Петр Алексеевич Кропоткин Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса (ОКОНЧАНИЕ)

"РЕВОЛЮЦИЯ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ, БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!"

Петр Алексеевич Кропоткин


Взаимная помощь среди животных и людей

 как двигатель прогресса

(ОКОНЧАНИЕ)


Глава VII

Взаимная помощь в современном обществе



Народные возмущения в начале государственного периода Учреждения взаимной помощи в настоящее время • Деревенская община: ее борьба против государства, стремящегося ее уничтожить • Обычаи, сохранившиеся со времени периода деревенской общины и сохранившиеся в деревнях по настоящее время • Швейцария, Франция, Германия, Россия


Склонность людей ко взаимной помощи имеет такое отдаленное происхождение, и она так глубоко переплетена со всем прошлым развитием человечества, что люди сохранили ее вплоть до настоящего времени, несмотря на все превратности истории. Эта склонность развилась, главным образом, в периоды мира и благосостояния; но даже тогда, когда на людей обрушивались величайшие бедствия, — когда целые страны бывали опустошены войнами, и целые населения их вымирали от нищеты, или стонали под ярмом давившей их власти, — та же склонность, та же потребность продолжала существовать в деревнях и среди беднейших классов городского населения. Она все-таки скрепляла их и, в конце концов, она оказывала воздействие даже на то правящее, войнолюбивое и разоряющее меньшинство, которое относилось к этой потребности как к сантиментальному вздору. И всякий раз, когда человечеству приходилось выработать новую социальную организацию, приспособленную к новому фазису его развития, созидательный гений человека всегда черпал вдохновение и элементы для нового выступления на пути прогресса все из той же самой, вечно живой склонности ко взаимной помощи. Все новые экономические и социальные учреждения, поскольку они являлись созданием народных масс, все новые учения нравственности и новые религии, — все они происходят из того же самого источника. Так что нравственный прогресс человеческого рода, если рассматривать его с широкой точки зрения, представляется постепенным распространением начал взаимной помощи, от первобытного рода к нации и к союзам народов, т. е. к группировкам племени и людей, все более и более обширным, пока, наконец, эти начала не охватят все человечество, без различия вер, языков и рас.
Пройдя период родового быта и следовавший за ним период деревенской общины, европейцы выработали в средние века новую форму организации, которая имела за себя большое преимущество. Она допускала большой простор для личного почина, и в то же время в значительной мере отвечала потребности человека во взаимной поддержке. В средневековых городах была вызвана к жизни федерация деревенских общин, покрытая сетью гильдий и братств, и при помощи этой новой формы двойного союза были достигнуты огромные результаты в общем благосостоянии, в промышленности, в искусстве, науке и торговле. Мы рассмотрели эти результаты довольно подробно в двух предыдущих главах, и я сделал попытку объяснить, почему, к концу пятнадцатого века, средневековые республики, — окруженные владениями враждебных феодалов, неспособные освободить крестьян от крепостного ига и постепенно развращенные идеями римского цезаризма, — неизбежно должны были сделаться добычей растущих военных государств, создававшихся, чтобы дать отпор нашествиям монголов, турок и арабов.
Однако, прежде чем подчиниться, на следующие триста лет, всепоглощающей власти государства, народные массы сделали грандиозную попытку перестройки общества, сохраняя притом прежнюю основу взаимной помощи и поддержки. Теперь хорошо уже известно, что великое движение Реформации вовсе не было одним только возмущением против злоупотреблений католической церкви. Движение это выставило также и свой построительный идеал, и этим идеалом была — жизнь в свободных братских общинах. Писания и речи проповедников раннего периода Реформации, находившие наибольший отклик в народе, были пропитаны идеями экономического и социального братства людей. Известные «двенадцать пунктов» немецких крестьян, выставленные ими в войне против помещиков и князей, и подобные им символы веры, распространенные среди германских и швейцарских крестьян и ремесленников, требовали не только установления права каждого — толковать библию, согласно своему собственному разумению, но заключали в себе также требование возврата общинных земель деревенским общинам и уничтожения феодальных повинностей; причем эти требования всегда ссылались на «истинную» христианскую веру, т. е. веру человеческого братства. В то же самое время десятки тысяч людей вступали, в Моравии, в коммунистические братства, жертвуя в пользу братств все свое имущество и создавая многочисленные и цветущие поселения, основанные на началах коммунизма[1]. Только массовые избиения, во время которых погибли десятки тысяч людей, могли приостановить это широко распространившееся народное движение, и только при помощи меча, огня и колесования юные государства обеспечили за собой первую и решительную победу над народными массами[2].
В течение следующих трех столетий, государства, создававшиеся во всей Европе, систематически уничтожали учреждения, в которых стремление людей ко взаимной поддержке находило себе выражение. Деревенские общины были лишены права мирских сходов, собственного суда и независимой администрации; принадлежавшие им земли были конфискованы. У гильдий были отняты их имущества и вольности, они были подчинены контролю государственных чиновников и отданы на произвол их прихотей и взяточничества. Города были лишены своих верховных прав, и самые источники их внутренней жизни, — вече, выборный суд, выборная администрация и верховные права прихода и гильдии, все это было уничтожено. Государственные чиновники захватили в свои руки каждое звено того, что раньше составляло органическое целое.
Вследствие этой роковой политики и порожденных ею войн, целые страны, прежде населенные и богатые, были опустошены. Богатые и людные города превратилась в незначительные местечки; даже дороги, соединявшие города между собою, стали непроходимыми. Промышленность, искусство, знание — пришли в упадок. Политическое образование, наука и право были подчинены идее государственной централизации. В университетах и с церковных кафедр стали учить, что учреждения, в которых люди привыкли воплощать до тех пор свою потребность во взаимной помощи, не могут быть терпимы в надлежаще организованном государстве; что государство и церковь одни могут представлять узы единения между его подданными; что федерализм и «партикуляризм», т. е. забота о местных интересах области или города, были врагами прогресса. Государство — единственный надлежащий двигатель всякого дальнейшего развития.
К концу восемнадцатого века короли на континенте Европы, парламент в Англии и даже революционный конвент во Франции, хотя и находились в войне друг с другом, сходились в утверждении, что в пределах государства не должно быть никаких отдельных союзов между гражданами, кроме тех, которые установлены государством и подчинены ему; что для рабочих, осмеливавшихся вступать в «коалиции», т. е. в союзы для защиты своих прав, единственное подходящее наказание — каторга и смерть. — «Не потерпим государства в государстве!» Только государство и государственная церковь должны заботиться об общих интересах подданных; сами же подданные должны оставаться мало связанными между собою кучками людей, не объединенных никакими особенными узами, и обязанных обращаться к государству всякий раз, когда они имеют какую-нибудь общую потребность. Вплоть до половины девятнадцатого века эта теория и соответственная ей практика господствовали в Европе.
Даже на торговые и промышленные общества все государства глядели с подозрением. Что же касается рабочих, то еще на нашей памяти их союзы считались незаконными, даже в Англии. Той же точки зрения придерживались не далее как двадцать лет тому назад, в конце XIX века, на континенте, даже во Франции; несмотря на пережитые ею революции, сами революционеры были такими же свирепыми государственниками, как королевские и царские чиновники. Вся система нашего государственного образования, вплоть до настоящего времени, даже в Англии, была такова, что значительная часть общества смотрела, как на революционную меру, если народ получал такие права, какими в средние века, пятьсот лет тому назад, пользовался всякий — свободный и крепостной, — на деревенском мирском сходе, в своей гильдии, в своем приходе и в городе.
Поглощение всех общественных отправлений государством роковым образом благоприятствовало развитию необузданного, узкого индивидуализма. По мере того, как обязанности граждан по отношению к государству умножались, граждане, очевидно, освобождались от обязанностей по отношению друг к другу. В гильдии, — а в средние века все принадлежали к какой-нибудь гильдии или братству, — два «брата» обязаны были поочередно ухаживать за больным братом; теперь же достаточно дать больному товарищу по работе адрес ближайшего госпиталя для бедных. В «варварском» обществе присутствовать при драке двух людей, возникшей из-за личной ссоры, и при этом не позаботиться, чтобы драка не имела рокового исхода, значило навлечь на себя обвинение в убийстве; но, согласно теперешней теории всеохраняющего государства, присутствующему при драке нет нужды вмешиваться, — на то имеется полиция. И в то время, как у дикарей, — например, у готтентотов, — считалось бы неприличным приняться за еду, не прокричавши троекратно приглашения желающему присоединиться к трапезе, у нас почтенный гражданин ограничивается уплатою налога для бедных, предоставляя голодающим распорядиться, как им угодно.
