из этой изоляции не способствовало ни одно из предложений социал‑демократического лагеря: ни проект союза между социал‑демократией и прогрессивными либералами, сторонниками которого были ревизионисты, ни массовые выступления, за которые так ратовали радикалы. Между 1910 и 1913 годами и та, и другая стратегия потерпела поражение. Не последовало реформ и после союза с прогрессивной буржуазией, не было побед и в массовых выступлениях.

Волнения 1910 года из‑за реформы выборов в Пруссии выдохлись, еще раз не достигнув цели. Крупные забастовки 1912 – 1913 годов не привели ни к какому результату. В парламенте силы социал‑демократии оказались как бы замороженными, хотя в действительности это были очень значительные силы. Благодаря умеренным требованиям в области внешней политики, в особенности после второго марокканского кризиса 1911 года, а во внутренней политике – активным выступлениям против налогового режима в январе 1912 года, социал‑демократия одержала крупную победу на выборах, завоевав 34,8% голосов, и стала самой сильной партией в рейхстаге. Однако эта победа стала лебединой песней партии. Не выдержав сопротивления высших классов Германии, она оставалась политически бессильной вплоть до 1914 года.

В ответ на это Каутский предложил политику, которую можно назвать политикой сопротивления или выжидания, ожидания новых целей парламентской борьбы, но этого не произошло. Разразилась война. Каутский с энтузиазмом воспринял победу на выборах, уверенный, что откроются новые возможности для инициатив в рейхстаге, однако в конце 1913 года должен был признать, что надежды эти были мало обоснованны.

В годы, непосредственно предшествовавшие началу войны, Каутский предпринял анализ внутренних перспектив в тесной связи с международными, в частности занялся исследованием природы империализма, поставив в общем плане вопрос о возможности избежать межимпериалистического конфликта, который в то время представлял очевидную опасность и, стало быть, в той или иной мере влиял на возможности немецкой социал‑демократии следовать по пути парламентских успехов в условиях мира между народами. Радикальное крыло социал‑демократии утверждало, что империализм и война – это неотвратимая «судьба» социализма и что поэтому борьба против них несовместима с ожиданием мирного изменения соотношения сил в парламенте. В этой обстановке Каутский, который в 1909 году в работе о «пути к власти» утверждал, что империализм является единственной перспективой капитализма, и еще в 1910 году считал невозможной серьезную политику разоружения, между 1911 и 1913 годами совершал эволюцию, которая привела его к изменению его позиций. Он утверждал: несомненно, верно, что империализм, как никогда ранее, представляет реальную угрозу, что за ним стоит финансовый капитал, реакционный во внутренней и агрессивный во внешней политике, однако есть определенные круги промышленного капитала, имеющие тенденции к мирной экономической экспансии, связанной со свободной торговлей. Империализм – это аспект, политика капитализма как системы а не его неотъемлемая сущность, не единственно возможная политика самого капитализма. Задача международной социал‑демократии состоит в том, чтобы поддержать эти тенденции и бороться за разоружение. Нельзя отрицать тот факт, что на этой почве Каутский существенно приблизился к позиции ревизионистов. Теоретическая позиция Каутского получила официальное признание на съезде партии в Хемнице в 1912 году.

После августа 1914 года Каутский отказался пересмотреть свои новые тезисы, основанные на гипотезе, что у капитализма еще существует будущее и что рабочее движение должно вновь пойти по пути, прерванному войной. Так, в сентябре 1914 года он опубликовал исследование под названием «Империализм» («Der Imperialismus»), в котором систематизировал взгляды, сложившиеся у него после 1911 года, утверждая, что капитализм придет к фазе «ультраимпериализма», то есть к образованию международного альянса капитала. Это ясно свидетельствовало о том, что он уже не верил, что после империалистического взрыва за капитализмом обязательно должен следовать социализм. С точки зрения экономики было возможным, что международный капитализм придет к союзу для мирного урегулирования собственных отношений. Естественно, оставалась возможность того, что он увязнет в межимпериалистических конфликтах, но это могло произойти в результате политической неполноценности правящих кругов.

«Таким образом, – утверждал Каутский, – с точки зрения экономики не исключено, что капитализм познает новую фазу, то есть распространение политики картелей на сферу внешней политики, фазу ультраимпериализма» [72].

Каутский ожидал от войны следующих великих перемен: появления американского колосса в качестве основной силы капитализма в мировом масштабе, после того как закончится призрачная борьба между Германией и Великобританией за мировое господство; взрыва антиколониальной борьбы; краха царской России.

В этих условиях политические партии должны бороться за демократический мир, восстановить после войны основы своих политических действий, перестроить Интернационал.

Для Каутского это не означало, что социализм потерял актуальность, даже кратковременную. Однако он был убежден в том, что существует двоякая возможность, для встречи с которой социалистическое движение должно подготовиться: возможность того, что выживет капитализм, и возможность прихода социализма. Чтобы заставить уважать свою силу, социалистические партии, после того как они добьются полной политической демократии, располагают лишь одним средством – завоевать доверие большинства пролетариата. Социализм уже актуален. Для того чтобы он стал реальностью, нужны «субъективные данные» политической зрелости пролетариата. Таким образом, возвращение на путь, прерванный войной, в рамках политической демократии стало для Каутского conditio sine qua non (непременное условие – лат.) прихода социализма в Германию и Европу.

6. «Нет социализма без демократии».

Каутский после 1914 года

Известно, что после начала мировой войны Каутский потерял положение великого лидера, идеолога международного социализма. И вполне понятны причины этого падения его, так сказать, статуса. В период II Интернационала он представлял собой теоретика, почти «гаранта» неукротимого движения социализма к власти. Неистовство межимпериалистической войны разметало колоду карт, которую он сам составил. Для многих марксистов – социал‑демократов он продолжал оставаться «высокочтимым учителем», но в то же время был уже чем‑то вроде пережитка, хотя еще не совсем отошел, особенно в какие‑то определенные моменты, от своих острых позиций в политической борьбе и в особенности в крупных идеологических спорах. Причиной того, что Каутский лишился той роли, которую он в прошлом сам для себя создал, то есть роли теоретика и хранителя организационного и политического единства партий в рабочем движении, явилось прежде всего отсутствие единства в международном социализме.

В ходе войны он оказался под перекрестным огнем таких революционеров, как Роза Люксембург и Ленин, считавших Каутского (с его тезисами о прерванном пути, по которому следует идти дальше, с его защитой парламентской демократии, являющейся, по мнению Ленина и Люксембург, «буржуазной», с его теорией «ультраимпериализма», отрицавшей идентичность империализма и высшей стадии капитализма) теоретиком социалистического «болота», и в то же время под огнем таких людей, как «немецкие социал‑империалисты» и «социал‑империалисты» других государств, которые видели в «демократическом пацифизме» Каутского позицию абстрактного идеолога, неспособного понять задачи национальной войны.

Когда в немецкой социал‑демократии определился раскол, приведший к возникновению Независимой социал‑демократической партии (НСДП) в апреле 1917 года, Каутский примкнул к этой новой организации, которая явилась сплавом самых несходных позиций на основе одного лишь отклонения «социал‑империализма» социал‑демократического большинства. В новой партии оказались Каутский и Бернштейн, Роза Люксембург, Меринг и Клара Цеткин, Ледебур и Гаазе. Примечательно, что Каутский поддержал раскол, считая, что после войны исчезнет взаимная желчность и появятся условия для восстановления единства партии.

После ноябрьской революции 1918 года в Германии Каутский выступал как против Носке и ему подобных, так и против спартаковцев, считая и тех и других виновными в том, что они препятствовали подъему в стране движения за демократический парламент и свели на нет условия упорядоченного сосуществования классов. Он надеялся на подъем промышленности, на мирное соревнование между классами в рамках демократической республики, на восстановление политического единства немецкого пролетариата в качестве условия для создания социалистического правительства и постепенной социализации экономики. Отсюда совершенно ясно, почему в послевоенный период Каутский все более приближался к социал‑демократическому большинству (в его ряды он вернулся в 1922 году) и в итоге оказался в резком конфликте с немецкими и русскими коммунистами. Он с энтузиазмом приветствовал вторую русскую революцию в феврале 1917 года и, понимая стратегическое превосходство большевиков над меньшевиками и эсерами, не выказывал себя предвзятым противником захвата власти большевиками. Но после роспуска Учредительного собрания большевиками и явного провала в России какой бы то ни было возможности демократическо‑парламентского пути, после установления политической диктатуры большевистской партии и после превращения большевизма в революционную международную альтернативу «капитулянтскому» социализму в качестве обобщенной перспективы диктатуры пролетариата, построенной по большевистской модели, Каутский стал выразителем идеологической оппозиции социал‑демократии большевизму. И в этом качестве – как теоретик – он на какое‑то время вновь обрел международный авторитет. Две самые крупные работы Каутского, направленные против большевизма, назывались «Диктатура пролетариата» и «Терроризм и коммунизм». Оба эти труда получили широкий отклик со стороны коммунистов, и особенно со стороны Ленина и Троцкого, в чьих глазах Каутский окончательно скатился на позиции «ренегатства». Многочисленные отклики свидетельствовали о большом значении этой полемики.

Тезис, который Каутский сделал центром работы о диктатуре пролетариата, гласил, что диктатура пролетариата не должна служить ширмой для подавления демократии, поскольку без демократии, понимаемой им как формы, присущие каждому современному демократическому государству (принцип представительности, всеобщее голосование, плюрализм), невозможно достичь целей социализма.

«Для нас, – писал он, – социализм немыслим без демократии. Под современным социализмом мы понимаем не только общественную организацию производства, но и демократическую организацию общества; поэтому социализм для нас неразрывно связан с демократией. Нет социализма без демократии» [73].

Диктатура меньшинства, подобная большевистской, могла держаться, лишь опираясь на полицейский и бюрократический аппарат; неизбежным результатом этого является моральное и духовное подавление пролетариата, дискредитирующее саму идею социализма. Диктатура пролетариата, в марксистском понимании, действительно означает государство с «однопартийным» правительством, однако оно основывается на орудиях политической демократии, то есть является результатом мажоритарной воли всего общества; это не диктатура одной партии, которая держится на средствах деспотизма и, выражая волю рабочего класса, фактически представляет собой властелина всего общества.

В работе «Терроризм и коммунизм» Каутский теоретизировал о том, что диктатура большевистской партии, основанная на терроризме, кончается тем, что порождает режим политически и социально привилегированных слоев общества, режим самого настоящего «нового класса функционеров» [74], чье политическое призвание – это новая форма бонапартизма, то есть деспотизма вооруженного меньшинства над беззащитным большинством.

Полемика против большевизма стала константой всей деятельности Каутского, вплоть до его смерти в 1938 году, и он вел эту полемику в своих многочисленных работах. В лице упрочившегося сталинизма он увидел новое доказательство той самой «судьбы», которая толкала большевизм к тирании, еще более чудовищной, нежели «цезаризм».

Свидетель поражения социализма, которым в глазах Каутского являлось укрепление большевистского режима, старый теоретик стал также и свидетелем поражения Веймарской республики и наступления национал‑социализма. Выражая общее для социал‑демократов и немецких коммунистов заблуждение, Каутский и сам обманулся, считая, что в Германии рабочее движение было слишком сильным и что здесь не могло произойти ничего подобного тому, что случилось в Италии. После прихода нацизма к власти, полемизируя не только с коммунистами, но также и с левыми течениями социал‑демократии, Каутский неоднократно подчеркивал, что цель борьбы против фашизма могла и должна быть только одна: отвоевывание политической демократии как основы борьбы за социализм, и отвергал возможность какой бы то ни было перспективы «марксистской диктатуры» после фашизма. «Остается открытым вопрос, – писал он в 1933 году, – какую политическую цель мы намерены поставить и пропагандировать в борьбе против фашизма: завоевание демократии или же „марксистскую диктатуру“?» [75] И, возвращаясь к своей политической «методологии» периода мировой войны, отвечал: «Там, где мы теряем демократию, наш важнейший долг – отвоевать ее» [76].

Но есть и еще одна сторона послевоенной деятельности Каутского, о которой не следует забывать. Речь идет о самой настоящей ревизии основных положений теории Маркса, ревизии, которая в некоторых – но не во всех – отношениях была также пересмотром собственной концепции. В своей книге «Пролетарская революция и ее программа» («Die proletarische Revolution und ihr Programm»), изданной в 1921 году, он выступил с открытой критикой (которая, впрочем, уже и раньше просматривалась в его работах 90‑х годов о государстве) теории упразднения парламентского государства и отмены разделения властей, о чем Маркс писал, обсуждая действия Парижской коммуны. Каутский назвал нонсенсом и проект упразднения профессиональной бюрократии, согласно которому ее необходимо поставить под контроль парламента и общественного мнения, но которая тем не менее являлась обязательным средством рационального администрирования. Именно в вопросе о диктатуре пролетариата он подверг ревизии не только основные положения Маркса, но и свои собственные. Анализируя опыт немецкой социал‑демократии и оправдывая его, он утверждал, что само время свидетельствует в пользу принятия в демократических государствах формы «коалиционного правительства» в качестве переходной фазы между правительством капитала и социалистическим правительством в чистом виде (что означало окончательное забвение диктатуры пролетариата, выражение, которое, по его мнению, лучше было бы заменить на «господство пролетариата»).

«Это будет, – писал он, – иметь силу и вес повсюду, где завоевание политической власти происходит на демократической основе, и это – обычный путь, ведущий к цели после падения крупных военных монархий. Тот, кто сегодня все еще отрицает политику коалиций из принципа, показывает свою слепоту перед приметами времени и не способен подойти к разрешению его задач» [77].

Этот «ревизионизм» был органически воплощен в крупном труде, который Каутский написал уже в старости и который, согласно замыслу автора, должен был явиться настоящей энциклопедией марксизма, а на самом деле стал энциклопедией каутскианства. В труде «Материалистическое понимание истории» наряду с возвращением к темам, о которых мы говорили выше, ведется энергичная критика коммунистической «утопии» Маркса. Перспектива отказа от разделения труда и отмирания государства, если понимать ее буквально по Марксу, есть выражение влияния утопизма, от которого, чтобы придать марксизму вполне реалистический и научный вид, необходимо очиститься. Единственной целью остается, конечно, общество без классов, но не общество без государства. Государство должно сохраниться как технический аппарат в рамках общества, обязательно основанного на разделении труда и на профессионализме, но не в капиталистическом понимании. «Социальное» государство, основанное на «бесклассовой демократии», но рационально организованное в плане труда и в административном отношении, – вот то, что можно и должно понимать под «государством будущего» [78].