Результат получился тот, что везде — в жизни, в законе, в науке, в религии — торжествует теперь утверждение, что каждый может и должен добиваться собственного счастья, не обращая никакого внимания на чужие нужды. Это стало религиею нашего времени, и люди, сомневающиеся в ней, считаются опасными утопистами. Наука громко провозглашает, что борьба каждого против всех составляет руководящее начало природы вообще, и человеческих обществ в частности. Именно этой борьбе теперешняя биология приписывает прогрессивное развитие животного мира. История рассуждает таким же образом; а политико-экономы, в своем наивном невежестве, рассматривают прогресс современной промышленности и механики, как «поразительные» результаты влияния того же начала. Самая религия церквей является религией индивидуализма, слегка смягчаемого более или менее милосердными отношениями к своим ближним — преимущественно по воскресеньям. «Практические» люди и теоретики, люди науки и религиозные проповедники, законоведы и политические деятели, — все согласны в одном — в том, что индивидуализм, т. е. утверждение своей личности в его грубых проявлениях, можно , конечно, смягчать благотворительностью, но что он  является единственным надежным основанием для поддержания общества и его дальнейшего развития.
Казалось бы, поэтому, делом безнадежным разыскивать учреждения взаимной помощи в современном обществе и вообще практические проявления этого начала. Что могло уцелеть от них? А между тем, как только мы начинаем присматриваться, как живут миллионы человеческих существ, и изучаем их повседневные отношения, нас поражает, прежде всего, огромная роль, которую играют в человеческой жизни, даже в настоящее время, начала взаимной помощи и взаимной поддержки. Хотя вот уже триста или четыреста лет и в теории и в самой жизни идет разрушение учреждений и обычаев взаимной помощи, — тем не менее сотни миллионов людей продолжают жить при помощи этих учреждений и обычаев; они благоговейно поддерживают их там, где их удалось сохранить, и пытаются воссоздать их там, где они уничтожены. Мы переживаем, каждый из нас, в наших взаимных отношениях, минуты, когда мы возмущаемся против модного, узколичного индивидуалистского символа веры наших дней; мало того, — поступки, при совершении которых люди руководятся своею склонностью к взаимной помощи, составляют такую огромную часть нашего повседневного обихода, что если бы возможно было внезапно положить им конец, то этим немедленно был бы прекращен весь дальнейший нравственный прогресс человечества. Человеческое общество без взаимной помощи не могло бы продержаться дольше, чем жизнь одного поколения.
Факты такого рода, оставляемые без внимания очень многими, пишущими о жизни обществ, имеют первостепенное значение для жизни и дальнейшего подъема человечества. Мы и рассмотрим их теперь, начиная с существующих установлений взаимной поддержки, и переходя затем к таким актам взаимной помощи, которые исходят из личных или общественных симпатий.
Окидывая широким взглядом современное устройство европейского общества, мы прежде всего поражаемся тем фактом, что, несмотря на все усилия покончить с деревенской общиной, эта форма единения людей продолжает существовать в обширных размерах, как видно будет из последующего, и что в настоящее время делаются попытки либо восстановить ее в том или ином виде, либо найти что-нибудь в замену. Ходячие теории буржуазных и некоторых социалистических экономистов утверждают, что община умерла в Западной Европе естественной смертью, так как общинное владение землею было найдено несовместимым с современными требованиями возделывания земли. Но истина заключается в том, что нигде деревенская община не исчезла по доброй воле ; напротив, везде правящим классам потребовалось несколько столетий настойчивых государственных мероприятий с целью искоренить общину и конфисковать общинные земли. Пример таких мероприятий и способов проведения их в жизнь нам дало недавно царское правительство, усердием своего министра Столыпина.
Во Франции, уничтожение независимости деревенских общин и грабеж принадлежащих им земель начались уже в шестнадцатом веке. Впрочем, только в следующем столетии, когда крестьянская масса была доведена, поборами и войнами, до полного порабощения и нищеты, так ярко описанных всеми историками, грабеж общинных земель мог совершаться безнаказанно, и тогда он достиг скандальных размеров. «Каждый брал у них, сколько мог… их делили… чтобы обобрать общины, пользовались подделанными долгами», — так выражался эдикт, обнародованный Людовиком XIV в 1667 году[3]. И, как и следовало ожидать, государство не нашло иного средства для излечения этих зол, как еще большее подчинение общин своей власти и дальнейшее ограбление их — на этот раз самим государством. В сущности, уже два года спустя все денежные доходы общин были конфискованы королем. Что же касается до захвата общинных земель, то он становился все шире и шире, и в следующем столетии дворянство и духовенство уже оказались владельцами огромных участков земли: согласно некоторым оценкам, они овладели половиною всей годной для обработки площади, причем большинство этих земель оставалось невозделанным[4]. Но крестьяне все еще сохранили свои общинные учреждения, и вплоть до 1787 года деревенские мирские сходы, состоявшие из всех домохозяев, собирались, обыкновенно под тенью колокольни или дерева, для распределения наделов, или для передела остававшихся в их владении полей, раскладки налогов и избрания общинной администрации, точно так же, как это и до сих пор делает русский «мир». Это вполне доказано теперь исследованиями Бабо[5].
Французское правительство нашло, однако, общинные мирские сходы «чересчур шумными», т. е. чересчур непослушными, и в 1787 году они были заменены выборными советами, состоявшими из старшины и от трех до шести синдиков, которые избирались из более состоятельных крестьян. Через два года «революционное» Учредительное Собрание (Assemblée Constituante) сходившееся в этом отношении вполне со старым строем, вполне подтвердило (14 декабря 1789 года) вышеуказанный закон, и деревенская  буржуазия занялась теперь, в свою очередь, грабежом общинных земель, который и продолжался в течение всего революционного периода. Только 16 августа 1792 года Законодательное Собрание (Assemblée Legislative) под давлением крестьянских восстаний и поднятого настроения парижского народа, после взятия им королевского дворца, решило возвратить общинам отнятые у них земли; но в то же время оно постановило, чтобы из этих возвращенных земель, пахотные были разделены между одними «гражданами», т. е. более зажиточными крестьянами. Мера эта, конечно, вызвала новые восстания, и она была отменена в следующем же году, когда, после изгнания из Конвента жирондистов, Якобинцы Конвента постановили, 11 июня 1793 г., чтобы все общинные земли, отнятые помещиками и пр. у крестьян, начиная с 1669 года, были возвращены общинам, которые могли, — если решали это большинством двух третей голосов, — разделить общинные земли, но в таком случае поровну между всеми обывателями, как богачами, так и бедняками, как «гражданами», так и «присельщиками»[6].
Тем не менее законы о разделе общинных земель настолько шли вразрез с представлениями крестьян, что последние не выполняли их, и повсюду, где крестьяне вернулись во владение, хотя бы частью ограбленных у них мирских земель, они владели ими сообща, оставляя их наделенными. Но вскоре наступили долгие годы войн и реакция, и общинные земли были просто конфискованы государством (в 1794 году) для обеспечения государственных займов; часть их была назначена на продажу и, в конце концов, разграблена; затем они снова были возвращены общинам и снова конфискованы (в 1813 году), и только в 1816 году остатки этих земель, составлявшие около 6 000 000 десятин наименее производительной земли, были возвращены деревенским общинам[7]. Но и это еще не было концом общинных злоключений. Каждый новый режим видел в общинных землях удобный источник для вознаграждения своих сторонников, и три закона (первый в 1837 году, а последний при Наполеоне III) были проведены с целью побудить деревенские общины произвести раздел общинных земель. Три раза эти законы приходилось отменять, вследствие сопротивления, которое они встречали в деревнях, но всякий раз правительству удавалось отхватить что-нибудь от общинных владений; так, Наполеон III, под предлогом покровительства усовершенствованным способам земледелия, отдал крупные общинные владения некоторым из своих фаворитов.
Вот каким рядом насилий поклонники централизма воевали с общиною. И это называется экономистами «естественною смертью общинного землевладения, в силу экономических законов»!
Что же касается до самоуправления деревенских общин, то что могло оставаться от него после стольких ударов? Правительство смотрело на старшину и синдиков, как на своих даровых чиновников, выполняющих известные отправления государственной машины. Даже теперь, при третьей республике[8] деревня лишена всякой самостоятельности, и малейшее действие в пределах деревенской общины не может быть совершено без вмешательства и утверждения чуть ли не всего сложного государственного механизма, включая префектов и министров. Трудно поверить, а между тем в действительности оно так. Если, например, крестьянин намеревается уплатить денежным взносом свою долю труда по починке общинной дороги (вместо того, чтобы самому набить требуемое количество камня), то не менее двенадцати государственных чиновников различного ранга должны дать согласие на это, причем это требует пятидесяти двух бумажных документов, которыми чиновники должны обменяться, прежде чем крестьянину будет разрешено внести денежную уплату в общинный совет. Все остальное носит тот же характер[9].
То, что случилось во Франции, происходило повсюду в Западной и Средней Европе. Даже главные годы этого колоссального грабежа крестьянских земель везде совпадают. Для Англии единственное различие заключается в том, что грабеж совершался путем отдельных актов, а не путем общего закона, — словом, дело происходило с меньшею поспешностью, чем во Франции, но зато с большей основательностью. Захват общинных земель помещиками (лендлордами) также начался в пятнадцатом столетии, после подавления крестьянского восстания в 1380 году, как видно из «Historia» Россуса и статута Генриха VII, в которых об этих захватах говорится под заголовком: «Гнусности и злодеяния, вредящие общему благу»[10]. Позднее, при Генрихе VIII, было начато, как известно, специальное расследование (Great Inquest) с целью прекратить захват общинных земель; но расследование это закончилось утверждением расхищения, в тех размерах, в каких оно уже произошло[11].
Расхищение общинных земель продолжалось, и крестьян продолжали сгонять с земли. Но только с середины XVIII столетия, в Англии, как и везде в других странах, установилась систематическая политика в видах уничтожения общинного владения; так что следует удивляться не тому, что общинное владение исчезло, а тому, что оно могло сохраниться, даже в Англии, и «преобладало еще на памяти дедов нашего поколения»[12]. Истинной целью «актов об ограждении» (Enclosure Acts), как показано Seebohm'oм, было устранение общинного владения[13], и оно было настолько хорошо устранено, когда парламент провел, между 1760-м и 1844-м годом, почти 4000 актов об ограждении, что от него остались теперь только слабые следы. Лорды забрали себе земли деревенских общин, и каждый отдельный случай захвата был утвержден парламентом[14].
В Германии, в Австрии и в Бельгии деревенская община была точно так же разрушена государством. Примеры того, чтобы общинники сами разделяли между собой общинные земли, были редки[15], между тем как государства везде понуждали их к подобному разделу, или просто благоприятствовали захвату их земель частными лицами. Последний удар общинному владению в Средней Европе также был нанесен в середине восемнадцатого века. В Австрии правительству пришлось пустить в ход грубую силу в 1768 году, чтобы заставить общины совершить раздел земель, — причем, два года спустя, для этой цели была назначена специальная комиссия. В Пруссии, Фридрих II, в некоторых из своих указов (в 1752, 1763, 1765 и 1769 гг.), рекомендовал судебным камерам (Justizcollegien) производить раздел насильственным путем. В польской области Силезии, с той же целью, была опубликована, в 1771 году, специальная резолюция. То же происходило и в Бельгии, но так как общины оказывали неповиновение, то, в 1847 году, был издан закон, дававший правительству право покупать общинные луга, с целью распродажи их по частям, и производить принудительную продажу общинной земли, если на нее находился покупатель[16].
Короче говоря, разговоры об естественной смерти деревенских общин в силу экономических законов представляют такую же безобразную шутку, как если бы мы говорили об естественной смерти солдат, убитых на поле битвы. Фактическая сторона дела такова: деревенские общины прожили более тысячи лет, и в тех случаях, когда крестьяне не были разорены войнами и поборами, они постепенно улучшали методы культуры; но, так как ценность земли возрастала, вследствие роста промышленности, и дворянство, при государственной организации, приобрело такую власть, какой оно никогда не имело при феодальной системе, — оно завладело лучшею частью общинных земель и приложило все усилия, чтобы разрушить общинные установления.
Установления деревенской общины так хорошо соответствуют, однако, нуждам и понятиям тех, кто сам обрабатывает землю, что, несмотря на все, Европа вплоть до настоящего времени покрыта еще живущими  пережитками деревенских общин, а деревенская жизнь изобилует по сию пору привычками и обычаями, происхождение которых относится к общинному периоду. Даже в Англии, несмотря на все драконовские меры, предпринятые для уничтожения старого порядка вещей, он существовал вплоть до начала XIX столетия. Гоммэ, один из немногих английских ученых, обративших внимание на этот предмет, указывает в своей работе, что в Шотландии сохранились многие следы общинного владения землей, причем runrig-tenancy, т. е. фермерское владение делянками во многих полях (права общинника, перешедшие к фермеру) сохранялось в Форфаршайре до 1813 года; а в некоторых деревнях Инвернеса вплоть до 1801 г. было в обычае распахивать землю для целой общины, не делая межей и распределяя ее уже после вспашки[17]. В Килмори раздел и передел полей были в полной силе «вплоть до последних двадцати пяти лет», говорил Гоммэ, и крофтерская комиссия восьмидесятых годов нашла этот обычай еще сохранившимся на некоторых островах[18]. В Ирландии эта же система преобладала вплоть до эпохи великого голода 1848 года. Что же касается до Англии, то труды Маршалля, остававшиеся незамеченными, пока на них не обратили внимания Нассэ и Мэн, не оставляют ни малейшего сомнения в том, что система деревенской общины пользовалась широким распространением почти во всех областях Англии, еще в начале XIX века[19].
В семидесятых годах Генри Мэн был «чрезвычайно поражен количеством случаев абнормальных владельческих прав, которые необходимым образом предполагают первоначальное существование коллективного владения и совместной обработки земли», — причем эти случаи обратили на себя его внимание после сравнительно непродолжительного изучения. А так как общинное владение сохранилось в Англии до такого недавнего времени, то несомненно, что в английских деревнях можно было бы найти большое количество обычаев и навыков взаимной помощи, если бы только английские писатели обратили внимание на деревенскую жизнь[20].
На такие следы недавно было, наконец, указано в одной статье в журнале Статистического Общества (Journal of the Statistical Society, vol. IX, June 1897) и в прекрасной статье в новом, одиннадцатом издании Британской Энциклопедии. Из этой статьи мы узнаем, что путем «огораживания» общинных земель и выгонов предполагаемыми владельцами, наследниками феодальных прав, было отнято у общин 1 016 700 дес. с 1709 по 1797 г., преимущественно обрабатываемых полей, 484 390 дес. с 1801 по 1842 г. и 228 910 дес. с 1845 по 1869 г.; кроме того, лесов 37 040 дес.; всего 1 767 140 дес., т. е. больше осьмой части всей поверхности Англии с Уэльсом (13 789 000 дес.) было отнято у народа.
И несмотря на это, общинное землевладение до сих пор сохранилось в некоторых местах Англии и Шотландии, как это показал в 1907 году д-р Гильберт Слэтер, в обстоятельной работе «The English Peasantry and the Enclosure of Common Fields», где даны планы нескольких таких общин, — вполне напоминающие планы в книге П. П. Семёнова, — и описывается их жизнь: трех- или четырехпольная система, причем общинники каждый год решают на сходе, чем засевать пар, и сохраняются «полосы», так же, как в русской общине. Автор статьи в Британской Энциклопедии считает, что до сих пор в общинном владении остается в Англии, полей и, главным образом, выгонов, от 500 000 до 700 000 десятин[21].
В континентальной части Европы множество общинных установлений, до сих пор сохранивших жизненную силу, встречается во Франции, в Швейцарии, в Германии, Италии, Скандинавских странах и в Испании, не говоря о всей Восточной, славянской Европе. Здесь деревенская жизнь до сих пор проникнута общинными обычаями и привычками, и европейская литература почти ежегодно обогащается серьезными трудами, посвященными этому предмету и сродным с ним. Поэтому мне придется, при выборе примеров, ограничиться лишь несколькими, самыми типичными[22].
Один из таких примеров дает нам Швейцария. Здесь имеется пять республик — Ури, Швиц, Аппенцель, Гларус и Унтервальден — которые владеют значительною частью своих земель нераздельно, и управляются, каждая, народным сходом всей республики (кантона)[23]; но и во всех других республиках деревенские общины также пользуются широким самоуправлением, и обширные части федеральной территории до сих пор остаются в общинном землевладении[24]. Две трети всех альпийских лугов и две трети всех лесов Швейцарии и значительное количество полей, садов, виноградников, торфяников и каменоломен до сих пор остаются общинной собственностью. В Ваадтском кантоне, где все домохозяева имеют право принимать участие, с совещательным голосом, при обсуждении общинных дел, общинный дух проявляется с особенною живостью в избираемых ими общинных советах. К концу зимы в некоторых деревнях вся мужская молодежь отправляется на несколько дней в леса, для рубки деревьев и спуска их вниз по крутым склонам гор (подобно катанью с гор на салазках), причем строевой лес и лес для отопления распределяется между всеми домохозяевами, или же продается в их пользу. Эти экскурсии являются настоящими праздниками мужественного труда. На берегах Женевского озера часть работы, необходимой для поддержания в порядке террас виноградников до сих пор выполняется сообща; а весной, когда термометр угрожает упасть ниже нуля перед восходом солнца и мороз мог бы погубить лозы виноградников, ночной сторож будит всех домохозяев, которые зажигают костры из соломы и навоза, и охраняют, таким образом, виноградники от мороза, окутывая их облаками дыма.