Литература

1 K. Kautsky. Das Werden eines Marxisten. Leipzig, 1930, S. 150.

3 K. Kautsky. Erinnerungen und Erörterungen. ’s Gravenhage, 1960, S. 437.

4 Ibid., S. 26.

5 K. Kautsky. Le dottrine economiche di Carlo Marx. Milano, 1945, p. 2.

6 Friedrich Engels’ Briefwechsel mit Karl Kautsky. Wien, 1955, S. 64.

7 Г. Гаупт. От Маркса к марксизму. См. т. I настоящего издания на итальянском языке, с. 305.

8 См.: W. Blumenberg. Karl Kautskys Literarisches Werk. Eine bibliografische Übersicht, ’s Gravenhage, 1960. В этой работе дана строго документированная хронология научной деятельности Каутского. Благодаря указателю переводов работ Каутского на другие языки можно судить об откликах на его деятельность в мире международного социализма.

9 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, с. 350.

10 K. Kautsky. Der Einfluss der Volksvermehrung auf den Fortschritt der Gesellschaft untersucht, 1880.

11 K. Kautsky. Socialismo e malthusianismo. L’influenza dell’aumento della popolazione sul progresso della societa. Milano, 1884, p. 89.

12 Ibid., p. 371 – 378.

13 K. Kautsky. Erinnerungen und Erörterungen, S. 213.

14 K. Kautsky. Die materialistische Geschichtsauffassung. Bd I. Berlin 1927, S. 130 – 136.

15 Работа К. Каутского «Очерк истории развития человечества» («Entwurf einer Entwicklungsgeschichte der Menscheit» (1876)) полностью включена в его же труд «Материалистическое понимание истории» («Die materialistische Geschichtsauffassung»). Данную цитату смотри там же на с. 165.

16 K. Kautsky. Die sozialen Triebe in der Tierwelt. Эта работа полностью включена в: K. Kautsky. Die materialistische Geschichtsauffassung. Bd. I, S. 441. См.: «Die sozialen Triebe in der Menschenwelt», op. cit., S. 442 – 475.

17 K. Kautsky. Erinnerungen und Erörterungen, S. 216.

18 K. Kautsky. Etica e concezione materialistica delta storia. Milano, 1958, p. 102.

19 K. Kautsky. Das «Elend der Philosophie» und «Das Kapital» – In: «Neue Zeit», IV, 1886, S. 15, 165.

20 См. по этому вопросу: Е. Ragionieri. Alle origini del marxismo della Seconda Internazionale. – In: E. Ragionieri. Il marxismo e l’Internazipnale. Roma, 1972, p. 85 – 86; M.L. Salvadori. Kautsky e la rivoluzione socialista 1880 – 1938. Milano, 1976, p. 20 – 21. О духовном и политическом формировании Каутского см.: «L’Introduzione di G. Procacci a K. Kautsky. La questione agraria». Milano, 1959; W. Holzheuer. Karl Kautskys Werk als Weltanschauung. München, 1972; G.P. Steenson. K. Kautsky 1854 – 1938. Marxism in the classical years. Pittsburgh, 1978.

21 K. Kautsky. Die materialistische Geschichtsauffassung. Bd. I, S. 199.

22 K. Kautsky. Die sozialen Triebe in der Menschenwelt, S. 475.

23 K. Kautsky. Thomas More und seine Utopie. Stuttgart, 1913, S. VI.

24 K. Kautsky. Die Klassengegensätze im Zeitalter der französischen Revolution. Stuttgart, 1908, S. 4.

25 K. Kautsky. Der Ursprung des Christentums. Stuttgart, 1920, S. XI.

26 Ibid., S. XVI.

27 K. Kautsky. Thomas More und seine Utopie, S. 207.

28 K. Kautsky. Die Vorläufer des neueren Sozialismus. Erster Band, Erster Teil. – In: AA. VV., Die Geschichte des Sozialismus in Einzeldarstellungen. Stuttgart, 1895, S. 1.

29 K. Kautsky. Die historische Leistung von Karl Marx. Berlin, 1908, S. 30 – 31.

30 K. Kautsky. Le dottrine economiche di Carlo Marx, p. 3 – 4.

31 K. Kautsky. Introduction a l’ensemble du marxisme. – In: K. Marx. Le Capital. Paris, 1924, t. 1, p. VI, XIII.

32 K. Kautsky. Der Staatssozialismus und die Sozialdemokratie. – In: «Der Sozialdemokrat», 6 April 1881.

33 K. Kautsky. Klassenkampf und Sozialismus. – In: «Der Sozialdemokrat», 29 September 1881.

34 K. Kautsky. Das Erfurter Programm. Berlin, 1965, S. 216.

35 Ibid., S. 230.

36 Ibid., S. 228.

37 K. Kautsky. Der Parlamentarismus, die Volksgesetzgebung und die Sozialdemokratie. Stuttgart, 1893, S. 118.

38 К. Kautsky. La questione agraria. Milano, 1959, p. 362 – 363.

39 E. Bernstein. Die Voraussetzungen des Sozialismus und die Aufgaben der Sozialdemokratie. Stuttgart, 1899, S. 165.

40 K. Kautsky. Bernstein und das sozialdemokratische Programm. Eine Antikritik. Stuttgart, 1899, S. 193.

41 Ibid., S. 181.

42 K. Kautsky. Die sozialistischen Kongresse und der sozialistische Minister. – In: «Neue Zeit», XIX, 1900 – 1901, vol. I, S. 44.

43 К. Kautsky. Die Neutralisierung der Gewerkschaften. – In: «Neue Zeit», XVIII, 1899 – 1900, vol. II, S. 389.

44 K. Kautsky. Akademiker und Proletarier. – In: «Neue Zeit», XIX, 1900 – 1901, Bd. II, S. 90.

45 В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 6, с. 39.

46 K. Kautsky. Der Rückzug der Zehntausend. – In: «Neue Zeit», XX, 1901 – 1902, Bd. I, S. 777.

47 K. Kautsky. Krisentheorien. – In: «Neue Zeit», XIX, 1900 – 1901.

48 К. Kautsky. Die Soziale Revolution, I: Sozialreform und soziale Revolution. Berlin, 1902, S. 46.

49 Ibid., S. 49.

50 K. Kautsky. Allerhand Revolutionäres. – In: «Neue Zeit», XXII, 1903 – 1904, vol. I, S. 625 – 627.

51 Об отношении Каутского к русской революции и ее влиянии на немецкую социал‑демократию см. второй выпуск настоящего тома. Здесь мы ограничимся лишь кратким изложением.

52 K. Kautsky. Patriotismus, Krieg und Sozialdemokratie. – In: «Neue Zeit», XXIII, 1904 – 1905, Bd. II, S. 370 – 371.

53 K. Kautsky. Patriotismus und Sozialdemokratie. Leipzig, 1907, S. 5.

54 K. Kautsky. Sozialismus und Kolonialpolitik. Berlin, 1907, S. 45.

55 Ibid., S. 58 – 59.

56 K. Kautsky. Oesterreich und Serbien. – In: «Neue Zeit», XVII, 1908 – 1909, Bd. I, S. 863.

57 K. Kautsky. Oesterreich und die Mächte. Ivi, S. 942.

58 K. Kautsky. Der Weg zur Macht. Berlin, 1909, S. 97.

59 Ibid., S. 79.

60 Ibid., S. 90.

61 Ibid., S. 103.

62 Ibid., S. 55.

63 K. Kautsky. Was nun? – In: «Neue Zeit», XXVIII, 1909 – 1910, Bd. II, S. 36.

64 Ibid., S. 37 – 38.

65 Ibid., S. 72.

66 K. Kautsky. Eine neue Strategie. – In: «Neue Zeit», XXVIII, 1909 – 1910, Bd. II, S. 419.

67 R. Luxemburg. Die Theorie und die Praxis. – In: «Gesammelte Werke». Berlin, 1972, S. 395.

68 K. Kautsky. Die Aktion der Masse. – In: «Neue Zeit», XXX, 1911 – 1912, Bd. I, S. 116.

69 A. Pannekoek. Massenaktion und Revolution. Ivi, Bd. II, S. 541 – 543.

70 Ibid., S. 615.

71 K. Kautsky. Die Neue Taktik. Ivi., Bd. II, S. 147.

72 K. Kautsky. Der Imperialismus. – In: «Neue Zeit», XXXII, 1913 – 1914, Bd. II, S. 921.

73 K. Kautsky. Die Diktatur des Proletariats. Wien, 1918, S. 45.

74 K. Kautsky. Terrorismus und Kommunismus. Berlin, 1919, S. 134 – 135.

75 К. Kautsky. Neue Programme. Wien – Leipzig, 1933, S. 31.

76 Ibid., S. 34.

77 K. Kautsky. Die proletarische Revolution und ihr Programm. Berlin, 1921, S. 105 – 106.

78 K. Kautsky. Die materialistische Geschichtsauffassung. Berlin, 1927, vol. II, S. 612.

Оскар Негт.

РОЗА ЛЮКСЕМБУРГ И ОБНОВЛЕНИЕ МАРКСИЗМА.

Эта монография представляет собой капитальную переработку доклада на Первой международной неделе марксистских исследований, организованной Фондом Лелио и Лисли Бассо‑Иссоко; впоследствии она была опубликована в «Анналах» Фонда (1976).

1. Раскол в международном рабочем движении

2. «Люксембургиантство»: критическая ортодоксия или ересь

3. «Накопление капитала» и революционная сила неравномерного развития

4. Диалектика и политизация будничных интересов

5. Дисциплина как саморегламентация

6. Демократия Советов

7. Организация – форма посредничества между социальностью и сознанием

8. Пролетарская общественная сфера

9. «Свобода – это всегда свобода инакомыслящих»

Во время мощных демонстраций молодежи и студентов, организованных в поддержку Вьетнама в 1968 году, вместе с портретами Че Гевары и Хо Ши Мина демонстранты гордо несли портреты Карла Либкнехта и Розы Люксембург, отдавая дань восхищения политической твердости и моральной цельности, с какой эти люди боролись против империалистических авантюр первой мировой войны. С ними были связаны надежды на обновление социалистического движения, подобного тому, что было начато «Союзом Спартака», надежды на воссоединение всех рассеянных революционных сил (студенческие группы, левые бременские радикалы, коммунисты‑интернационалисты, фабричные революционные делегаты и т.д.). Воссоединение произошло на Учредительном съезде Коммунистической партии Германии (КПГ) в конце 1918 года.

В настоящий момент все еще не прекращаются дискуссии среди «новых левых» по поводу работ Розы Люксембург. Подобные дискуссии были, однако, гораздо острее в среде марксистов‑антидогматиков того поколения, самым известным представителем которого был, пожалуй, Лелио Бассо; эти марксисты пытались найти третий путь к социализму, путь, подтверждавшийся последовательной рабочей политикой и демократическим самоуправлением. В движении протеста молодежи и студентов Роза Люксембург прежде всего является символом новой политической морали и социалистической демократии, символом бескомпромиссности, за которую в конце концов было заплачено жизнью. В определенном смысле она воплощает то, что это поколение, вышедшее, по словам Грамши, «из овчарен буржуазии», хочет обрести боевой дух, мужество и политическое самосознание в преддверии изменения жизненных условий. На фоне отношений буржуазного промышленно развитого государства, и в частности печального опыта немецкой истории, Роза Люксембург – это собственный идеал протестующего поколения. Естественно, такие темы, как сексуальность, дисциплина, потребности, самоопределение, несмотря на любую форму оживления первоначальной истории Марксовой диалектики, не могут быть непосредственно переведены на язык Розы Люксембург, поскольку в основном он отмечен контекстом дискуссий II Интернационала, дискуссий о всеобщей стачке и ревизионизме, о войне и непосредственном опыте Октябрьской революции. Тем не менее она, как никто другой из ее современников, включая Ленина, оставалась верна идее эмансипации отдельной личности, всеми силами боролась против «декретируемого социализма», то есть против идеи, согласно которой можно установить социализм помимо воли и активной сознательности масс. Социализм – это вопрос, который ближе всего касается масс. Если массы отвергают такой социализм, если они не вовлекаются в революционный процесс, поскольку считают, что речь идет не об их непосредственных интересах и нуждах, тогда ничего не стоит даже самый лучший авангард, а в результате, если он и приведет к завоеванию государственной власти в силу каких‑либо благоприятных обстоятельств, это будет социализм, неполноценный уже с колыбели. Именно этот пафос субъективной эмансипации пронизывает все работы Розы Люксембург и придает особый отпечаток как ее теориям решения организационной проблемы, так и ее концепции всеобщей стачки [1].

1. Раскол в международном рабочем движении

Политическое сознание Розы Люксембург берет свое начало в немецкой социал‑демократии, но она постепенно от нее отходит. В борьбе с позицией, известной под названием «ревизионизм», которую полностью воплощал Бернштейн, Роза Люксембург стоит в одном ряду с Каутским, на самом деле разделявшим ее концепцию диалектики реформы и революции в несколько более формальном смысле. С того момента, когда Роза Люксембург открыла Марксову диалектику в качестве основы подлинного опыта, не удивляет тот факт, что она становится активной сторонницей русской революции 1905 года, которая принимает форму грандиозной массовой стачки. Отсюда вытекают наиболее важные последствия для переоценки революционного процесса в Западной Европе. Дискуссия о всеобщей стачке – это вторая большая цезура в отношениях между Розой Люксембург и немецкой социал‑демократией.

То, что она отошла от ортодоксии Каутского в 1910 году, в некотором смысле можно считать явлением запоздалым. Действительно, близкие отношения с Каутским, вероятно, отсрочили этот шаг, хотя политические условия для этого давно созрели. Еще более резкий разрыв между Розой Люксембург и немецкой социал‑демократией, которой, вплоть до начала первой мировой войны, кроме нее самой, восхищался сам Ленин как теоретическо‑организационной силой, имевшей исключительное значение для международного пролетариата, был обусловлен той легкостью, с которой эта партия, несмотря на все свои антивоенные обязательства на международной арене, перешла на сторону империалистической политики парламентского перемирия. Как политический агитатор Роза Люксембург была довольно сдержанна в своих выступлениях. Но она немедленно выразила свое разочарование по поводу голосования за военные кредиты 4 августа 1914 года. Немецкая социал‑демократия, почти два десятилетия стоявшая во главе международного рабочего движения, с этого дня становится для нее «смердящим трупом».

Именно война показала крах социал‑демократии в основном вопросе, в вопросе о пролетарском интернационализме, считавшемся до этого священным. Возможно, с этого момента ей становится ясно, что партия, так быстро отошедшая от своих высоких обязательств по отношению к рабочему классу других стран и слившаяся с империалистической системой межгосударственных отношений, решительная борьба против которой стоила огромных жертв, не сможет в равной мере вести последовательную борьбу внутри собственного государства за его революционное преобразование. Тот, кто не выполнил своего интернационального долга, потерял силы и для борьбы за собственные национальные интересы.

Политическая деятельность Розы Люксембург целиком направлена против войны, поскольку, «каков бы ни был ее военный исход», она тем не менее является «самым крупным поражением для европейского пролетариата…» [2]. Действительно, «бешенство империалистических бестий на полях Европы» влечет за собой «массовое уничтожение европейского пролетариата». И не без пафоса она продолжает, что

«…лучшие, наиболее обученные силы международного социализма, носители заветных традиций и мужества современного рабочего движения, передовые отряды всего мирового пролетариата… массами избиваются и уничтожаются. Эти рабочие великих капиталистических держав Европы – как раз предназначены к исторической миссии социалистического переворота… И эти массы как раз уничтожаются мировой войной… Это – умерщвление… социалистической культуры будущего, смертельный удар по силе, несущей в себе будущее всего человечества, которая одна лишь способна передать будущему обществу драгоценные сокровища прошлого. Здесь открывает капитализм свой мертвый череп, здесь обнаруживается, что его право на существование кончилось; что его дальнейшее господство несовместимо с прогрессом человечества» [3].

Исходя из этих соображений, Роза Люксембург решительно выступает за развитие организационных альтернатив социал‑демократии, которая оказалась не в состоянии разрешить свои основные задачи. Необходимо было объединить и мобилизовать все силы, способные развеять националистическую слепоту перед лицом так называемой оборонительной войны и превратить взаимный геноцид в классовую войну. Конечно, она прекрасно понимала, что до тех пор пока в ходе войны каждая из борющихся сторон все еще в состоянии поддерживать иллюзорную веру в победу с помощью решительной битвы, только ценой невероятных усилий можно завоевать массы для подобной перспективы. Во всяком случае, она сознавала, что по окончании войны общий национальный кризис подорвет политические институты и гегемонию буржуазии и в решительный момент исключительно важно будет противопоставить прогнившей социал‑демократии альтернативную организацию для захвата власти.

Более чем кто‑либо другой Роза Люксембург понимала резкость того исторического перелома, каким была первая мировая война. Она считала революцию не чисто программной концепцией в интересах освобождения одного класса, а насущной необходимостью для самосохранения человечества. Термин «Menschheit» (человечество) часто встречается в ее речах; это не просто метафора, а суть того, что исторически неотчуждаемо. На Учредительном съезде КПГ она, таким образом, резюмировала свою особую программу:

«Дилемма, перед которой находится человечество, представляется следующим образом: или гибель в условиях анархии, или спасение через социализм. Буржуазные классы не в состоянии найти какой‑либо выход из положения, создавшегося в результате мировой войны, этого порождения их классового господства и капитализма. Поэтому получилось так, что сейчас мы в самом точном смысле слова переживаем именно тот момент, о котором Маркс и Энгельс впервые заявили как о научной базе социализма в великом „Манифесте Коммунистической партии“: социализм станет исторической необходимостью. Социализм стал необходимостью не только потому, что пролетариат не желает больше жить в условиях, уготованных ему капиталистическими классами, но также и потому, что, если пролетариат не выполнит свой классовый долг и не построит социализм, над всеми нами нависнет угроза краха» [4].

Ноябрьская революция 1918 года в Германии показала, что решительно ничего не изменилось в существующих классовых отношениях. Их представители настолько скомпрометировали себя связями с прогнившей господствующей системой и с оставшимися военно‑политическими силами, что путь парламентаризма, по которому пошел рейхстаг, обязательно должен был привести к сохранению того статус‑кво, из которого в итоге старая власть должна была выйти победительницей. Очень скоро Роза Люксембург поняла, что правительство Эберта – Шейдемана могло существовать, пока правящие классы нуждались в передышке, для того чтобы полностью восстановить свои силы.

Решительная сторонница демократии на местах, развивающейся через массовые стачки, демократии, основным политическим и организационным фундаментом которой являлись Советы рабочих и солдат, Роза Люксембург с самого начала боролась против любой формы чисто правительственного социализма. (В этом заключается последовательность ее эволюции вплоть до дискуссии о всеобщей забастовке.) В этот критический момент развития Розы Люксембург вырисовывается еще один элемент раскола – ее особое отношение к Октябрьской революции, которое можно определить как критическую солидарность.

Всякий раз, когда Октябрьскую революцию критиковали с ложных позиций – как, например, Каутский, – она выражала свою безграничную солидарность с этим сенсационным событием мировой истории. Когда речь шла о критике со стороны социал‑демократии или реакции, она выступала в едином строю с Лениным и с большевистской партией, твердо уверенная в том, что только последовательные социалисты, не скомпрометировавшие себя участием в управлении старым обществом, имеют право радикально критиковать методы, которыми большевистская партия вынуждена бороться с трудностями в стране, разрушенной войной и слабо развитой в промышленном отношении.

Тем не менее Роза Люксембург не ограничивалась тем, чтобы любой ценой выражать свою солидарность с Октябрьской революцией. Раньше многих других она увидела в ленинской концепции партии и в других его положениях некоторые черты, предвещавшие возможный регресс советского общества и угрожавшие основным положениям социалистической демократии. По этому можно судить о ее глубоком знании материалистического метода и практическом знакомстве с диалектикой именно там, где речь идет о скрытых, еще не ставших реальностью традициях. Она опасалась последствий подавления свободы, поскольку интуитивно ощущала наличие социальных условий для подобного искажения. Но «отсрочка демократии», которой добились Ленин и Троцкий, распустив после Октябрьской революции Учредительное собрание, – «это еще большее зло, которое надо было предупредить: оно душит тот жизненный источник, благодаря которому и только благодаря которому могут быть исправлены все недостатки, присущие общественным институтам» [5].

2. «Люксембургиантство»: критическая ортодоксия или ересь

Довольно сложно определить место политической теории Розы Люксембург в истории. Естественно, она находится в тесной связи с левыми радикалами. Решительные социалисты – сторонники Советов и последовательные критики упадка социал‑демократии, они считали диалектический материализм не просто всеобъемлющей структурой, дающей единое представление о мире, но прежде всего одним из компонентов исторически необходимой и определяющей практики. В этой связи необходимо вспомнить Антона Паннекука, который вместе с Радеком, Фрёлихом и Иоханном Книфом до начала первой мировой войны занимался политической деятельностью в Бремене. Речь идет о том общем антивоенном фронте, который объединял Розу Люксембург, Франца Меринга, Карла Либкнехта с Антоном Паннекуком, Германом Гортером и Хенриеттой Ролланд‑Хольст. Во всяком случае, Паннекук всю жизнь оставался верным собственной точке зрения на роль Советов перед лицом любого возможного поворота в рабочем движении. Гортер и Паннекук, в Циммервальде и Кинтале еще выступавшие вместе с Лениным, очень скоро поняли разницу, которая именно по этому вопросу отделяет их от русского революционера. Впрочем, «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме» будет прежде всего обращена против Гортера и Паннекука, сторонников коммунизма Советов. Конечно, Роза Люксембург является такой же решительной сторонницей демократии Советов, как и Паннекук, но у нее совершенно иные соображения по поводу организации, силы, объединяющей волю масс, и в отличие от Паннекука ее концепция материалистической диалектики, полностью определяющейся историческими процессами, никак не связана с натуралистическим образом мышления. И это сразу же придает этой стороне ее «ортодоксии» в основном критическую основу. Не однажды восставшие массы все упорядочивают стихийно и обуржуазивают победу социализма, и даже не необходимость постепенного развития, присущая диалектике природы и протекающая бескровно, гарантирует всеми страданиями человечества в ходе истории конечную победу. Если нет даже минимальной гарантии, то и в данном случае Роза Люксембург в глубине души абсолютно убеждена в этой победе. Еще с большей энергией и силой, нежели Маркс и Энгельс, в рамках материалистической теории она сформулировала проблему возможности, проблему случайности – и тут трагический опыт войны сыграл решающую роль, – которая уже не является вопросом второстепенным и, пройдя тернистый, зачастую мучительный путь, должна стать прогрессивной необходимостью. Она, скорее, указывает на возможность сохранить одно из понятий, более или менее идентичных в определенных исторических условиях: социализм или варварство. Именно это превращает ортодоксальную критику Розы Люксембург, направленную на оживление диалектики, в особую форму ереси в рабочем движении.

В политической теории Розы Люксембург отношения с массами являются основным элементом, и именно это не позволяет ей принять строгую кадровую партию, скованную железной дисциплиной конспирации, как альтернативу социал‑демократической партии, ставшей к тому времени чисто избирательным союзом. Хотя молодой Лукач в книге «История и классовое сознание» ссылается на Розу Люксембург именно в связи с открытой диалектикой «массы – партия», не деформированной каким бы то ни было схематизмом (что, впрочем, не означает возможности отхода пролетарской партии от масс), эта диалектика в дальнейшем была затуманена сторонниками самого Лукача. Выражаясь более философски, можно было бы сказать, что случайные для объекта условия, громоздкий материал сознательных действий истории в форме классовых отношений, например действий пролетариата, вновь сводятся у него к формуле «субъект – объект», к пролетариату как субъекту, равнозначному и неделимому, который вмешивается в ход истории и – хочешь не хочешь – приводит к завершению исторического поворота. Зато для Розы Люксембург пролетарии являются эмпирическими индивидами, солдаты – это пролетарии в шинели, чьи личные качества, в различной степени несущие на себе отпечаток гегемонии существующего строя, лишь в ходе классовой борьбы приведут к образованию единой воли, способной привести к действию. Лукач переносит раскол между субъектом и объектом, которые в реальной борьбе опосредствуют друг друга, на нерушимое тождество, каковым является партия, представляющая весь пролетариат – единственно реальный субъект, способный к действию в любой исторической обстановке. Отдельный же пролетарий в большей или меньшей степени представляет собой объект партийной работы; он лишь выражает «психологическую сознательность». Перед партией, воплощающей наконец‑то разгаданную тайну фихтеанского действия, индивидуум является просто‑напросто сырьем. Это станет реальностью в жестокие времена сталинизма.

Конечно, эти направления развития у молодого Лукача намечены не полностью, но если принять во внимание его деятельность post festum (слишком поздно – лат .) в связи с твердой демократической позицией Розы Люксембург, то, исходя из его теории, они покажутся нам довольно ясными и объективно возможными. Несомненно, Советы как политическая организационная форма, нарушающая связь овеществления «предыстории», по Лукачу, не до конца растворяются в партии, но перед лицом исторической роли партии обладают лишь статусом Эдема, а именно утопической конструкции «регулятивной идеи» в кантовском смысле, без подлинного реального содержания, появляющегося в процессе освобождения человечества. То, что у Розы Люксембург, если исключить ее политическую позицию, предварительно изымается из структуры ее концепции живого марксизма, иначе говоря, сведение революционной теории к чисто партийной, у Лукача как раз теоретизируется. Тем не менее венгерский мыслитель является единственным крупным марксистом 20‑х годов, который ощущал ответственность перед наследством, оставленным Розой Люксембург. Если в то же время критика «люксембургиантства» стала опасной для отдельных активистов, для их партийной работы, а в некоторых обстоятельствах и для самой их жизни, то впоследствии «диссиденты» из КПГ, такие, как Корш или Вильгельм Рейх, критикуя большевизированную партию, во всем, что касается их теории и практического поведения, уже никогда не шли в русле традиций, оставленных Розой Люксембург.

* * *

В истории рабочего движения «люксембургиантство» превратилось в полемическое понятие для изоляции определенной формы левого уклона. Прежде всего его упрекают в недооценке роли партии и в «обожании» стихийности масс. Тут мы не можем решить, является ли так называемое «люксембургиантство», как полагает Петер Неттль, исключительно функцией ленинизма. Единственно, что мне кажется несомненным, – это обличительная роль «люксембургиантства» с начала сталинизации коммунистических партий Западной Европы. Рут Фишер, сама ставшая жертвой стратегии большевизации, говорит о бацилле сифилиса, которой Роза Люксембург якобы заразила КПГ.

«Люксембургиантство» – это главным образом продукт фракционной борьбы внутри советской коммунистической партии, в котором теория революции – из нее в их полемике одинаково исходят и Ленин, и Роза Люксембург – сводится к теории партии в чистом виде. Поэтому в письме протеста, направленном в редакцию журнала «Пролетарская революция», Сталин, умело подчеркивая революционные заслуги Розы Люксембург, тем не менее поставил ее в один ряд с идеологическими предшественниками Троцкого, упрекая ее (а вместе с ней и Парвуса) в том, что они «сочинили утопическую и полуменьшевистскую схему перманентной революции», на которую он указал как на «уродливое изображение Марксовой схемы революции» [6]. В 1931 году подобные слова означали не критику, а приговор!

Открытые или завуалированные разногласия в связи с отношением Розы Люксембург к вопросу о революционном значении стихийности углублялись и продолжались в коммунистических партиях еще и после 1956 года. В период десталинизации хотели замолчать эту раздражающую, но тем не менее существующую проблему «Роза Люксембург», полагая, что к концу своей жизни она почти исправила большую часть своих ошибок [7]. В основе этого предположения, несомненно, лежит недопонимание или недоразумение. Как уже говорилось, практическая солидарность с ленинской партией, когда она (в особенности после Октябрьской революции) подвергалась нападкам справа, начиная с социал‑демократов и профсоюзных деятелей и кончая буржуазными партиями, для Розы Люксембург никогда не была под вопросом: как революционерка и в обстановке борьбы за непосредственные интересы она всегда выступала в едином строю с Лениным, что, однако, никак не отражалось на ее принципиальной критике ленинской партии и некоторых программных положений большевиков [8].

Когда Эрнст Тельман и другие немецкие коммунисты думали, что ее можно считать «своей», что под влиянием Октябрьской революции и после основания собственной партии она не только отошла от немецкой социал‑демократии, но, приблизившись к Ленину, признала и практически исправила свои былые ошибки левого радикализма, то они учитывали тот факт, что в ее принципиальной оценке революционного значения массовой стачки вплоть до ее смерти не произошло никаких изменений.