В Тессинской республике леса состоят с общинном владении; их рубка ведется очень правильно, участками, и граждане каждой общины получают, каждая семья, свою долю из выручки. Затем, почти во всех кантонах деревенские общины «владеют так называемыми Bürgernutzen , т. е. или сообща содержат известное количество коров, для снабжения каждой семьи маслом; или же они держат сообща поля или виноградники, продукты которых разделяются между общинниками; или же, наконец, они отдают свою землю внаем, причем доход поступает в пользу всей общины»[25].
Вообще можно принять за правило, что везде, где общины удержали за собой настолько широкий круг прав, чтобы быть живыми частями национального организма, и где они не были доведены до совершенной нищеты, общинники не перестают внимательно относиться к своим землям. Вследствие этого общинные имущества Швейцарии представляют поражающий контраст по сравнению с жалким положением «общинных» земель в Англии. Общинные леса в Ваадтском кантоне (Vaud) и в Валэ (Valais) содержатся в превосходном порядке, соответственно указаниям современного лесоводства. В других местах «полоски» общинных полей, меняющие владельцев при системе переделов, оказываются очень хорошо унавожены, так как нет недостатка ни в скоте, ни в лугах. Высокие альпийские луга вообще содержатся хорошо, а деревенские дороги превосходны. И когда мы восхищаемся швейцарским châlet, т. е. избою, горными дорогами, крестьянским скотом, террасами виноградников или школьными домами в Швейцарии, мы должны помнить, что лес для постройки châlet большею частью получен был из общинных лесов, а камень — из общинных каменоломен; что коровы пасутся на общинных лугах, а дороги и школьные дома — результат общинной работы[26]. Конечно, в Швейцарии, как и везде, община потеряла многие из своих прав и отправлений, а «корпорация», составленная из небольшого числа старинных семей, заступила место прежней деревенской общины, к которой принадлежали все. Но то, что сохранилось, удержало, по мнению серьезных исследователей, полную жизненность [См. Приложение XVII].
Едва ли нужно говорить, что в швейцарских деревнях до сих пор сохраняется много обычаев и навыков взаимной помощи. Вечерние собрания для шелушения грецких орехов, которые происходят поочередно у каждого домохозяина; вечерние посиделки для шитья приданного у девушки, выходящей замуж; приглашения на «помочь» при постройке домов и собирании жатвы, а равным образом для всевозможных работ, могущих потребоваться для каждого из общинников; обычай обмениваться детьми из одного кантона в другой, с целью научить их двум языкам, французскому и немецкому, и т. д. — все это совершенно обычные явления[27].
Любопытно, что и различные современные потребности удовлетворяются тем же путем. Так, например, в Гларусе большинство альпийских лугов было продано в эпоху бедствий; но общины продолжают до сих пор покупать полевые земли, и после того как новокупленные участки побыли во владении отдельных общинников в течение десяти, двадцати или тридцати лет, они возвращаются в состав общинных земель, которые переделяются, сообразно нуждам всех общинников. Имеется также большое количество мелких союзов, занимающихся производством необходимых пищевых продуктов — хлеба, сыра, вина — путем работы сообща, хотя бы это производство и не достигало крупных размеров; и, наконец, широким распространением пользуются в Швейцарии сельскохозяйственные кооперации. Обычное явление представляют союзы, от десяти до тридцати крестьян, сообща покупающих луга и поля и сообща обрабатывающих их; а молочные товарищества, для продажи молока и сыра, организованы по всей стране. В сущности, Швейцария была родиною этой формы кооперации. Кроме того здесь представляется обширное поле для изучения всякого рода мелких и крупных обществ, основанных для удовлетворении всевозможных современных потребностей. Так, например, в некоторых частях Швейцарии, почти в каждой деревне можно найти целый ряд обществ: для защиты от пожаров, для водоснабжения, для катанья на лодках, для поддержания набережных на озере и т. д.; кроме того, вся страна покрыта обществами лучников, стрелков, топографов, исследователей тропинок и других подобных организаций, зародившихся из потребностей современного милитаризма и империализма.
Швейцария, однако, вовсе не является исключением в Европе, так как подобные же учреждения и обычаи можно наблюдать в деревнях Франции, Италии, Германии, Дании и т. д. Так, на предыдущих страницах говорилось о том, что было сделано правителями Франции, с целью уничтожения деревенской общины и захвата ее земель; но несмотря на все усилия правительства, одна десятая часть всей территории, пригодной для культуры, т. е., около 5 810 000 десятин, занимающих половину всех естественных лугов и почти пятую часть всех лесов страны, остаются в общинном владении. Эти леса снабжают общинников топливом, а строевой лес рубится в большинстве случаев путем общинной работы, со всею желательною в этих случаях правильностью; скот общинников свободно пасется на общинных пастбищах, а остатки общинных полей делятся и переделяются в некоторых частях Франции — а именно в Арденнах — обычным путем[28].
Эти добавочные источники, помогающие более бедным крестьянам переживать годы плохих урожаев, не продавая принадлежащих им клочков земли и не запутываясь в неоплатных долгах, несомненно имеют значение, как для земледельческих рабочих, так и для почти 3 000 000 мелких крестьян-собственников. Сомнительно даже, чтобы мелкая крестьянская собственность могла удержаться без помощи этих добавочных источников. Но этическая важность общинной собственности, как бы ни были малы ее размеры, далеко превосходит ее экономическое значение. Она помогает сохранению в деревенской жизни ядра обычаев и навыков взаимной помощи, несомненно действующих как противовес узкому индивидуализму и жадности, которые так легко развиваются в среде мелких земельных собственников, и они облегчают развитие современных форм кооперации и общительности. Взаимная помощь, во всех обстоятельствах деревенской жизни, входит в обычный деревенский обиход. Везде мы встречаем, под различными именами, «charroi», т. е., «помочь», оказываемую соседями при уборке жатвы, при сборе винограда, при постройке дома и т. п.; везде мы находим те же вечерние собрания, как и в Швейцарии. Везде общинники объединяются для всевозможных работ, невыполнимых в одиночку. Об этих обычаях упоминали почти все, писавшие о французской деревенской жизни. Но, может быть, лучше всего будет привести здесь несколько отрывков из писем, полученных мною от одного приятеля, которого я просил сообщить мне свои наблюдения по данному вопросу. Сообщения эти принадлежат пожилому человеку, бывшему в течение многих лет мэром в своей родной коммуне на юге Франции (в департаменте Ariège); сообщаемые им факты известны ему по долголетнему личному наблюдению, и они имеют то преимущество, что исходят из одной местности, а не подобраны по частям из наблюдений, сделанных в отдаленных друг от друга местах. Некоторые из них могут показаться мелкими, но в общем они рисуют целый мирок деревенской жизни.
«В некоторых общинах, соседних с нашей, — пишет мой приятель, — сохраняется в полной силе старый обычай l'emprount. Когда на ферме требуется много рук для быстрого выполнения какой-нибудь работы — выкопать картофель, или выкосить луга, созывается соседская молодежь; собираются парни и девушки, бодро и бесплатно выполняют работу, а вечером, после веселого ужина, молодежь устраивает танцы.
В тех же деревнях, когда девушка выходит замуж, соседские девушки собираются у нее, шить ей приданное. В некоторых деревнях женщины до сих пор довольно усердно прядут. Когда, наступает время размотки пряжи в какой-нибудь семье, работа эта производится в один вечер при помощи приглашенных соседей. Во многих общинах Арьежа, и в других юго-западных местностях, шелушение кукурузы также выполняется при помощи всех соседей. Их угощают каштанами и вином, и молодежь танцует по окончании работы. Тот же обычай практикуется при выделке орехового масла и для трепания конопли. В общине Л. тот же обычай соблюдается при возке хлеба. Эти дни тяжелой работы становятся праздниками, так как хозяин считает своею честью угостить добровольцев хорошим обедом. Платы не полагается никакой: все помогают друг другу[29].
В общине С. площадь общинных выгонов каждый год увеличивается, так что в настоящее время почти вся земля общины поступила в общее пользование. Пастухи выбираются всеми владельцами скота, включая и женщин. Быки — общинные.
В общине М. маленькие стада овец, в 40–50 голов, принадлежащие общинникам, собираются в одно стадо, и затем делятся на три или на четыре стада, прежде чем гнать их на горные луга. Каждый владелец остается в течение одной недели при стаде, в качестве пастуха.
В деревне С. несколько домохозяев купили сообща молотилку; все семьи сообща поставляют тех, человек пятнадцать или двадцать, которые нужны при машине. Три других молотилки, купленные домохозяевами той же деревни, отдаются ими напрокат, но работа при этом выполняется посторонними помощниками, приглашаемыми обычным путем.