Если сегодня мы будем читать работы Розы Люксембург с точки зрения того, что имеет главное значение для ее теории и является вместе с тем исключительно актуальным для рабочего движения, то из множества поставленных ею вопросов особенно выделяется один: вопрос о стихийной массовой стачке. «Всеобщий свет, в который погружены все остальные и который модифицирует их особые оттенки», «особая атмосфера, [определяющая] удельный вес всех существ, которые в ней находятся», – вот метафорические образы, с помощью которых Маркс описывает разнообразную и всепроникающую силу производства, накладывающую свой отпечаток на социальные отношения. Все это как раз относится к данной теме, где с особой силой находят свое выражение историческая диалектика стихийности и организованности как в материальном, так и интеллектуальном производстве. Конечно, стихийность не является законом динамики масс, но без стихийности, с помощью которой массы демонстрируют и обнародуют собственные интересы, они всегда движутся только в рамках и интересах существующего правопорядка. Именно диалектика стихийности и организованности, направляющая социальные процессы, выводит их за пределы какой бы то ни было механики самодвижения, способов мышления и одностороннего и объективированного поведения. Она определяет не только закон политической динамики освобождения пролетариата, но и структуру присущей ей теории, ядром которой является материалистическая диалектика.

Когда в подобном контексте употребляется слово «стихийный», тут же необходимо ответить на привычное возражение. Стихийность, как она выражается в массовой забастовке, никогда не представляет собой непосредственную стихийность, а всегда опосредствованную именно в двух смыслах. Первое – стихийное поведение рабочих имеет место и тогда, когда появляется тенденция против бюрократических аппаратов пролетарских партий и профсоюзных организаций, тенденция, опосредствованная организацией, зачастую именно организационными способностями отдельных индивидуумов, развившимися в этих организациях. Отделить стихийность от подобных организующих элементов – значит превратить ее в чистую абстракцию. Второе – стихийная массовая стачка в определенных условиях обязательно вытекает из самого производства, из процесса материальной жизни общества; она опосредствована общим социальным контекстом, который определяется противоречиями капиталистического способа производства на конкретном историческом этапе его развития. Поэтому ее политическая эффективность предполагает наличие теории и сознания тотальности.

Если рассматривать стихийную массовую стачку в этом чистом виде, без грубых истолкований, то не может быть никакого сомнения, что она является внутренним динамическим центром политической деятельности и отражает диалектический способ мышления Розы Люксембург. Поэтому те, кто хочет развивать диалектику стихийности и организованности, должны постоянно держаться этого ориентира в ее теории и политике.

Во всяком случае, несмотря на искусственно возводимые на нее обвинения ее противников, Роза Люксембург никогда не думала о механистическом разделении или просто противоречивом соотношении между стихийностью и организованностью. Наоборот, в своей речи на Учредительном съезде КПГ она критиковала именно отсутствие стихийности в революции, совершавшейся перед ее глазами, критиковала преобладание политических вопросов и связывала с нарастающей волной стихийных забастовок надежду на то, что они станут основным вопросом революции, поскольку представляют собой в общем «внешнюю форму борьбы за социализм» [9]. И еще: если в этом контексте Люксембург говорит о «социализме декретов», то, конечно же, не ссылается на политическую деятельность одних лишь Эберта и Шейдемана. Этим она задевает все партии, недооценивающие революционного характера массовых экономических выступлений.

«Борьба за социализм может вестись только массами лицом к лицу с капитализмом, на каждом предприятии, каждым пролетарием против своего хозяина. Только тогда возможна социалистическая революция… Социализм не делается и не может быть сделан с помощью декретов, даже истинно социалистическим правительством. Социализм должен делаться массами, каждым пролетарием. Там, где пролетарии связаны цепью капитала, там она и должна быть разорвана» [10].

Здесь Роза Люксембург ссылается на ту форму организации, которую не случайно по аналогии с первоначальным накоплением Маркс характеризовал как «previous organization» (первоначальная организация), которая вырастает из экономической борьбы за непосредственные интересы рабочего класса и в первую очередь учитывает опыт, приобретенный в ежедневных столкновениях с капиталом. Впоследствии к этой «previous organization» приклеили этикетку обычной профсоюзной борьбы и отодвинули ее в область стачек, не связанных с политикой. В письме Фридриху Вольте от 23 ноября 1871 года Маркс четко разграничивал соотношение между экономическим и политическим движением. Маркс писал:

«…стремление с помощью стачек и т.п. принудить отдельных капиталистов на какой‑либо отдельной фабрике или даже в какой‑то отдельной отрасли промышленности ограничить рабочее время есть чисто экономическое движение; наоборот, движение, имеющее целью заставить издать закон о восьмичасовом рабочем дне и т.д., есть политическое движение. И, таким образом, из разрозненных экономических движений рабочих повсеместно вырастает политическое движение, то есть движение класса, стремящегося осуществить свои интересы в общей форме, то есть в форме, имеющей принудительную силу для всего общества. Если эти движения предполагают некоторую предварительную организацию, то они, со своей стороны, в такой же степени являются и средством развития этой организации» [11].

За день до смерти Роза Люксембург еще раз подтвердила свое глубокое убеждение в том, что «экономическая борьба – этот вулканический источник, постоянно питающий революционную классовую борьбу, – пока что находится в самой начальной стадии» [12].

Среди изобретателей и критиков «люксембургиантства» на значительном расстоянии мы видим и самого Ленина. Каталог ошибок Розы Люксембург в его «Заметках публициста» – возможно, это последняя работа Ленина – включает независимость Польши, отношение к меньшевизму, теорию накопления капитала и т.д. Однако там нет ни слова о стихийности и массовой стачке [13]. Очевидно, Ленин считал, что эти ошибки относились лишь к отдельным аргументам, которые вовсе не затрагивали сущности содержания ее теории. Осмысление ее концепций, понимаемых как ошибки, показывает, что и для Ленина вопрос об организации не может быть разрешен в плане технико‑организационных мер, но должен пониматься как политическая тема, не допускающая мысли о том, что здесь можно абстрагироваться от конкретной социальной и исторической обстановки.

Полемика между Лениным и Розой Люксембург по вопросам организации, о значении массовой стачки и стихийности и т.д. может в какой‑то мере принести пользу, если сами отношения между стихийностью и организованностью рассматривать как исторически определенные, подчиненные исторической диалектике; нет единого правила поведения, установленного раз и навсегда и подходящего к любой ситуации. Как бы это ни было обусловлено конкретными социальными обстоятельствами, тем не менее можно сказать, что Ленин в основном рассматривает структуру революционного процесса с точки зрения организованности, а Роза Люксембург анализирует ее с точки зрения стихийности и инициативы масс. Но это не просто разница в оценках, акцентах, это принципиальная разница, которая характеризует направление мысли двух теоретиков, начиная с логической и гносеологической постановки проблем. Это результат конкретных и сложных социальных условий, в которых развертывается классовая борьба. Для Розы Люксембург она в постоянной конфронтации как с бюрократическим центром Каутского, так и с реформистскими тенденциями социал‑демократической партии и профсоюзов; и то, и другое влечет за собой фатальные последствия, заключающиеся в том, что руководящий аппарат все более отдаляется от революционных нужд и стремлений масс. Для Ленина – это постоянное осмысление сложной действительности, в которой еще недостаточно развитой пролетариат должен завоевать и утвердить свою организующую роль вождя по отношению к крестьянству и мелкобуржуазным массам. Эта раз от раза специфическая логика исторической и социальной обстановки настолько глубоко пронизывает мысли Розы Люксембург и Ленина, что, только исходя из нее, можно понять, ценой каких усилий приходилось им усваивать, перерабатывать и обобщать опыт другой страны в ее борьбе за освобождение рабочего класса. Как известно, Роза Люксембург почти все свои конкретные идеи о массовой стачке выдвинула на основе опыта России, а Ленин до 1914 года подчеркивал образцовую организованность немецкой социал‑демократии.

Люксембург понимает массовую стачку как форму стихийного, непосредственного и творческого выражения опыта и потребностей рабочего класса. По ее мнению, моменты стихийности в каждой массовой стачке не противоречат убеждению, бытующему среди анархистов и профсоюзных бюрократов, согласно которому можно искусственно вызвать массовую стачку и использовать ее как политическое орудие, подходящее для любого случая; более того, поставив массовую стачку в центр своей теории, она одновременно дает оценку материалистической диалектики как «специфического способа мышления сознательного пролетариата, борющегося за свои права» [14]. Ее понимание марксистской диалектики имеет особый оттенок: она возвращается к требованию Маркса следовать от абстрактного к конкретному, что противоречит традициям европейской мысли, традициям, возрождение которых она видит не только в среде немецкой социал‑демократии, но и в ленинской теории партии. Таким образом, если Роза Люксембург имеет так мало общего с неприязнью к философии, с «отказом от всяческих мысленных фантазий» своего друга Меринга, то столь же мало взгляд ее обращается и к систематическому развитию категорий диалектики, соответствующих «замкнутой концепции мира». Конечно, дело тут не только в недостатке времени и не только в формировании ее личности. Для нее диалектика является именно, как считает Гегель, методом, формой, сознанием самодвижения содержания. Поэтому ее способ анализа социальных отношений и классовой борьбы не обращен «вверх», к идеям, программам, организационным директивам, центральным комитетам и, следовательно, никогда не является идеалистическим. Наоборот, аналитические понятия критики политэкономии обращены у нее «вниз», к конкретному опыту масс и отдельных личностей. Лелио Бассо точно указал на этот основной пункт диалектической концепции Розы Люксембург:

«Деятельность Люксембург состоит именно в попытках увязать диалектический метод Маркса с сутью классовой борьбы, превратить его не только в метод интерпретации истории и анализа современного общества, но и в прикладной метод для создания истории, то есть применить его к действиям широких масс и сознательному построению будущего. Как мало кто из других марксистов, она воспринимала действительность и историю диалектически» [15].

Здесь возникает вопрос, действительно ли программа Розы Люксембург, заключающаяся в том, чтобы обратить категории критики политэкономии к массам, к их опыту и формам их действий, находит свое выражение в контексте, в котором она должна была показать хорошие результаты, то есть в ее книге «Накопление капитала». По этому поводу необходимо высказать еще некоторые соображения.

3. «Накопление капитала» и революционная сила неравномерного развития

Известны вступительные лекции Розы Люксембург по популяризации политической экономии, которые она читала в партийной школе. Когда надо разъяснить категории политической экономии массам, то речь идет вовсе не о вульгаризации. Когда незадолго до начала первой мировой войны была опубликована ее работа о теории накопления, задуманная как вклад в дело экономического объяснения империализма, она встретила почти единодушное осуждение со стороны «экспертов» ортодоксального марксизма во главе с австромарксистами и Каутским. Роза Люксембург была удивлена их столь единодушным и мощным сопротивлением: она считала, что в ее книге лучше сформулированы и применены к развитию капитализма некоторые очевидные истины теории Маркса в соответствии с тенденцией его внутреннего развития.

Позднее к критикам теории накопления Розы Люксембург, к которой свободно подходила этикетка «теории недопотребления», уже осмеянной Марксом, по разным мотивам и с различными критическими результатами присоединились и ленинцы. В своей книге о позднем капитализме Эрнест Мандель еще раз вернулся к проблемам, поднятым в этих дискуссиях, и со своей стороны объединил Розу Люксембург и ее критиков, основываясь на главной общей ошибке: ошибочной оценке познавательной функции Марксовой схемы воспроизводства, выведенной из второй книги «Капитала» (в особенности из глав 18 – 21). Необходим был особый анализ, для того чтобы рассмотреть, является ли формулировка теории империализма, увязанная с критикой и развитием схем воспроизводства, данных Марксом, верной или нет. Здесь нас интересует лишь методологическое направление анализа Розы Люксембург.

Борьба Розы Люксембург направлена против теоретического эпигонства «экспертов по официальному марксизму» II Интернационала. Они свели теорию Маркса и прежде всего схемы воспроизводства к формулам, не имеющим ничего общего с жизнью и реальностью, и с их помощью упражнялись в математических и филологических остротах. Действительно верно, что Маркс, анализируя воспроизводство, в особенности расширенное воспроизводство, всего капитала, оперирует упрощениями и абстракциями, которые он применяет в методологических целях. Самая важная из этих абстракций состоит в том, что предполагается, будто капиталистическое общество во всех его частях в итоге состоит из наемных рабочих и капиталистов. Допустимо ли применение логической схемы для объяснения некоего исторического этапа развития капитализма? Конечно же, нет. Но почему же Роза Люксембург не поняла этой простейшей мысли Маркса? Именно теоретическо‑политические интересы помешали ей пойти по пути проведения различия между историко‑эмпирическим и логико‑систематическим анализом, на который указывали марксисты‑«эксперты». Поэтому необходимо было «подвести под анализ накопления, как общего процесса, конкретную основу органического обмена между капиталом и его исторической средой» [16]. Центр тяжести ее анализа заключается в том, чтобы определить функцию некапиталистических элементов, все то, что является случайным в капитализме, во внутрирыночных отношениях докапиталистических слоев и групп на внешней периферии потенциально колонизаторских стран. Стремясь к сверхприбыли, капиталист наталкивается на жесткие рамки внутреннего рынка, обусловленные ограниченным уровнем потребления. Роза Люксембург увидела слабую сторону Марксова анализа в том, что процесс накопления анализируется в пределах «замкнутой системы». Тем не менее она констатирует, что капитализм не только зарождается во внекапиталистической сфере, но и развивается в ней. Маркс учитывает этот факт в рамках «первоначального накопления», но не в связи с эпохой зрелого капитализма.

До тех пор пока капитализм может поглощать некапиталистические элементы с помощью колонизации других стран и собственных регионов, а также путем насилия и создания новых рынков, он способен на расширенное воспроизводство и накопление на все более расширяющихся уровнях. На этапе, когда он создаст мир по своему подобию, он в то же время объявит о часе своего заката. Он переживает застой, перестает быть историческим носителем развития производительных сил и окончательно подходит к своему историческому пределу в международном масштабе, поскольку накопление исключительно в условиях капитализма невозможно.

Роза Люксембург весьма четко понимает революционное измерение неравномерности развития; ей не удается связать концепцию общества, целиком проникнутого капиталистическими отношениями, в котором существуют только наемные рабочие и капиталисты, с мыслью о более или менее самостоятельном характере структуры потребностей потребителя, которая впервые была порождена капиталистической основой и постоянно на этой основе воспроизводится. Потребители, создающие сверхприбыль, необходимую для накопления, согласно ее концепции, должны происходить из некапиталистических сфер. Отличительная черта империализма, этой последней конкурентной схватки за капиталистическое господство в мире, за раздел остальной некапиталистической части мира, есть «перенесение решающей борьбы во имя экспансии из местностей, которые являются ее объектом, в страны, где она зародилась; это, между прочим, является специфическим признаком того, что круг развития начинает замыкаться» [17].