В нашей общине Р. нужно было возвести стену вокруг кладбища. Половина суммы, требовавшейся для покупки извести и для платы опытным рабочим, была дана окружным советом, а другая половина была собрана по подписке. Что же касается работы по доставке песка и воды, замешивания известки, и подручных для каменщиков, то все это было выполнено добровольцами (точно так же делается в кабильской djemmâa ). Деревенские дороги чинятся тоже добровольным трудом общинников. Другие общины таким образом устроили у себя фонтаны. Пресс для выжимки виноградного сока — и другие, более мелкие, приспособления часто бывают общинной собственностью».
Два жителя из той же местности, опрошенные моим приятелем, добавили следующее: «В О. несколько лет тому назад не было мельницы. Община выстроила мельницу, наложив налог на общинников. Что же касается до мельника, то во избежание с его стороны всякого рода обманов и пристрастия, решено было платить ему по 2 франка с каждого едока, а хлеб молоть бесплатно.
В Сент Ж. очень мало крестьян страхуются на случай пожара. Когда же случается пожар — как это было недавно — все дают что-нибудь пострадавшей семье: котел, простыню, стул и т. п., и таким образом скромное хозяйство возобновляется. Все соседи помогают погоревшему отстроить дом, а семья временно помещается бесплатно у соседей».
Подобные обычаи взаимной помощи — а их можно было бы привести без числа, — несомненно объясняют нам, почему французские крестьяне с такой легкостью объединяются для поочередного пользования плугом и его запряжкой, или же виноградным прессом, или молотилкой, когда последние принадлежат в деревне кому-нибудь одному, а равным образом и для выполнения сообща всякого рода деревенских работ. Поддержка оросительных канав, расчистка лесов, осушка болот, посадка деревьев и т. д. с незапамятных времен делались миром. То же продолжается и поныне. Так, например, очень недавно, в La Borne, в деп. Лозер, дикие обнаженные холмы были превращены в богатые сады, путем общинного труда. «Люди носили землю на своих плечах, устроили террасы и засадили их каштановыми и персиковыми деревьями; они распланировали огороды и провели воду, каналом, из-за пяти верст». Теперь, там, оказывается, вырыт новый водопровод длиной в 16 верст[30].
Тем же самым общинным духом объясняется замечательный успех, которым в последнее время пользуются земледельческие синдикаты, т. е. ассоциации крестьян и фермеров. Только в 1884 году во Франции были допущены союзы, состоящие более чем из 19 лиц, и едва ли нужно прибавлять, что когда решено было сделать этот «опасный опыт» — так говорилось о нем в палате депутатов — чиновничество приняло против союзов все «предосторожности», какие только может изобресть бюрократия. Но несмотря на это, Франция покрывается земледельческими союзами (синдикатами). Вначале они образовывались лишь для покупки удобрений и семян, так как подделка в этих двух областях и примешивание всякой дряни дошли до невероятных размеров[31]. Но постепенно они распространили свои действия в различных направлениях, включая продажу земледельческих продуктов и постоянные улучшения земельных участков. В южной Франции опустошения, произведенные филоксерой, вызвали образование большого количества союзов среди владельцев виноградников. Десять, двадцать, иногда тридцать таких владельцев образовывали синдикат, покупали паровую машину для накачивания воды и делали необходимые приготовления, чтобы по очереди затопить свои виноградники[32]. Постоянно образуются новые союзы, для защиты от наводнений, для орошения, для поддержания существующих уже оросительных канав и т. д., причем требование закона о единогласном желании всех крестьян данного соседства не является препятствием. В других местностях мы находим сырные или молочные артели, причем некоторые из них делят сыр и масло на равные части, независимо от удойности каждой коровы. В Арьеже существует ассоциация восьми отдельных общин для совместной обработки их земель, которые они соединили в одно; в том же самом департаменте, из 337 общин в 172-х организованы синдикаты для бесплатной медицинской помощи; в связи с синдикатами возникают также общества потребителей, и т. д.[33]. «Истинная революция совершается в наших деревнях, — говорит Alfred Baudrillart, при посредстве этих ассоциаций, которые принимают в каждой области Франции свой особливый характер».
Почти то же самое можно сказать и о Германии. Везде, где крестьяне смогли остановить разграбление своих общинных земель, они держат их в общинном владении, которое широко преобладает в Вюртемберге, Бадене, Гогенцоллерне и Гессенской провинции, Штаркенберге[34]. Общинные леса вообще содержатся в превосходном состоянии и в тысячах общин, как строевой лес, так и лес на отопление ежегодно делятся между всеми жителями; даже древний обычай Lesholztag до сих пор пользуется широким распространением: по звону колокола на деревенской колокольне все жители деревни отправляются в лес, чтобы унести из него столько топлива, сколько сможет каждый[35]. В Вестфалии имеются общины, в которых вся земля обрабатывается, как одно общее имение, согласно с требованиями современной агрономии. Что же касается древних общинных обычаев и навыков, то они до сих пор в силе в большей части Германии. Приглашение на «помочи», являющиеся действительными праздниками труда, — вполне обычное явление в Вестфалии, Гессене и Нассау. В областях, изобилующих строевым лесом, лес на постройку нового дома берется обыкновенно из общинного леса, и все соседи помогают в постройке. Даже в предместьях большого города Франкфурта существует среди садовников обычай, в случае болезни одного из них приходить по воскресеньям обрабатывать сад больного товарища[36].
В Германии, как и во Франции, как только правители народа отменили законы, направленные против крестьянских союзов — что было сделано только в 1884–1888 годах — этого рода союзы начали развиваться с поразительной быстротою, несмотря на всякого рода препятствия со стороны закона, далеко им не благоприятного[37]. «Фактически, — говорит Бухенбергер, — вследствие этих ассоциаций, в тысячах  деревенских общин, в которых раньше ничего не знали ни о химических удобрениях, ни о рациональном кормлении скота, теперь и то и другое применяется в небывалых размерах» (Т. II, стр. 507). При помощи этих ассоциаций покупаются всякого рода сберегающие труд орудия и земледельческие машины, а равным образом вводятся различные приспособления для улучшения качества продуктов. Образуются также союзы для продажи земледельческих продуктов и для постоянного улучшения земельных участков[38].
С точки зрения социальной экономики, все эти крестьянские усилия, конечно, не представляют большого значения. Они не могут существенно — а тем менее прочно — облегчить ту нищету, на которую обречены земледельческие классы всей Европы. Но с нравственной точки зрения, которая занимает нас в данное время, их значение громадно. Они доказывают, что даже при системе господствующего теперь необузданного индивидуализма, земледельческие массы благоговейно хранят полученное ими наследие взаимной помощи; и как только государства ослабляют железные законы, при посредстве которых они разорвали все узы между людьми, чтобы легче держать их в своих руках, эти узы тотчас возобновляются, несмотря на многочисленные политические, экономические и социальные затруднения, причем они возобновляются в таких формах, которые наилучше соответствуют современным  требованиям производства. Они указывают также на направления, в которых следует искать дальнейшего прогресса, и на формы, в которые они стремятся вылиться.
Легко можно было бы увеличить количество таких примеров, беря их из Италии, Испании и особенно Дании, и можно было бы указать на некоторые весьма интересные черты, свойственные каждой из этих стран (См. Приложение XVIII). Следовало бы также упомянуть о славянском населении Австрии и Балканского полуострова, среди которого до сих пор существует «сложная семья» или «неделенное хозяйство»[39] и множество учреждений взаимной поддержки. Но я спешу перейти к России, где то же стремление ко взаимной помощи облекается в некоторые новые и неожиданные формы. Кроме того, рассматривая деревенскую общину в России, мы имеем то преимущество, что обладаем огромным количеством материала, собранного во время колоссальной подворной переписи, предпринятой некоторыми земствами и охватывающей население почти в 20 000 000 крестьян в различных частях России[40].
Из огромного количества данных, собранных русскими переписями, можно извлечь два важных вывода. В средней России, где одна треть крестьянского населения, если не более, была доведена до совершенного разорения (тяжелыми налогами, крохотными наделами плохой земли, высокою арендною платою и чрезвычайно суровым взысканием податей после полных неурожаев), видно было, в продолжение первых двадцати пяти лет после освобождения крестьян от крепостной зависимости, решительное стремление к установлению личной земельной собственности в пределах деревенских общин. Многие обедневшие «безлошадные» крестьяне бросали свои наделы, и их земля часто переходила в собственность тех, более богатых, крестьян, которые, занимаясь торговлей, имели добавочные источники дохода; или же наделы попадали в руки посторонних купцов, покупавших землю главным образом для того, чтобы сдавать ее впоследствии крестьянам же, по непомерно высоким арендным ценам. Должно также заметить, что вследствие недосмотра в Положении 1861 года, представилась широкая возможность скупать крестьянские земли по очень дешевой цене[41]; а государственные чиновники, в свою очередь, употребляли свое могущественное влияние в пользу частного владения и относились отрицательно к владению общинному.