В своих политических работах Роза Люксембург раскрывает историческую диалектику в рамках капиталистического производства, когда анализирует массовую стачку пролетариата и проблему его организации. Эта диалектика, по правде говоря, могла бы соответствовать логике капитала, но не конкретно‑историческому развитию, то есть развитию, соотнесенному с революционной практикой. С исторической точки зрения капиталистические отношения необходимо приходят в упадок при соприкосновении со своей противоположностью, то есть с элементами некапиталистическими и случайными в сравнении с логикой капитала. Таким образом, во всемирно‑историческом плане Роза Люксембург правильно ограничивает социальную революцию теми областями, где капитал встречается с докапиталистическими формами общества; все автономные революции прошлого происходили в этих областях.

«Начиная с первого момента развития капитала, имеет место стремление к экспансии за счет некапиталистических слоев и стран, разрушение ремесленного и крестьянского хозяйства, пролетаризация промежуточных слоев, колониальная политика, „политика открывания дверей“, вывоз капитала. Только путем постоянного распространения капитализма на новые области производства и новые страны с самого начала становились возможными развитие и существование капитализма. Но экспансия в своем мировом натиске приводит к столкновению между капиталом и докапиталистическими общественными формами. Отсюда – насилие, война, революция, словом, катастрофа, которая составляет жизненный элемент капитализма от начала до конца» [18].

Но и здесь ничто не происходит механистически. Все зависит от сознательности и боевого духа пролетариата на этой стадии катастрофы. И тут для Розы Люксембург возникает альтернатива: «гибель культуры или переход к социалистическому способу производства» [19].

4. Диалектика и политизация будничных интересов

Нечто вроде материалистического инстинкта предохраняет Розу Люксембург от того, чтобы чисто механистически применять безжизненные структуры диалектических категорий, в особенности категорий критики политической экономии, и этим самым избавляет ее от воспроизведения дуализма понятия и действительности, теории и практики, характерных для буржуазного образа мышления [20]. То, что дуализма нельзя избежать, перепрыгнув через философию тождества, для нее очевидно: сознание означает всегда осознавать, следовательно, неотчуждаемым его объектом является материальность мира. Это реальное и гносеологическое значение внешнего мира, которым так гордятся теоретики отражения, не вызывает никакого сомнения; но оно говорит лишь о принципе материалистического мышления, а не о его реальных формах. Не путем подавления познающего субъекта, а с помощью простого воспроизведения явлений, как раз через исключительное его напряжение в процессе наблюдения и анализа, из которых, несмотря на интерсубъективность, необходимую для всякого объективного познания, абсолютно не могут быть выделены субъективные части истории индивидуального формирования, проявляется противоречивая структура динамичных материальных форм вещей и отношений. Роза Люксембург иллюстрирует это явление на примере изменения функций самой массовой стачки.

«Таким образом, историческая диалектика – утес, на котором зиждется весь социализм Маркса, – привела к тому, что анархизм, с которым была неразрывно связана идея массовой стачки, ныне сам стал в противоречие с практикой массовой стачки, и в то же время обратно массовая стачка, с которой боролись как с отрицанием политической деятельности пролетариата, оказывается ныне самым могучим оружием политической борьбы за политические права. Поэтому, если русская революция и требует коренного пересмотра старой точки зрения марксизма по отношению к массовой стачке, то здесь все же в новой форме побеждает марксизм со своими общими методами и взглядами» [21].

Для Розы Люксембург идеалистическая мысль – это не просто философское течение, которое достаточно было бы охарактеризовать с помощью определенных гносеологических посылок, например о статусе внешнего мира, независимого от сознания; идеалистическая мысль, скорее, указывает на простейшие будничные ситуации, богатые, однако, своими политическими последствиями. Вплоть до своей последней незаконченной работы об Октябрьской революции, к которой Роза Люксембург неоднократно возвращалась в частных беседах, постоянно подчеркивая необходимость стихийных действий, инициативы, самостоятельной организационной работы масс, она старалась предупредить, что между тенденцией движения в верхах, в организациях и в центральном комитете и реальной тенденцией движения масс может возникнуть опасность того разрыва, которого будет трудно избежать даже во время взрывных революционных ситуаций, когда распадается господствующая система классового общества и возникает опасность нанести ущерб конечной цели социализма. Это только две стороны одной и той же действительности, и у Розы Люксембург одна и та же исходная точка, когда она объявляет бой как оппортунизму и ревизионизму немецкой социал‑демократии и немецкого профсоюзного движения, пораженных «парламентским кретинизмом», так и ультрацентрализму, наличие которого она подозревает в ленинской концепции партии. В обоих случаях она боится разрыва между организованностью и стихийностью, где стихийность означает не просто форму возникновения стачки для защиты непосредственных интересов пролетариата, а имя собирательное для всего того, что составляет жизненные условия пролетариата: надежды, желания, нужды отдельного пролетария в его повседневной практике и способ, с помощью которого все эти различные моменты собираются воедино и организуются без вмешательства какого бы то ни было педантства, столь ненавидимого ею, для дрессировки масс извне.

Правда, Роза Люксембург не анализировала в деталях психологию пролетариата в классовом обществе, но она указала на важнейшее направление исследования проблемы, которая имела большое значение уже в 1914 году и которая с исторической точки зрения станет еще острее в связи с возникновением фашизма. Если будничным интересам и нуждам людей не придается политической окраски, если ежедневно с помощью стихийных коллективных действий не разрываются цепи капиталистического товарного производства, восстанавливающего людей друг против друга там, где эти цепи существуют – на заводе, в семье, в школе, в свободное время, – то исчезает материальная база, весьма хрупкий фундамент классового сознания, которое выступает в качестве обычного сознания, в качестве способности понять структуру классового общества и исторические задачи пролетариата.

«Мы должны действовать снизу, и это в точности соответствует как массовому характеру нашей революции, так и коренным целям, лежащим в основе общественного устройства, соответствует характеру настоящей пролетарской революции в том, что мы должны завоевать политическую власть не сверху, а снизу» [22].

Эта постоянная для Розы Люксембург формулировка – «действовать снизу» – в любой момент и при любом стихийном действии рабочих никогда не вызывает у нее подозрения в анархизме (наоборот, анархисты, по крайней мере в той степени, в какой они считают себя пропагандистами действия, по словам Розы Люксембург, поступают в точности как бланкисты, то есть «сверху») и в контексте данной цитаты на самом деле выражает критику идеи, согласно которой можно в соответствии с типом буржуазной революции свергнуть официальное правительство в центре власти и просто‑напросто заменить его представителей. Эта формулировка гораздо шире. Для Розы Люксембург основной, неизменно демократический характер организационной структуры пролетарских организаций (наравне с демократической структурой социалистической революции вплоть до диктатуры пролетариата) – не только постулат, вытекающий из идеи о конечной цели освобождения человечества от гнета и эксплуатации, но и ее методологическая основа: любые недемократические организации или недемократическое пролетарское движение вступают в противоречие с материалистической диалектикой и даже в случае завоевания власти революционным путем в той или иной форме приводят к краху.

5. Дисциплина как саморегламентация

О том, что значил этот синтез материалистической мысли и пролетарской демократии, можно судить по годам, непосредственно предшествовавшим приходу фашизма к власти: в то время как социал‑демократические и коммунистические партии все еще с гордостью ссылались на рабочие массы и борющийся пролетариат, эти массы – и не только мелкобуржуазные массы в узком смысле данного слова – уже шли совсем в другом направлении. Действительно, изобретательно созданные организации, представляющие собой крупные блоки – «общества в обществе», – нельзя было упрекнуть в отсутствии порядка и прекрасной организации житейских отношений пролетариев, которые зачастую – со дня рождения до смерти – оказывались уже «рекрутированными» в различные организации, детские сады, молодежные организации, спортивные общества и т.д. Но этому порядку и строгой организации, призванным повышать боеспособность сознательных рабочих, недоставало именно свободной и спонтанной связи между их потребностями и самостоятельным коллективным участием, не хватало той формы самопорядка, которая, начиная от воспитания детей до массовой стачки, постепенно уводила бы отдельных пролетариев с точки зрения политической, идеологической и психологической из‑под влияния господствующих классов. Там, где эта дисциплина и самодисциплина все еще остаются компонентами репрессивной буржуазной морали, даже если дисциплине придать иной смысл, все равно нетронутым остается психический аппарат отдельного человека, сформировавшегося в буржуазной семье, в ходе производственного процесса, под влиянием государства, остается его привязанность к властям, страх перед жизнью и т.д., с теми последствиями, что он всегда легко сворачивает вправо. Пролетарская организация отличается от буржуазной в основном тем, что предполагает эмансипацию личности как основной элемент его стратегии борьбы.

Роза Люксембург весьма точно определила двойственность понятия дисциплины, в которой момент солидарности и сотрудничества перерастает в командную власть, действующую извне, или же проникает внутрь и перерастает в покорность авторитетам в том случае, если действия теряют основу стихийной самоорганизации. С одной стороны, Роза Люксембург рассматривает массовую стачку как важную форму, характерную для эпохи классовой борьбы, которая обязательно появляется в соответствии с определенным уровнем капиталистического развития и поручает социал‑демократии «объяснить классовому сознанию рабочих эту тенденцию развития, с тем чтобы поставить рабочих на высоту их задач, просветить народные массы, поднять их дисциплинированность, зрелость, решительность и активность» [23]; не случайно Роза Люксембург связывает эту форму солидарной дисциплины с предшествующими стихийными действиями масс, которые являются ее материальным фундаментом. С другой стороны, она выступает с критикой попытки Ленина превратить дисциплину в центральный элемент организации. Эта критика была резкой, но, конечно, несправедливой с исторической точки зрения и предвосхищала последующие тенденции развития.

«Пролетариат можно воспитать в духе новой дисциплины, в духе добровольной социал‑демократической самодисциплины, лишь вырвав с корнем рабское чувство той дисциплины, в духе которой воспитало его капиталистическое государство и которую оно передало ему, просто передав командный жезл из рук буржуазии в руки центрального комитета социал‑демократии, а вовсе не привязывая его к ней» [24].

Если буржуазное государство не может быть просто принято пролетариатом и использовано в его интересах, в равной степени недостаточно переделать в социалистическом духе дисциплину, навязанную пролетариату буржуазным обществом, для того чтобы лишить ее классового характера. Для Розы Люксембург нет сомнения в том, что дисциплина необходима в борьбе за освобождение пролетариата, но она требует «с корнем вырвать этот рабский дух дисциплинированности», практически искоренить те модели поведения и тот способ мышления, которые были привиты заводом, семьей, казармой, бюрократией и частично уже стали плотью, проникли вглубь жизни трудящихся. Без некоторых практических попыток, идущих вразрез с авторитарностью, более того, без политической фантазии подобное «искоренение» невозможно. Именно к этому особому аспекту революционной политики относится фраза Маркса: «Каждый шаг действительного движения важнее дюжины программ».

После публикации в «Искре» статьи «Организационные проблемы русской социал‑демократии» (июль 1904 года), которая, собственно, представляет собой призыв понять историческую относительность организации и ее живую связь с жизнью, Роза Люксембург постоянно указывала на тот факт, что партия Ленина была построена на принципе демократического централизма, поскольку была вынуждена действовать в социальных условиях отсталой России и решать дополнительные задачи, несколько отличающиеся от задач, стоявших перед социалистическими партиями высокоразвитых промышленных стран. Насколько точно она поняла одно из самых важных положений ленинской концепции партии, отмечая, что вообще партия должна прежде всего создать «политическое сырье, которое обычно готовится буржуазным обществом» [25], подтверждается самим Лениным, который отмечает:

«Отрицать партийность с точки зрения коммунизма значит делать прыжок от кануна краха капитализма (в Германии) не к низшей и не к средней, а к высшей фазе коммунизма. Мы в России переживаем (третий год после свержения буржуазии) первые шаги перехода от капитализма к социализму, или к низшей стадии коммунизма… Уничтожить классы – значит не только прогнать помещиков и капиталистов – это мы сравнительно легко сделали – это значит также уничтожить мелких товаропроизводителей , а их нельзя прогнать, их нельзя подавить, с ними надо ужиться … Они окружают пролетариат со всех сторон мелкобуржуазной стихией, пропитывают его ею, развращают его ею, вызывают постоянно внутри пролетариата рецидивы мелкобуржуазной бесхарактерности, раздробленности, индивидуализма, переходов от увлечения к унынию. Нужна строжайшая централизация и дисциплина внутри политической партии пролетариата, что бы этому противостоять, чтобы организаторскую  роль пролетариата (а это его главная роль ) проводить правильно, успешно, победоносно» [26].

Из этого определения роли партии вытекают две дополнительные задачи, присущие партии большевистского типа и необходимые для производства «политического сырья», которого не произвела русская буржуазия (исключение составляют лишь несколько крупных промышленных центров): 1) сохранить организационное единство и руководящие позиции промышленного пролетариата, находящегося в окружении подавляющего большинства крестьянства и мелких товарных производителей и постоянно испытывающего как политическое, так и идеологическое влияние последних; 2) сохранить идею партии – воплощение дисциплины и здоровой морали, которая хоть в малой степени предвосхищает нормы поведения, необходимые для неизбежного процесса индустриализации всего русского общества. Очевидно, что предостережение Ленина об опасных последствиях отказа от дисциплины, от неизменной линии поведения тем более важно для общества, в котором население в основном должно еще только воспринять нормы производственной дисциплины, проверенной в ходе капиталистического развития в тяжелых исторических условиях, в процессе интериоризации и воспитания.

Эти условия значительно изменились в индустриально развитых капиталистических обществах и намного превзошли ту стадию, о которой писала Роза Люксембург. Для исторической обстановки, в которой действует рабочее движение, характерен тот факт, что везде, где оно твердо связано с типом партии, утвердившимся в ходе Октябрьской революции, но в период сталинизма основательно изменившимся в сторону централизма, от отдельных организованных групп или первичных движений отделяются стихийные элементы, которые ориентируются на освобождение масс и иногда становятся движущей революционной силой даже внутри самих партий. Подобные явления, наблюдающиеся уже более десяти лет в различных капиталистических странах, а также и в странах «третьего мира», можно сказать, только метафорически связаны с левым радикализмом, о котором писал Ленин. Скорее всего, они указывают на то, что в настоящее время структура революционных процессов изменилась и что подобные процессы обрели черты децентрализаторской практики в гораздо большей степени, чем это можно было предположить в 20‑е годы.