Однако, начиная с восьмидесятых годов, началась также и сильная оппозиция в средней России против личного владения, и средние крестьяне, занимающие срединное положение между богачами и бедными, употребляют энергические усилия для поддержания общины. Что же касается до плодородных южных степей, являющихся в настоящее время наиболее населенными и богатыми частями Европейской России, то они были главным образом заселены в течение девятнадцатого века, при системе личного владения, или захвата, признанного в этой форме государством. Но с тех пор, как в южной России были введены, при помощи машин, улучшенные способы земледелия, крестьяне-собственники в некоторых местах начали сами переходить от личного владения к общинному, так что теперь в этой житнице России можно, по-видимому, найти довольно значительное количество добровольно сформировавшихся деревенских общин, очень недавнего происхождения[42].
Крым и часть материка, лежащая к северу от него (Таврическая губерния), для которых у нас имеются подробные данные, лучше всего могут послужить для пояснения этого движения. После присоединения к России, в 1783 году, эта местность начала заселяться выходцами из Великороссии, Малороссии и Белоруссии — казаками, свободными людьми и бежавшими крепостными, — которые, поодиночке или небольшими группами, стекались сюда со всех углов России. Сначала они принялись за скотоводство, а позднее, когда они начали распахивать землю, каждый распахивал столько, сколько мог. Но когда, вследствие продолжавшегося наплыва переселенцев и введения усовершенствованных плугов, возрос спрос на землю, между поселившимися здесь поднялись ожесточенные споры. Споры тянулись по целым годам, пока, наконец, эти люди, ранее не связанные никакими взаимными узами, пришли постепенно к мысли, что необходимо положить конец раздорам, введя общинное землевладение. Тогда они начали составлять приговоры, согласно которым земля, которою они до того владели лично, переходила в общинное владение; и вслед за тем они начали делить и переделять эту землю, согласно установившимися в деревенских общинах обычаям. Это движение постепенно приняло обширные размеры, и на сравнительно небольшой территории таврические статистики нашли 161 деревню, в которых общинное владение было введено самими крестьянами-собственниками, вместо частной собственности, главным образом, в течение 1855–1885 годов. Поселенцы, таким образом, свободно выработали самые разнообразные типы деревенской общины[43]. Особенный интерес этому переходу от личного землевладения к общему придает еще то, что он совершился не только среди великороссов, привыкших к общинной жизни, но и среди малороссов, давно забывших об общине под польским владычеством, а также среди греков и болгар, и даже среди немцев, которые давно уже успели выработать в своих цветущих полупромышленных колониях на Волге собственный тип деревенской общины[44]. Татары-мусульмане в Таврической губернии, очевидно, продолжали владеть землею по мусульманскому обычному праву, допускающему лишь ограниченное личное землевладение; но даже среди них, в некоторых немногих случаях, привилась европейская деревенская община. Что же касается до других национальностей, населяющих Таврическую губернию, то частное владение было уничтожено в шести эстонских деревнях, в двух греческих, в двух болгарских, в одной чешской и в одной немецкой.
Возврат к общинному землевладению характерен для плодородных степей юга. Но отдельные примеры такого же возврата можно встретить также и в Малороссии. Так, в нескольких деревнях Черниговской губернии крестьяне раньше были частными земельными собственниками; они имели отдельные законные документы на свои участки и распоряжались землею самовольно, отдавая ее в аренду, или продавая. Но в пятидесятых годах девятнадцатого века между ними началось движение в пользу общинного владения, причем главным доводом служило возрастание числа обедневших семейств. Началось такое движение в одной деревне, а за ней последовали другие, и последний случай, упоминаемый В. В., относился к 1882 году. Конечно, происходили стычки между бедными крестьянами, требовавшими перехода к общинному владению, и богачами, обыкновенно предпочитающими частную собственность, и иногда борьба продолжалась целые годы. В некоторых местностях единогласное решение всей общины, требуемое законом для перехода к новой форме землевладения, не могло быть достигнуто, и деревня тогда делилась на две части: одна оставалась при частном владении землею, а другая переходила к общинному; иногда они позднее сливались в одну общину, а иногда так и оставалась каждая при своей форме землевладения.
Что же касается до центральной России, то во многих деревнях, население которых склонялось к частному владению, начиная с 1880 года, возникло массовое движение в пользу восстановления деревенской общины. Даже крестьяне-собственники, годами жившие при личном землевладении, возвращались к общинным порядкам. Так, например, имеется значительное количество бывших дворовых, получивших лишь четверной надел, но зато без выкупа и на правах частной собственности. В 1890 году, между ними началось движение (в Курской, Рязанской, Тамбовской и др. губерниях), целью которого было сведение воедино их участков на основе общинного владения. Точно так же «вольные хлебопашцы», которые были освобождены от крепостной зависимости по закону 1803 года, и которые купили  свои наделы — каждая семья порознь, — теперь почти все перешли к добровольно введенной ими общинной системе. Все эти движения относятся к очень недавнему времени, причем в них принимают участие и крестьяне других национальностей, помимо русской. Так, например, болгары Тираспольского уезда, которые владели землею в течение шестидесяти лет на правах частной собственности, ввели у себя общинное владение в 1876–1882 годах. Немецкие меннониты Бердянского уезда боролись в 1890 году за введение общинного владения, а мелкие крестьяне-собственники (Klienwirthschaftliche), среди немецких баптистов, вели в своих деревнях пропаганду за проведение подобной же меры. В заключение, приведу еще один пример: в Самарской губернии русское правительство устроило, ради опыта, в сороковых годах прошлого столетия, 103 деревни на правах частного землевладения. Каждый домохозяин получил превосходный надел в 40 десятин. В 1890 году, в 72-х деревнях из этих 103-х, крестьяне выразили желание перейти к общинному владению. Все эти факты заимствую из превосходного труда г. В. В., который в свою очередь лишь классифицировал факты, отмеченные земскими статистиками во время вышеупомянутых подворных описей.
Такое движение в пользу общинного владения идет совершенно вразрез с современными экономическими теориями, согласно которым усиленная обработка земли несовместима с деревенской общиной. Но об этих теориях можно сказать лишь одно, — что они никогда не проходили чрез горнило фактического испытания: они целиком принадлежат к области отвлеченной теории. Факты же, имеющиеся пред нашими глазами, указывают, напротив, что везде, где русские крестьяне, благодаря стечению благоприятных обстоятельств, оказывались менее в когтях нищеты, и везде, где они находили сведущих и обладающих почином людей среди своих соседей, деревенская община способствовала введению различных усовершенствований в области земледелия и вообще в деревенской жизни. Здесь, как и повсюду, взаимная помощь скорее и лучше ведет к прогрессу, чем война каждого против всех, как это можно видеть из нижеследующих фактов. Мы видели уже (приложение XVI), как современные английские крестьяне, там, где уцелела община, обращали паровое поле в поля для бобовых растений и корнеплодных. То же начинается и в России.
При Николае I многие государственные чиновники и помещики заставляли крестьян вводить общественные запашки на небольших участках принадлежавшей деревне земли, с целью пополнения общинных хлебных магазинов. Подобные запашки, связанные в умах крестьян с наихудшими воспоминаниями о крепостном праве, были прекращены ими тотчас же после падения крепостного строя; но теперь крестьяне начинают кое-где заводить их по собственному почину. В одном уезде (Острогожском, Курской губ.) достаточно было предприимчивости одного лица, чтобы ввести подобные запашки в четырех пятых всех деревень уезда. То же самое наблюдается и в некоторых других местностях. В назначенный день общинники собираются на работу: богатые с плугами или телегами, а более бедные приносят на общественную работу лишь собственные руки, причем не делается никаких попыток высчитывать, сколько кто сработал. Впоследствии сбор с общественной запашки идет на ссуды беднейшим общинникам, — большею частью безвозвратно, — или же употребляется на поддержку сирот и вдов, или на ремонт деревенской церкви или школы, или, наконец, для уплаты какого-нибудь мирского долга[45].
Как и можно ожидать от людей, живущих при системе деревенской общины, все работы, входящие, так сказать, в рутину деревенской жизни (починка дорог и мостов, устройство плотин и гатей, осушение болот, оросительные каналы и колодцы, рубка леса, посадка деревьев и т. д.), производятся целыми общинами; точно так же земля сплошь да рядом арендуется сообща, а луга косятся всем миром, — причем на работу выходят старые и малые, мужчины и женщины, как это превосходно описал Л. Н. Толстой[46]. Подобного рода работы ежедневно происходят повсеместно в России; но при этом, деревенская община вовсе не чуждается современных земледельческих улучшений, когда ей по силам провести соответственные издержки, и когда знание, бывшее до сих пор привилегией богатых, проникает, наконец, в деревенские избы.