6. Демократия Советов

Если в начале XX века, судя по дискуссии о массовой стачке, единодушным было мнение некоторых социал‑демократических, а затем и некоторых коммунистических партий о том, что невозможно в частном порядке отменить частную собственность и что массовая стачка может быть лишь политическим средством обороны, средством защиты прав, завоеванных рабочим классом, и защиты демократических институтов, то в настоящее время массовая забастовка характеризуется двумя новыми элементами: растущим стремлением к стихийному овладению средствами производства, поскольку общественное богатство, произведенное на массовой основе, оставляет все меньше возможностей для оправдания «ограниченной базы» этого способа производства, и желанием связать воедино и утвердить собственные потребности и интересы, которые с трудом можно поколебать идеологическими рассуждениями об общем благе, организованными отвлекающими действиями, вытекающими из положения самого класса, и с помощью воспитания. В этой стихийности, в этой непосредственности, которые зачастую исключаются из общесоциального и исторического опосредствования, эти два элемента представляют собой часть революционного нетерпения, но все чаще и чаще считаются компонентами самого революционного процесса. Они являются формами действий во имя освобождения личности, и этого нельзя уже откладывать до великого часа революции. Уже до революционного переворота всего общества они – не только организационные формы самовоспитания, но и органы борьбы и органы власти с функциями контроля. В качестве таковых они постоянно находятся под угрозой, и, естественно, не только в предреволюционный период.

То, что Роза Люксембург говорит о Советах рабочих и солдат Ноябрьской революции в Германии, относится к основным проблемам, перед которыми оказываются органы, выражающие интересы, волю и сознательность рабочего класса, и которые обязательно должны однозначно, раз и навсегда, определить их особые исторические задачи, но не организационную структуру. На Учредительном съезде КПГ Роза Люксембург подчеркивала:

«Только осуществляя власть, массы научатся пользоваться ею. Иного средства научить этому не существует. К счастью, нас уже миновали те времена, когда говорилось, что необходимо воспитывать пролетариат в духе социализма. Воспитывать пролетарские массы по‑социалистически, то есть произносить речи и распространять листовочки и брошюрки» [27].

А перед этим она предупреждала:

«Мы должны готовиться снизу к тому, чтобы придать Советам рабочих и солдат такую силу, чтобы при свержении правительства Эберта – Шейдемана или ему подобного это явилось бы лишь заключительным актом. Завоевание власти не происходит одним махом, но идет постепенно, путем проникновения в аппарат буржуазного государства, овладения всеми позициями и защиты ее когтями и зубами… Мы должны вести борьбу шаг за шагом, врукопашную, в каждом государстве, в каждом городе, в каждой деревне, в каждой общине, чтобы передать в руки Советов рабочих и солдат все инструменты государственной власти, по частям вырванные из рук буржуазии» [28].

Если проблема власти ставится как проблема ежедневной борьбы и возникает альтернатива – продолжение революции вплоть до захвата всей социальной власти или же контрреволюция, – тогда, естественно, борьба идет поэтапно, от позиции к позиции, и обострение классовой борьбы, которая таким образом продвигается вперед медленными шагами, угрожает Советам в целом. Но здесь не ставится проблема реформистского поворота, интеграции организационных форм, подобных Советам, в систему существующей власти, которая актуальна сегодня преимущественно в капиталистических странах. Мало найдется партийных теоретиков и представителей сектантских суррогатов партии, которые не выдвигали бы этого обвинения в интеграции. Чем более сектантски они настроены, тем с большей уверенностью и решительностью заявляют, что борьбу нельзя проводить поэтапно, от позиции к позиции, с помощью первичных организаций и других организационных форм, осуществляющих в данной системе власти лишь часть задач Советов (например, самообразование и контроль), но что борьба и школа кадров – это только подготовка к великой битве, в которой будет командовать авангард.

По этому поводу необходимо сделать несколько принципиальных замечаний. Любая реформа, любое частичное изменение в системе существующей власти – идет ли речь о завоевании новых прав или о защите завоеванных, об утверждении права на самоопределение и на совместное принятие решений, о «гуманизации» производства, которой требует рабочий класс или же которую навязывает капитал для повышения производительности, – в условиях капиталистического производства и валоризации имеют противоречивые и противодействующие функции. Они могут служить и интеграции, и смягчению классовой борьбы, но они могут также и заложить основы новых конфликтов, обострить классовую борьбу. Капитализм постоянно создает потребности, которых он не может полностью удовлетворить на капиталистической основе. Таким образом, «автономные сферы», которые трудящиеся отвоевывают в процессе производства, постоянно снижают чувство подчинения и страха и служат делу повышения роста их самосознания и требований. При желании истолковать эти процессы только в смысле возросшей стабильности капитализма надо было бы предположить, что с помощью этих изменений в процессе производства и с помощью социальных реформ капитализм можно иммунизировать против кризисов. Это означало бы отрицание исторического опыта и замену анализа общества политической мифологией.

Как бы ни стремились определить формы организаций, имеющих целью самоуправление, самоопределение, контроль и демократию трудящихся, во всем их многообразии они являются эпохальными формами освобождения угнетенных, эксплуатируемых и неимущих во всем мире. Партии или другие организации, которые не имеют этих форм в их основании и составных частях, сходят с пути демократизации пролетариата. По этому вопросу Роза Люксембург сформулировала историческую программу, сохранившую актуальность и до сегодняшнего дня. В промышленно развитых капиталистических странах вновь возникают дискуссии о демократии Советов. Романтическое восхищение самоуправлением югославских трудящихся сильно уменьшилось; сейчас есть уверенность в том, что революционные Советы Октября, естественно, нельзя перенести в высокоразвитое индустриальное общество. Тем не менее, если очевидно, что никакой из существующих в настоящее время социальных порядков не построен в соответствии с первоначальной идеей Советов, она не потеряла своей могучей привлекательной силы, и вовсе не потому, что кое‑какие мелкие группы утопистов, игнорирующих объективные законы индустриального общества, продолжают ее пропагандировать. Идея самоуправления через Советы завоевывает почву, когда система политической власти несет в себе зародыш краха, когда партийная бюрократия или представительные органы буржуазного государства, ставшие автономными, не в состоянии выразить самых обычных интересов подавляющего большинства народа. Небрежный намек на падение Баварской Советской республики, на подавление Советов в России, на бюрократические тенденции в органах самоуправления трудящихся Югославии не является обоснованным возражением против идеи непосредственной демократии. Даже самым прогрессивным буржуазным демократиям понадобились века для их утверждения. И невозможно, чтобы построение социалистических демократий, стремящихся уничтожить политическое господство как таковое, политику как отдельную сферу в области разделения труда, далекую от жизненных отношений в обществе, потребовало меньшего времени.

7. Организация – форма посредничества между социальностью и сознанием

Уже говорилось, что для Розы Люксембург не существует абстрактной альтернативы между стихийностью и организацией; все зависит от конкретного исторического посредничества. И это видно из специфической концепции Розы Люксембург об организации. Как и во всех ее тезисах, решительную роль играют здесь нюансы. Кстати, немало недоразумений по поводу теории Розы Люксембург возникло из‑за того, что ее диалектическую мысль пытались загнать в схемы логико‑формальных дефиниций. Кроме того, в силу этих формальных определений партия рассматривается как воплощение постоянных свойств, не меняющихся ни при какой обстановке, из которых можно вывести ее революционную сущность. Мнение, что все действительно исторические понятия определить нельзя (идеалистическая философия), является общим и для Розы Люксембург, и для Ленина. То, что невозможно однозначно определить исторические понятия, относится, в частности, и к таким, как «организация» и «партия». Если Лукач определял организацию как «форму посредничества между теорией и практикой» (что при более внимательном рассмотрении и если представить теорию как воплощение полного сознания социальной общности и исторической миссии пролетариата означает в еще большей степени механистический перенос считающейся всегда правильной теории на, практику), то для Розы Люксембург организация является «формой посредничества между социальностью и сознанием». Организация, партия, социал‑демократия – все это ступени посредничества, с которыми согласуются революционные теории рабочего движения, в которых обретают сознание революционные действия масс и к которым относится каждый шаг реального движения к конечной цели, то есть уничтожению классового господства. Роза Люксембург понимает социал‑демократию (которая в то время была синонимом партии) скорее как процесс, а не раз и навсегда застывшую структуру.

«Пролетарское движение не все и не сразу стало социал‑демократическим даже в Германии, но оно становится таким с каждым днем, постоянно преодолевая крайности анархизма и оппортунизма, эти преходящие моменты движения социал‑демократии, которую следует рассматривать как процесс» [29].

Организация вмешивается в этот процесс, создавая и на основе опыта и форм борьбы пролетариата, в некотором смысле предвосхищая и иллюстрируя их революционные моменты в перспективе достижения конечной цели.

Роза Люксембург пишет: «В основном тактика борьбы социал‑демократии в общих чертах не „придумана“. Она – результат многих великих творческих свершений классовой борьбы, зачастую самой обычной, но которая тем не менее экспериментирует. Так же и тут несознательное предшествует сознательному, логика объективно‑исторического процесса предшествует субъективной логике его главных действующих лиц» [30].

Подобная концепция организации непригодна для случайных и преходящих выступлений, но допускает диалектику тождества и нетождества, вполне определенные революционные цели и самый разнообразный и неожиданный опыт масс. Отсюда максимальное внимание к изменениям, тенденциям, конфликтам, ускоряющим или замедляющим революционный процесс.

Стихийность и организация не соотносятся чисто внешне, а, скорее, содержат свою имманентную диалектику. Если попытаться изолировать их одну от другой или установить между ними какую‑то тождественность, может случиться, что в ходе их исторического развития они могут перейти в свою противоположность. Если пролетарская организация отрывается от масс (это, во всяком случае, не одно и то же, что потеря числа членов и голосов), она почти обязательно вызывает стихийные действия трудящихся, которые могут обратиться и против нее. Если стихийность отрывается от организационной силы рабочего класса, она впадает в организационный фетишизм сектантских групп или в механистичность различных движений протеста, которые вспыхивают и тут же гаснут, групп, не расположенных и не способных вести ни длительную теоретическую, ни практически‑организационную работу. Всю свою жизнь Роза Люксембург вела решительную борьбу в двух направлениях: против бюрократического оппортунизма и против сектантской стратегии, ведущей к изоляции масс. Тем не менее ей абсолютно чужд образ мысли, свойственный руководящему составу, и чужда боязнь, присущая организациям, построенным по моделям буржуазной иерархии, которые видят угрозу в любом действии, не контролируемом или же не предпринятом по инициативе партии. Ее вера в способности и опыт масс подразумевает уверенность в том, что массы в состоянии исправить собственные ошибки. «Неверные шаги реального рабочего революционного движения в историческом плане несравненно плодотворнее и ценнее самого лучшего „центрального комитета“».

К этому следует добавить, что «революционный инстинкт» и логика исторической обстановки вынуждают даже революционеров действовать по таким законам, которые сводят на нет их прекрасно задуманные планы. В своем «Введении к работе К. Маркса „Гражданская война во Франции“» (1891) Энгельс подчеркнул связь между планами и реальной практической деятельностью прудонистов и бланкистов, которые составляли большинство в Парижской коммуне.

«Но гораздо более поразительно то, насколько часто Коммуна поступала правильно, несмотря на то, что она состояла из бланкистов и прудонистов. Разумеется, за экономические декреты Коммуны – и за их достоинства и за их недостатки – прежде всего несут ответственность прудонисты, а за ее политические действия и промахи – бланкисты. Как это обычно бывает, когда власть попадает в руки доктринеров, и те и другие делали, по иронии истории, как раз обратное тому, что им предписывала доктрина их школы» [31].

Роза Люксембург понимает партию не как раз и навсегда установленный институт, единственный активный центр руководства революционным процессом, но как нечто развивающееся, в чем сохраняются, осмысливаются и развиваются далее коллективный опыт и попытки рабочего класса организоваться, которые с помощью материалистической диалектики направляются к конечной цели [32]. «Организация, разъяснительная работа и борьба здесь не разделяются механически и даже временно, как у бланкистов» [33]; скорее, они образуют противоречивое единство, разные аспекты одного и того же диалектического процесса. Нельзя – как это пытались многие – сделать из Розы Люксембург просветительницу‑идеалистку, которая считает возможным победить классовое общество одной лишь силой убеждения, однако пафос просветительства накладывает настолько определенный отпечаток на ее мысль, что это чувствуется даже в организационных вопросах. Так, она считает, что борьба против оппортунизма в пролетарской партии и профсоюзах – это исключительно интеллектуальная борьба и ее нельзя разрешить с помощью организационных мер. В равной степени она выказывает и отвращение к исключению из партии и к дисциплинарным мерам. (Требование об исключении Бернштейна для нее совершенно не типично.)

Эта антибюрократическая страсть характеризует уже первое столкновение Розы Люксембург с Лениным. Ее интересует не абстрактная дискуссия по организационным вопросам или, как говорит Ленин в своем ответе на ее критику, защита «элементарных положений любой системы, любой мыслимой партийной организации» [34], а, скорее, политическое направление, проводимое организацией в конкретных социальных условиях. Если обычно можно сделать какие‑то обобщения на основе определения исторического содержания и задач организации, то возможно свести их и к формальному принципу, богатому политическими последствиями: чтобы выполнять свои исторические задачи, политические организации должны строиться «снизу», последовательно демократически. Такова точка зрения партии, исходящая из ее задач, а не из чисто организационных принципов. Эту же точку зрения мы можем найти и у Ленина, хотя она и модифицирована наличием идеи руководства, против которой, естественно, выступает Роза Люксембург. По ее словам,

«единственная вещь, которую партия борьбы сознательного класса, то есть социал‑демократия, а также и профсоюзы, стоящие на почве классовой борьбы, могут позволить себе сделать „по собственной воле“, – это именно попытаться заранее отдать себе отчет в исторических, социальных и политических условиях, которые вызывают необходимость рождения форм классовой борьбы, способствующих сознательному участию в развитии, и возглавить ее движение в исторически необходимом направлении» [35].