Мы уже указали выше, что усовершенствованные плуги быстро распространяются в южной России; но при этом оказывается, что, во многих случаях, именно деревенские общины содействовали этому распространению. Бывало и так, когда плуг был куплен общиною, что, после пробы его на участке общинной земли, крестьяне указывали на необходимые изменения тем, у кого был куплен плуг; или же сами оказывали помощь для устройства кустарной выделки дешевых плугов. В Московском уезде, где быстро пошла покупка крестьянами плугов, толчок был дан теми общинами, которые сообща арендовали землю, и сделано это было для специальной цели улучшения своего земледелия.
На северо-востоке России, в Вятской губернии, небольшие товарищества крестьян, путешествовавших со своими веялками (выделываемыми кустарями в одном из уездов, изобилующих железом), распространили употребление этих веялок у себя и даже на соседние губернии. Широкое распространение молотилок в Самарской, Саратовской и Херсонской губерниях является результатом деятельности крестьянских товариществ, которые могут купить даже дорогую машину, тогда как отдельному крестьянину такая покупка не под силу. И в то время, как почти во всех экономических трактатах заявляется, что деревенская община обречена на исчезновение, как только трехпольная система будет заменена плодопеременной, мы видим, что в России многие деревенские общины берут на себя инициативу введения именно этой плодопеременной системы, так же как они сделали в Англии. Но прежде, чем перейти к ней, крестьяне обыкновенно отводят часть общинных полей для производства опыта искусственного травосеяния, причем семена покупаются миром[47]. Если опыт оказывается успешным, крестьяне не затрудняются сделать новый передел полей, чтобы перейти на четырехпольное, пятипольное или даже на шестипольное хозяйство.
Эта система практикуется теперь в сотнях  деревень Московской, Тверской, Смоленской, Вятской и Псковской губерний[48]. А там, где возможно для этой цели уделить некоторое количество земли, общины отводят участки для разведения фруктовых насаждений.
Кроме того, общины довольно часто предпринимают постоянные улучшения, как осушение и орошение. Так например, в трех уездах Московской губернии, в значительной степени носящих промышленный характер, в течение последних десяти лет (1880–1890), были выполнены в широких размерах работы по осушению не менее чем в 180–200 различных деревнях, причем работали заступом сами общинники. На другом конце России, в сухих степях Новоузенского уезда, было воздвигнуто общинами больше 1000 плотин для прудов и копаней, и вырыто было несколько сотен глубоких колодцев. В то же время, в одной богатой немецкой колонии, на юго-востоке России, общинники — мужчины и женщины — работали пять недель подряд над возведением плотины, в три версты длиною, для оросительных целей. Да и как могли бы бороться с сухим климатом изолированные люди? И чего могли бы они достичь личными усилиями в ту пору, когда южная Россия страдала от размножения сурков, и всем землевладельцам, богатым и бедным, общинникам и индивидуалистам, пришлось прилагать работу собственных рук, чтобы предотвратить бедствие? Полиция в таких случаях не поможет, и единственным средством является объединение.
Как известно, в царствование Николая II была сделана министром Столыпиным попытка в больших размерах уничтожить общинное землевладение и перевести крестьян на хуторские или отрубные участки. Много усилий и много государственных денег было потрачено на это, — по-видимому, с успехом в некоторых губерниях, особенно на Украине. Но война и последовавшая за нею революция так глубоко потрясли всю жизнь деревни, что в настоящую минуту невозможно дать сколько-нибудь определенный ответ относительно результатов этого государственного похода против общины.
Сказавши так много о взаимной помощи и о поддержке, практикуемых земледельцами «цивилизованных» стран, я вижу, что мог бы еще наполнить довольно объемистый том примерами, взятыми из жизни сотен миллионов людей, живущих более или менее под начальством или покровительством более или менее цивилизованных государств, но все-таки еще стоящих в стороне от современной цивилизации и современных знаний. Я мог бы описать, например, внутреннюю жизнь турецкой деревни, с ее сетью удивительных обычаев и навыков взаимной помощи. Пересматривая книжки моих выписок касательно крестьянской жизни на Кавказе, я нахожу самые трогательные факты взаимной поддержки. Те же самые обычаи я нахожу в моих заметках об арабской djemmâa, афганской purra, о деревнях Персии, Индии и Явы, о неделенной семье китайцев, о кочевьях полуномадов Средней Азии и о номадах далекого Севера. Просматривая заметки, взятые отчасти наудачу из обширнейшей литературы об Африке, я нахожу, что они переполнены подобными же фактами: здесь также созываются «помочи» для уборки посевов, дома также строятся при помощи всех жителей деревни — иногда, чтобы исправить разрушение, причиненное набегом «цивилизованных» разбойников; целые племена в некоторых случаях помогают друг другу в несчастии, или же покровительствуют путешественникам, и т. д., и т. д. Когда же я обращаюсь к таким трудам, как сводка африканского обычного права, сделанная Post'oм, то я начинаю понимать, почему, несмотря на всю тиранию, на все притеснения, грабежи и набеги, несмотря на междуродовые войны, на королей-людоедов, на шарлатанов-колдунов и жрецов, на охотников за рабами и т. п., население этих стран все-таки не разбежалось по лесам; почему оно сохранило известную степень цивилизации; почему эти «дикари» все-таки остались людьми, не опустились до уровня бродячих семей, подобно вымирающим оранг-утанам. Дело в том, что европейские и американские охотники за рабами, грабители запасов слоновой кости, воинствующие короли, матабельские и мадагаскарские «герои» исчезают, оставляя после себя лишь следы, отмеченные кровью и огнем; но ядро учреждений, обычаев и навыков взаимной помощи, выращенное родом, а в последствии деревенскою общиною, остается, и оно держит людей объединенными в обществах, открытых для прогресса цивилизации и готовых принять ее при наступлении того дня, когда вместо пуль и водки, они начнут получать настоящую цивилизацию.
То же самое можно сказать и о нашем цивилизованном мире. Естественные и вызванные человеком бедствия проходят. Целые населения периодически доводятся до нищеты и голода; самые жизненные стремления безжалостно подавляются у миллионов людей, доведенных до городского пауперизма; мысль и чувства миллионов человеческих существ отравляются учениями, измышленными в интересах немногих. Несомненно, все эти явления составляют часть нашего существования. Но ядро учреждений, обычаев и навыков взаимной помощи продолжает существовать среди этих миллионов людей; оно объединяет их, и люди предпочитают держаться за эти свои обычаи, верования и предания, чем принять учение о войне каждого против всех, предлагаемое им от имени якобы науки, но в действительности ничего общего с наукой не имеющее.



Глава VIII

Взаимная помощь в современном обществе (Продолжение)



Рост рабочих союзов после разрушения гильдий государством Их борьба • Взаимная помощь при стачках • Кооперация • Свободные ассоциации для различных целей • Самопожертвование • Бесчисленные общества для объединенных действий со всевозможными целями • Взаимная помощь среди беднейшего населения городов • Личная помощь


Рассматривая повседневную жизнь деревенского населения Европы, мы видели, что, несмотря на все старания современных государств разрушить деревенскую общину, — жизнь крестьян переполнена навыками и обычаями взаимной помощи и взаимной поддержки; мы нашли, что широко распространенные и имеющие до сих пор серьезное значение остатки общинного владения землей сохранились поныне; и что, как только были сняты, в недавнее время, законодательные препятствия, мешавшие возникновению деревенских ассоциаций, среди крестьянства везде быстро возникла целая сеть свободных объединений для всевозможных экономических целей; причем это молодое движение, несомненно, проявляет стремление восстановить известного рода единение, подобное тому, которое существовало в прежней деревенской общине. Таковы были заключения, к которым мы пришли в предыдущей главе; а потому теперь мы займемся рассмотрением тех учреждений для взаимной поддержки, которые образуются в настоящее время среди промышленного населения.
В течение последних трех столетий условия для выработки таких объединений были так же неблагоприятны в городах, как и в деревнях. Известно, в самом деле, что когда средневековые города были подчинены, в шестнадцатом веке, господству возраставших тогда военных государств, все учреждения, объединявшие ремесленников, мастеров и купцов в гильдиях и в городских общинах, были насильственным образом разрушены. Самоуправление и собственный суд, как в гильдии, так и в городе, были уничтожены; присяга на верность между братьями по гильдии стала рассматриваться, как проявление измены по отношению к государству; имущество гильдий было конфисковано, тем же путем, как и земли деревенских общин; внутренняя и техническая организации каждой области труда попали в руки государства. Законы, делаясь постепенно все суровее, всячески старались помешать ремесленникам объединяться каким бы то ни было образом. В продолжение некоторого времени разрешено было, например, существование торговых гильдий, под условием, что они будут щедро субсидировать королей; терпели также существование некоторых ремесленных гильдий, которыми государство пользовалось, как органами администрации. Некоторые из гильдий последнего рода даже до сих пор еще влачат свое ненужное существование. Но то, что раньше было жизненной силой средневековой жизни и промышленности, давно уже исчезло под сокрушающею тяжестью централизованного государства.