Роза Люксембург никогда не сомневалась, что в борьбе за власть необходима пролетарская партия, но считала, что ответ на организационные проблемы может быть дан только на основе стихийной самоорганизации масс. Партия действительно «важный фактор, но только один фактор среди множества других» [36]. Конечно, она недооценивала влияния бюрократических организаций, препятствующих накоплению опыта и развитию масс, поскольку была уверена, что эта паразитическая бюрократия и ее вожди отступят при первой же атаке пролетарских масс. Несомненно, Роза Люксембург полностью ошибалась в крестьянском вопросе – на который Ленин пытался ответить лозунгом: «Вся земля крестьянам!» – что почти невозможно оправдать с точки зрения социализма, поскольку в условиях первой социалистической революции она все рассматривала, исходя из конечной цели социализма, а не из реальных возможностей конкретного революционного развития. В борьбе против откровенно собственнических интересов русского крестьянства, его вековой мечты о собственной земле, которую необходимо было удовлетворить прежде всего, чтобы активно вовлечь крестьян в революционный процесс, никакая власть не имела бы успеха в стране. И возможно, Роза Люксембург даже не отдавала себе отчета в том, насколько необходима большевистская партия на определенных этапах Октябрьской революции, в особенности в деле разгрома контрреволюции. Само собой разумеется, что приписывать Розе Люксембург органистическую концепцию революции, связанную с буржуазными революциями прошлого – как пытался это сделать молодой Лукач в решительной и смелой попытке освободиться от своего прошлого критика культуры и доказать, что он действительно является ленинцем, – абсолютно неверно [37]. Именно в работе Розы Люксембург, на которой Лукач пытается основать эту критику, все противостоит идее органического развития революционных процессов:

«Реальная обстановка русской революции через несколько месяцев достигла кульминации в виде альтернативы: победа контрреволюции или диктатуры пролетариата, Каледин или Ленин. Такова объективная обстановка, очень скоро проявляющаяся в любой революции, после того как пройдет первое революционное опьянение, и явившаяся в России следствием жгучих вопросов о мире и о земле, разрешение которых в рамках буржуазной революции было невозможно» [38].

Что органистического в этой оценке решающей ситуации до и во время Октябрьской революции? В чем состоит буржуазная характеристика этой революционности, если Роза Люксембург утверждает как раз обратное? На этот и подобные вопросы есть только один ответ: эта первая критика в адрес Розы Люксембург уже показывает ростки марксизма, переродившегося в легитимистскую науку. Подобная критика никогда не отваживается безоговорочно трактовать то, что она критикует. Она всегда витает над критикуемым предметом, она критикует позиции тех, кто не смог их удержать; она тщательно заботится о подтверждении и оправдании собственных выводов, в которых заметны явные натяжки. Даже Лукач не заинтересован в том, чтобы понять Розу Люксембург в рамках ее особой деятельности, ее особой системы теоретического и практического выбора, то есть понять ее более имманентно. Он заинтересован лишь в одном: на примере Розы Люксембург показать правоту ленинизма. Такой способ аргументации, который всегда выводится и устанавливается априори, с помощью исторических аксиом, как говорил об этом Сталин, до последнего времени был весьма типичным для дискуссий с Розой Люксембург. Чтобы ответить на упрек в органистической идее революции, стоит как раз из работы, которую цитирует Лукач, привести одну цитату. Роза Люксембург вполне ясно представляет себе то положение в революции, когда действует политика силы, но ни слова не говорит о том, что революционный процесс проходит каким‑то органическим образом.

«Тут русская революция только подтвердила основной урок любой великой революции, чей жизненный закон гласит: или двигаться вперед решительно и быстро, железной рукой круша все препятствия и постоянно расширяя собственные цели, или же очень быстро быть отброшенной гораздо дальше отправной точки и раздавленной контрреволюцией. Мешкать, возвращаться к уже достигнутым рубежам, удовлетворяться первыми полученными результатами в революции невозможно. И кто хочет перенести на революционную тактику домашний здравый смысл парламентских перепалок, только показывает, что психология, сам закон жизни революции ему чужды и что весь исторический опыт для него – это книга за семью печатями» [39].

Именно эта конкретная историческая диалектика стихийности и организации определяет закон революции. Эта точка зрения приводит Розу Люксембург к суровой критике как идеи Каутского об «апокалипсической массовой стачке», которой якобы никак не должны предшествовать экономические и политические массовые выступления, в ходе которых рабочий класс учится, готовится и просыпается для сопротивления, так и теории революционных процессов, целиком оторванных от демократической основы. Те, кто ставит на одну доску эту демократическую структуру революционных процессов и органистическую идею, конечно, легко могут показать, что Роза Люксембург виновна в непростительной переоценке «органического» в революционном поведении. Для Розы Люксембург, наоборот, в первую очередь важна активность масс в подобных движениях. Таким образом, не может быть никакого сомнения в том, что создание Советов, восходящее к опыту революции 1905 года, вовсе не было результатом некоей инициативы со стороны партии, даже если партия (именно в том смысле, как понимает ее Роза Люксембург) и оказала влияние на их структуру. Лозунг Ленина «Вся власть Советам!» основывался на том, что Советы являлись подлинными носителями политической власти в стране.

Распространенность форм революционной организации и попыток организации в настоящее время настолько широка, что любые претензии на монополию единого типа партии приводят к абсурду. Это те практические формы организации, рабочие органы, как их определяет Маркс, ссылаясь на построение общества и государства в период Парижской коммуны 1871 года, которые никто не может изобрести заранее и которые, естественно, обращаются к моделям и опыту прошлого, но в своей основе являются формами выражения политического опыта и истории освобождения масс, формами, незаменимыми и целиком зависящими от конкретных исторических и социальных отношений в определенных странах. Партия и профсоюзы, не воспринявшие этого основного элемента стихийной самоорганизации, как правило, низводятся до роли простейших органов контроля и дисциплины. Они начинают отделять политико‑организационный элемент, присущий самим массовым выступлениям, от основы опыта масс и затем вновь вносить его в массы в форме директив, после чего, если стихийные действия не кончаются внезапно или их нельзя подавить с помощью административных мер, они в определенных случаях прибегают к действиям извне и применяют полицейские или военные меры. Очевидно, причина этого состоит в том, что пролетарские партии, построенные по принципу советского марксизма, исходят из предположения, что исторически результативные длительные действия могут привести к успеху лишь по инициативе партии. В истории рабочего движения нет ни одного примера, который показал бы, что подобная концепция не привела бы в конечном счете к краху. Роза Люксембург принадлежит к числу тех революционеров Западной Европы, которые считают, что самокритика отдельных лиц не является достаточной формой исправления решений, необходимых для того, чтобы помешать отходу партии от масс. С исключительной остротой Роза Люксембург анализировала бюрократические тенденции в качестве объективных механизмов, присущих даже самой революционной организации, действующей в условиях общества, производящего товары, и находящейся во враждебном окружении. Абстрагирование от законов, формализм и чисто технические решения угрожают жизни каждой организации, оторвавшейся от масс.

8. Пролетарская общественная сфера

Рассматривать массовую стачку и соотношение стихийности и организации, которая, в частности, развивается в такой стачке, как особую проблему, желая приравнять ее к другим, было бы действительно недопустимым упрощением теории Розы Люксембург. Для ее мысли, скорее, характерно именно то, что форма обновления и оживления диалектики Маркса не только в сочетании типа логико‑систематического рассуждения с типом исторического рассуждения. Этот постулат до настоящего времени часто утверждался, но не был доказан с помощью конкретного анализа. Роза Люксембург идет гораздо дальше этого постулата: ее мысль заключается в уподоблении логических и гносеологических категорий материальным динамическим законам пролетарской практики. Стихийность и организация – это одновременно и принципы последовательного диалектического мышления, и принципы исторического движения рабочего класса: это категория реальности, объективное свойство мышления, характеризующее структуру социальных процессов как чистую структуру эмансипирующего мышления.

Например, представление о тотальности, которое Лукач справедливо рассматривает как то, что резко отличает марксистский образ мысли от буржуазного, сам Лукач выводит из традиций немецкого идеализма и ставит его на материалистическую основу, утверждая в исторически специфической, но обобщенной форме организации, которую он превращает в форму, не поддающуюся объективированным и бюрократическим влияниям капиталистического производства товаров. Основой представления о тотальности у Розы Люксембург является не воображаемая классовая субстанция (например, пролетариат как субъект истории), не организация, а, скорее, сам рабочий класс, или, точнее, его пролетарская общественная сфера, перед лицом которой прежде всего надо показать, какая теория и какая организация соответствуют или не соответствуют видам опыта, которые в этой сфере формируются. В работах Розы Люксембург немало ссылок на то, что она рассматривает пролетарскую общественную сферу как категорию политического опыта и формирования классового сознания, хотя, насколько я могу судить, она это понятие не использует в явном виде. Эта пролетарская общественная сфера, в которой – и только в ней – поражения, недостатки и ошибки могут перерастать в конструктивные суждения и опыт, способствующий продвижению вперед, характеризуется тем фактом, что в ней нет механизма исключения, типичного для буржуазной общественной сферы, посредством которого из общественных интересов, поскольку они носят частный характер, исключаются как некоторые существенные области жизни, так, например, и области производства и социализации (воспитания). Групповой образ мысли, который Роза Люксембург увидела в немецкой социал‑демократии и который – благодаря ее качественному расширению: выборам и количественному росту ее членов – должен был превратиться во все более и более мощную и уже непобедимую силу, полностью чужд ее мышлению: она понимает, что свободное социальное общение стало жизненной необходимостью для социализированных индивидуумов. Пролетарская общественная сфера, которую нельзя воспринимать именно в эмпирическом смысле, которая не дает простой картины мнений пролетариата, но и не представляет собой высшую организационную инстанцию, тем не менее обозначает центр процесса, направленного на производство опыта. По‑видимому, эта сфера является той единственной реальной решающей инстанцией, которую признает Роза Люксембург; она не может быть определена, но, во всяком случае, она детерминирует реальное содержание борьбы пролетариата. Теория Розы Люксембург, имеющая целью проникнуть во все основные сферы общественной жизни, не оставляет ничего за пределами желания изменить пролетариат [40].

Эта сторона пролетарской общественной сферы, связанная с производством опыта, проявляется на многих примерах, которые мы находим в работах Розы Люксембург. Даже во время войны нет чрезвычайного положения, социальный контекст не уничтожается; напротив, пролетариат должен проводить самостоятельную классовую политику именно в смысле обороны от возможной агрессии, как это делала революционная французская армия, разгромившая объединенные силы Реставрации. Военная машина состоит не только из офицеров, это не монолит; в нее входят и «пролетарии, которых одели в военную форму». Если верно, что пролетариату присущи не только пролетарские черты, то не менее верно, что и слои и группы населения, в которых доминируют буржуазный элемент, буржуазные идеология и формы поведения, могут подпасть под влияние пролетарского движения. Продуктивное знание конкретной социальной тотальности, отказ от изолирующих и исключающих суждений, в которых вещи подгоняются под всеобщие понятия и изымаются таким образом из потока стихийного самостоятельного и особого движения, – вот, например, одна из причин, по которой Роза Люксембург, суровый критик реформистской социал‑демократии, в течение долгого времени не могла сделать организационных выводов из своей критики или же не говорила о «революционном использовании национальной ассамблеи», хотя и видела в Советах рабочих и солдат единственную форму, адекватную пролетарской власти.

Роза Люксембург исходит из убеждения, что все отношения, вещи, люди, не охваченные мыслью и волей пролетариата, не остаются неохваченными, а подпадают под влияние противника. Ведь дело в том, что Ноябрьская революция – это революция политическая и городская, означает одновременно, что у противника есть контрреволюционные резервы в области экономики в деревне. Эта альтернатива встает на каждом шагу и в любой момент практической политики. «Для нас сейчас не существует никакой программы‑минимум и программы‑максимум. Социализм – это единое целое, это тот минимум, который сегодня мы должны стараться реализовать» [41]. Если Роза Люксембург не в состоянии вообразить себе социализм в одной стране, но видит основу, «на которой можно строить здание будущего», только в расширении немецкой революции до масштабов мировой революции пролетариата, то это говорит лишь о ее последовательности.

9. «Свобода – это всегда свобода инакомыслящих»

Структура пролетарского общественного мнения, обращенная к пониманию тотальности сфер социальной жизни, принадлежность к которой ощущает и сама Роза Люксембург и в рамках которой она обосновывает свою теорию, разительно отличается как от принудительного характера позитивистской и идеалистической систем, в которых вещи целиком и иерархически размещены и каталогизированы согласно логико‑формальным принципам, так и от концепций мира, в которых со времен Каутского на каждый вопрос готов ответ. Нет почти ни одной марксистской теории, в которой так строго, как у Розы Люксембург, осмысливалась бы связь между фетишизацией и организацией, бюрократической рациональностью и формально‑логическим мышлением, классифицировались и потому контролировались бы люди и вещи. Чисто логические формы – это мертвые формы, это формы выражения власти и в последнее время в особенности – власти мертвого труда над трудом живым. Эти формы мышления, даже когда они используются в интересах пролетариата, сами по себе имеют тенденцию приспосабливаться к функциональным нуждам капитала, к его логике. Роза Люксембург видит, что марксистская мысль, если она не хочет превратиться в простое оправдывание существующих отношений, а стремится проникнуть в отношения жизни, нуждается в антисистематическом моменте, в спонтанной связи с реальностью, следовательно, в том, что Лукач включает в категорию нового и отсутствие чего он ощущает в обществе, производящем товары.

Действительно, Роза Люксембург часто говорит о логике вещей, которая делает необходимой ту или иную вещь, но под этим она подразумевает нечто случайное, казуальное; материальность вещей и движения не разрешается в понятии. В плане гносеологическом речь идет о кантовской системе, с которой должно постоянно соразмеряться диалектическое мышление, чтобы не стать жертвой иллюзии. И тут идет речь о «логике исторической обстановки», в которой наличествует специфическая совокупность факторов, всегда включающая в себя и случайные факторы. Своей формулой «социализм или варварство» Роза Люксембург не только указывает на политическую программу, но и обращается против любой формы, против любой оптимистической логики прогресса, которая сводит поражения к минимуму, вместо того чтобы их понять, и для которой победа обеспечена, как у Гегеля, путем осуществления абсолютного духа. Тотальный крах, варварство, закат обоих классов в борьбе – для нее не абстрактная возможность, а постоянная альтернатива. Изъятие этой последовательно материалистической мысли Розы Люксембург из истории рабочего класса, как мне кажется, явилось одной из причин, по которой марксистская мысль в Германии так до конца и не осознала неизбежности катастрофы, которая разразилась в 1933 году.

Без сложного многообразия стихийности, освобождения данных понятий и организованного поведения может появиться формально‑логическое мышление, но не мышление материалистическое. В немецкой классической идеалистической философии стихийность являлась понятием, противоположным рецептивности, неизбежному соприкосновению с чувственным восприятием. Стихийность – это организованное мышление, деятельность субъекта в процессе мышления‑труда и напряженность понятия. Один из этих моментов должен входить в любую диалектическую теорию общества. Буржуазия может манипулировать стихийностью, создавать предлоги для мобилизации масс, выбрасывать новинки на рынок для рекламы продукции, но для пролетарского общественного мнения этот момент означает нечто качественно другое. Когда Роза Люксембург утверждает, что «свобода есть всегда свобода инакомыслящих» [42], – это не возврат к либерализму, а только элемент, жизненно важная составная часть пролетарского общественного мнения, которое не может ограничиваться тем, что будет вновь повторять и приветствовать решения, данные программы и заданные направления мысли. Из мира нельзя устранить «другое» просто с помощью насилия; оно зачастую характеризует жизнестойкость, значимость материальных отношений, с которыми всякая марксистская теория должна сопоставляться, если она не хочет впасть в онтологию, полностью абстрагированную от этих отношений, или в идеалистическое подчинение системе, в которой царит принцип унификации, и превратиться в свой омоним.

Независимость от директив партии, которая посредством решений устанавливает, что правильно, а что ложно, что имеет историческое значение, а что исторически случайно, – особо важна для формирования теории. Еще Энгельс в письме от 1 мая 1891 года Бебелю, решительно разоблачая социал‑демократических педантов, подчеркивал «самостоятельность теоретической работы» по отношению к партии, самостоятельность, которая для Розы Люксембург является естественным элементом марксистского мышления. Я процитирую длинный отрывок из письма, поскольку в нем объясняется, что теоретическая продукция рабочего класса вовсе не идентична резолюциям партии, а, наоборот, должна сохранять некоторую степень самостоятельности по отношению к партии, свободу мысли, для того чтобы долгое время сохранять способность осуществлять свои партийные функции в борьбе за освобождение пролетариата. Энгельс писал, что

«…с тех пор как вы попытались насильно воспрепятствовать опубликованию статьи и направили в „Neue Zeit“ предупреждение, что в случае повторения чего‑либо подобного его придется, возможно, передать в ведение высшей партийной власти и подчинить цензуре (письмо не понравилось председателю партии. – Ред.), – с тех пор мероприятия партии по овладению всей вашей прессой поневоле представляются мне в своеобразном свете. Какая же разница между вами и Путкамером, если вы в своих собственных рядах вводите закон против социалистов? Меня лично это, собственно, мало затрагивает: никакая партия той или другой страны не может заставить меня молчать, если я решил говорить. Но мне хотелось бы навести вас на мысль, не лучше ли было бы вам быть несколько менее обидчивым, а в своих поступках – несколько менее пруссаками. Вам, партии, нужна социалистическая наука, а она не может существовать без свободы развития. Тут уж приходится мириться со всякими неприятностями, и лучше всего делать это с достоинством, без нервозности. Даже легкая размолвка, не говоря уж о разрыве, между немецкой партией и немецкой социалистической наукой была бы ни с чем не сравнимым несчастьем и позором. Что Правление и лично ты сохраняете и должны сохранять значительное моральное влияние на „Neue Zeit“ и на все, что вообще печатается, – это само собой разумеется. В „Vorwärts“ постоянно похваляются неприкосновенностью свободы дискуссии, но она что‑то не особенно заметна. Вы совершенно не представляете себе, какое странное впечатление производит эта склонность к насильственным мерам здесь, за границей, где люди привыкли видеть, как без стеснения привлекаются к ответу перед партией старейшие лидеры этой же партии (например, правительство тори – лордом Рандолфом Черчиллем). И затем вы не должны забывать о том, что в большой партии дисциплина ни в коем случае не может быть столь же суровой, как в маленькой секте, и что закон против социалистов, сплотивший воедино лассальянцев и эйзенахцев (правда, по мнению Либкнехта, это сделала его великолепная программа!) и вынуждавший к такому тесному сплочению, теперь уже больше не существует» [43].

Нельзя не заметить того факта, что без определенной степени творческой самостоятельности мысли невозможно формирование марксистской теории. Разрыв отношений между стихийностью и организацией мысли, который чаще всего делается в интересах контроля, пагубен для жизненно важного теоретического опыта. Стоит отметить, что Ленин теоретически четко определяет (особенно в своих заметках о «Науке логики» Гегеля) те отношения, которые он не проверил и, очевидно, не мог проверить в исторических условиях того времени. В этих комментариях, если исключить то, что в них постоянно подтверждаются такие гегелевские понятия, как «живое, конкретное единство», «органическое единство», «деятельность и имманентное развитие», «сам себя конструирующий путь» [44] и т.д., диалектическое мышление является именно квинтэссенцией стихийности и организации. Те, кто внимательно изучает комментарии Ленина к работам Гегеля, постоянно замечают, что Ленин одобряет Гегеля прежде всего там, где речь идет о стихийной самоорганизации мышления, следовательно, о том, что не подводится к вещам извне с помощью простого принуждения. Конкретная стихийность, в отличие от абстрактной, базируется именно на спонтанном имманентном самодвижении, необходимом для вещей и отношений, которые во всех своих аспектах отражаются только в мышлении. Стихийность как отраженная непосредственность является центральным моментом социальной практики и, следовательно, критерием истинности теории. Конкретное всеобщее содержит в себе богатство особенного, индивидуального, отдельного. Таким образом, не случайно, когда Роза Люксембург и Ленин описывают процессы самодвижения, они в одинаковой степени ссылаются на Гегеля. В глубине вещей, под внешним покровом, Роза Люксембург видит, как «непрерывно продолжается великий труд крота революции, день за днем и час за часом» [45].

Сегодня мы по‑новому и с еще большей силой должны начать мыслить исторически. Антиисторические схемы, поражения, которые превращаются в модели будущих побед и приобретают характер фетиша, не способствуют продвижению ни в теоретическом, ни в практическом планах. Только тогда, когда прошлое будет восприниматься без легитимистского принуждения, мы сможем у него учиться. То, что разделяет Розу Люксембург и Ленина, и то, что их объединяет, – это не простые интеллектуальные ошибки и не всеобщие истины; на том и другом лежит характерный отпечаток исторических и социальных отношений, при которых они были вынуждены работать и мыслить. Очевидно, именно потому, что оба они ясно сознавали различие своих исторических задач, Роза Люксембург и Ленин высоко ценили друг друга, и это пример для любой формы солидарной критики.

14 января 1919 года, за день до убийства Розы Люксембург офицерами рейха, в газете «Роте фане» появилась ее статья, озаглавленная «В Берлине царит порядок». Она заканчивалась так: «Руководство оказалось несостоятельным. Но оно может и должно быть создано снова массами и среди масс. Массы – решающий фактор, это скала, на которой будет зиждиться окончательная победа революции. Массы оказались на высоте положения; они выковали из этого „поражения“ звено той цепи исторических поражений, которые являются гордостью и силой международного социализма. И из этого „поражения“ родится будущая победа. „В Берлине царит порядок!“ Глупые полицейские палачи! Ваш „порядок“ построен на песке. Уже завтра революция вновь поднимется ввысь и под фанфары заявит вашему террору: я буду!» [46].

Литература.

1 Видимо, излишне напоминать, что самая важная и исчерпывающая биография Розы Люксембург написана Петером Неттлем.

2 Роза Люксембург. Кризис социал‑демократии. М., «Красная новь», 1923, с. 100.

3. Там же, с. 104 – 105.

4 R. Luxemburg. Discorso sul programme, di L. Basso. Roma, 1967, p. 614 – 615.

5 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 594 – 595.

6 И.В. Сталин. Вопросы ленинизма. М., 1953, с. 388.

7 Сборник произведений Розы Люксембург, изданный под редакцией Г. Радчун и А. Лашица в 1970 – 1975 годах, несомненно, представляет собой шаг вперед по сравнению с двухтомником 1951 года. Это тщательно подготовленное издание с предисловием Вильгельма Пика и со всеми высказываниями Ленина и Сталина о Розе Люксембург. Оно ставит перед собой целью научное воспроизведение материала и заслуживает всяческих похвал. Однако, когда речь заходит о спорных вопросах, вступает в дело старый механизм: статья «Организационные проблемы русской социал‑демократии» дана с комментариями внизу страницы и с ответами Ленина. По‑прежнему неясен главный вопрос: судьба Розы Люксембург в советском марксизме, те социальные условия, которые, несмотря на рекомендации Ленина, помешали тому, чтобы работы Розы Люксембург были использованы для воспитания многих поколений коммунистов. Порок марксизма как легитимистской науки до сих пор не изжит.

8 С другой стороны, если я правильно понял образ мыслей Ленина, как это видно из его политической биографии и работ, он, конечно, нашел бы смешными все усилия и схоластические тонкости, которые применялись для того, чтобы сделать из Розы Люксембург «ленинистку». Вспомним, что он писал в одной из своих последних работ «Заметки публициста», написанной в конце февраля 1922 года и напечатанной в «Правде» 16 апреля 1924 года: «…орлам случается и ниже кур спускаться, но курам никогда, как орлы, не подняться. Роза Люксембург ошибалась в вопросе о независимости Польши; ошибалась в 1903 году в оценке меньшевизма; ошибалась в теории накопления капитала; ошибалась, защищая в июле 1914 года, рядом с Плехановым, Вандервельдом, Каутским и др., объединение большевиков с меньшевиками; ошибалась в своих тюремных писаниях 1918 года (причем сама же по выходе из тюрьмы в конце 1918 года и начале 1919 года исправила большую часть своих ошибок). Но несмотря на эти свои ошибки, она была и остается орлом…» (В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 44, с. 421 – 422).

9 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 622.

10 Ibid., p. 622.

11 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33, с. 282 – 283.

12 R. Luxemburg. Scritti scelti, p. 678.

13 См.: В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 44, с. 421 – 422.

14 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 202.

15 L. Basso. Introduzione a R. Luxemburg. – In: R. Luxemburg. Scritti politici, p. 26.

16 К. Luxemburg. Una anticritica, Appendice a L’accumulazione del capitale. Torino, 1968, p. 492.

17 Р. Люксембург. Накопление капитала, т. I и II. М. – Л., Государственное социально‑экономическое издательство, 1931, с. 457.

18 Там же, с. 455.

19 Там же, с. 457.

20 Как и Ленин, Роза Люксембург занята восстановлением Марксовой теории общества, и оба действуют с единственной целью: восстановить революционное содержание материалистической диалектики, но эта работа по своему значению не может быть целиком связана с литературными произведениями. Карл Корш справедливо предостерегает от примитивной концепции, согласно которой революционер‑практик всегда находится на высоте своего литературного сознания и поэтому в состоянии последовательно применять к любому возможному объекту развитую теорию и диалектический метод. Корш цитирует то место из «Классовой борьбы во Франции с 1848 по 1850 г.» Маркса, в котором говорится, что революционный класс, едва поднявшийся на борьбу, «находит непосредственно в своем собственном положении содержание и материал для своей революционной деятельности: он уничтожает врагов, принимает меры, диктуемых потребностями борьбы, а последствия его собственных действий толкают его дальше. Он не предается умозрительным изысканиям относительно своих собственных задач» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, с. 16). Корш твердо держится за момент несознательного, нетеоретического в действии, то есть за элементы имманентной диалектики, несознательной и естественной.

21 Р. Люксембург. Всеобщая забастовка и немецкая социал‑демократия. Киев, изд. Е.П. Горской, 1906, с. 6.

22 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 630.

23 R. Luxemburg. Militarismo, guerra e classe operaia. – In: Scritti politici, p. 406.

24 Ibid., p. 224., Когда в «Государстве и революции» Ленин защищал Маркса от подозрения в том, что он понимает Парижскую коммуну как федералистскую, это, конечно, свидетельствовало о центризме в анализе Маркса, направленном против прудонистов, и, по правде сказать, противоречит исторической форме Коммуны. Маркс – не сторонник федерализма, который всегда казался ему спекулятивным изображением и одной из вариаций немецкого партикуляризма. Тем не менее он точно видит разницу между дисциплиной и централизмом. Для него, как и для Энгельса, твердая дисциплина есть выражение еретического, а не рабочего движения. То, что в отличие от Швейцера Маркс говорит в письме от 13 октября 1868 г. по поводу централизма тред‑юнионов, справедливо для любой пролетарской организации. «Будь она [организация, построенная на основе централизма] даже возможна, – а я заявляю, что она просто‑напросто невозможна, – она была бы нежелательна, особенно в Германии, где рабочий с детских лет живет в атмосфере бюрократической регламентации и верит в авторитеты, в начальство и где его нужно прежде всего приучать к самостоятельности » (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 32, с. 476).

25 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 219.

26 В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, с. 27.

27 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 629 – 630.

28 Ibid., p. 629.

29 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 206 – 207.

30 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 225.

31 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 197 – 198.

32 И в этом случае абсолютно неверно разделять Ленина и Розу Люксембург; то, что их отличает, – это различие в социальных условиях, приводящее к совершенно разным результатам (например, в связи с демократическим централизмом). Действительно, критика Розой Люксембург ленинского Центрального Комитета не чужда и самому Ленину. Иногда Ленин даже может показаться сторонником стихийности; но ленинская партия не осталась такой, какой она была под его руководством. Следующее место из работы «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме», появившейся в 1920 году, вполне могло бы быть написано и Розой Люксембург: «История вообще, история революций в частности, всегда богаче содержанием, разнообразнее, разностороннее, живее, „хитрее“, чем воображают самые лучшие партии, самые сознательные авангарды наиболее передовых классов. Это и понятно, ибо самые лучшие авангарды выражают сознание, волю, страсть, фантазию десятков тысяч, а революцию осуществляют, в моменты особого подъема и напряжения всех человеческих способностей, сознание, воля, страсть, фантазия десятков миллионов, подхлестываемых самой острой борьбой классов» (В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, с. 80 – 81).

33 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 222.

34 В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 9, с. 39.

35 R. Luxemburg. Gesammelte Werke, Bd. I. Berlin, 1970, S. 581.

36 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 305.

37 См.: G. Lukacs. Storia e coscienza di classe. Milano, 1967, p. 341, 341 sgg.

38 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 569.

39 Ibid., p. 569 – 570.

40 О более точном определении понятия «пролетарская общественная сфера» см.: О. Negt und A. Kluge. Öffentlichkeit und Erfahrung. Zur Organisationsanalyse von bürgerlicher und proletarischer Öffentlichkeit. Frankfurt am Main, 1972.

41 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 615.

42 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 589.

43 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, с. 77 – 78.

44 В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, с. 87, 80.

45 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 319.

46 R. Luxemburg. Scritti politici, p. 681 – 682.