В Великобритании, которая может быть взята, как наилучший пример промышленной политики современных государств, мы видим, что уже в пятнадцатом веке парламент начал дело разрушения гильдий; но решительные меры против них были приняты лишь в следующем столетии. Генрих VIII не только разрушил организацию гильдий, но кстати конфисковал их имущества — с еще большею бесцеремонностью, говорит Toulmin Smith, — чем он проявил при конфискации монастырских имуществ[49]. Эдуард VI закончил его дело[50], и уже во второй половине шестнадцатого столетия мы находим, что парламент взял на себя разрешать все недоразумения между ремесленниками и торговцами, которые раньше разрешались в каждом городе отдельно. Парламент и король не только присвоили себе право законодательства во всех подобных пререканиях, но, имея в виду сопряженные с заграничным вывозом интересы короны, они вскоре начали определять нужное, по их мнению, количество учеников в каждом ремесле, и детальнейшим узаконивать самую технику каждого производства — вес материй, число ниток в дюйме ткани, и т. п. Должно, однако, сказать, что эти старания не увенчались успехом, так как всякого рода споры и технические затруднения, в течение ряда столетий разрешавшиеся соглашением между тесно зависящими друг от друга гильдиями и между вступавшими в союз городами, лежат совершенно вне досягаемости для государственных чиновников. Постоянное вмешательство чиновников не давало ремеслам жить и развиваться, и довело большинство из них до полного упадка; а потому экономисты, уже в восемнадцатом веке, восставая против государственного регулирования производств, выражали вполне справедливое и распространенное тогда недовольство. Уничтожение французскою революциею этого рода вмешательства бюрократии в промышленность приветствовалось, как акт освобождения; и вскоре другие страны последовали примеру Франции.
Государство не могло похвалиться лучшим успехом и в деле определения заработной платы. В средневековых городах, когда, в пятнадцатом веке, начало все резче обозначаться разделение между мастерами и их подмастерьями или поденщиками, подмастерья выставили свои союзы (Gesellenverbände), принимавшие иногда международный характер, против союзов мастеров и купцов. Теперь государство взяло на себя улаживать их споры, и по статуту Елисаветы, 1563 года, на мировых судей была возложена обязанность устанавливать размер заработной платы, так, чтобы она обеспечивала «благоприличное» существование поденщикам и ученикам. Мировые судьи, однако, оказались совершенно беспомощными в деле примирения противоположных интересов хозяев и рабочих, и никак не могли принудить мастеров подчиняться судейским решениям. Закон о заработной плате постепенно обратился, таким образом, в мертвую букву и был отменен в конце восемнадцатого века.
Но в то время, как государство принуждено было отказаться от обязанности устанавливать заработную плату, оно, тем не менее, продолжало сурово запрещать всякого рода соглашения поденщиков и мастеровых, составлявшиеся с целью увеличения заработной платы или поддержания ее на известном уровне. В течение всего восемнадцатого века государство издавало законы, направленные против рабочих союзов, и в 1799 году оно окончательно запретило всякого рода соглашения рабочих, под угрозою самых суровых наказаний. В сущности, британский парламент лишь следовал в этом случае примеру французского революционного Конвента, который тоже издал в 1793 году драконовский закон против рабочих коалиций; соглашения между известным числом граждан рассматривались революционным собранием, как покушения против верховной власти государства, о котором предполагалось, что оно в равной мере охраняет всех своих подданных.
Дело разрушения средневековых союзов было, таким образом, закончено. Теперь и в городе, и в деревне государство царствовало над мало связанными между собою кучками отдельных личностей, и готово было самыми суровыми мерами предотвращать всякую попытку восстановить какие бы то ни было особливые союзы.
Таковы были условия, при которых стремлению к взаимной помощи приходилось пролагать себе путь в девятнадцатом веке. Понятно, однако, что все такие меры не в силах были уничтожить это вечно-живучее стремление. В продолжение восемнадцатого века рабочие союзы постоянно восстановлялись[51]. Приостановить их зарождение и развитие не могли и те жестокие преследования, которые начались в силу законов 1797 и 1799 годов. Рабочие пользовались каждым недосмотром в законе и в установленном им надзоре, каждым промедлением со стороны мастеров, обязанных доносить об образовании союзов, чтобы сплачиваться между собою. Под покровом дружеских сообществ взаимной помощи (friendly societies), похоронных клубов, или же тайных братств, союзы распространялись повсеместно: в ткацкой промышленности, среди рабочих ножевого ремесла в Шеффильде, среди рудокопов; и при этом создавались также могучие федеральные организации, чтобы поддерживать местные союзы во время стачек и преследований[52]. Ряд рабочих волнений происходил в начале девятнадцатого века, особенно при заключении мира в 1815 году, так что законы 1797 и 1799 гг., наконец, пришлось отменить.
Отмена закона против коалиций или комбинаций (Combination Laws), в 1825 году, дала новый толчок движению. Во всех производствах немедленно были организованы союзы и национальные федерации[53], а когда Роберт Оуэн начал организацию своего «Великого Консолидированного Национального Союза» профессиональных союзов, то в несколько месяцев ему удалось собрать до полумиллиона членов. Правда, этот период относительной свободы продолжался недолго. Преследования снова начались в тридцатых годах, а в промежуток между 1832 и 1844 годом последовали свирепые судебные приговоры против рабочих организаций со ссылкой на каторгу в Австралию. Оуэновский «Великий Национальный Союз» был распущен, и от попытки международного Союза, т. е. Интернационала, ему пришлось отказаться. По всей стране, как частные предприниматели, так ровно и правительство в своих мастерских, начали принуждать рабочих порывать всякие связи с союзами и подписывать «документ», то есть отречение, составленное в этом смысле. Юнионистов (членов рабочих союзов) преследовали массами, и их подводили под действие закона «О хозяевах и их слугах», в силу которого довольно было простого заявления хозяина фабрики о якобы дурном поведении его рабочих, чтобы массами арестовывать и их осуждать[54].
Стачки подавлялись самым деспотическим путем, и поразительные по своей суровости приговоры выносились за простое объявление о стачке, или за участие в качестве делегата стачечников, — не говоря уже о подавлениях военным путем малейших беспорядков во время стачек, или об осуждениях, следовавших за частыми проявлениями разного рода насилий со стороны рабочих. Практика взаимной помощи, при подобных обстоятельствах, являлась далеко не легким делом. И все-таки, не смотря на все препятствия, о размерах которых наше поколение не имеет даже должного представления, уже с 1841 года началось возрождение рабочих союзов, и дело объединения рабочих неустанно продолжалось с тех пор, вплоть до настоящего времени; пока, наконец, после долгой борьбы, длившейся уже более ста лет, не было завоевано право вступать в союзы. В 1900 году почти четверть всех рабочих, имевших постоянную работу, т. е. около 1 500 000 человек, принадлежали к рабочим союзам (тред-юнионам)[55], а теперь число их почти утроилось.
Что же касается других европейских государств, то достаточно сказать, что вплоть до очень недавнего времени, всякого рода союзы преследовались в них, как заговоры; во Франции образование союзов (синдикатов), имеющих более 19 членов, было разрешено законом лишь в 1844 году. Но, не смотря на это, рабочие союзы существуют везде, хотя им часто приходится принимать форму тайных обществ; в то же время распространение и сила рабочих организаций, в особенности «рыцарей труда» в Соединенных Штатах, и рабочих союзов Бельгии ярко проявились в стачках девяностых годов девятнадцатого века.
Необходимо, однако, помнить, что самый факт принадлежности к рабочему союзу, помимо возможных преследований, требует от рабочего довольно значительных пожертвований деньгами, временем и неоплаченною работою, и влечет за собой постоянный риск потерять работу за одну лишь принадлежность к рабочему союзу[56]. Кроме того, юнионисту постоянно приходится помнить о возможности стачки, а стачка — когда исчерпан весь ограниченный кредит у хлебника и закладчика, выдачи же из стачечного фонда не хватает на пропитание семьи, — ведет за собою голоданье детей. Для людей, живущих в близком общении с рабочими, затянувшаяся стачка представляет одно из самых раздирающих сердце зрелищ; легко можно, поэтому вообразить, что значила стачка лет сорок тому назад в Англии, и что она значит еще до сих пор в не особенно богатых частях континентальной Европы. Постоянно, даже в настоящее время, стачка заканчивается полным разорением и вынужденною эмиграциею чуть не целого населения данной местности, причем расстреливание стачечников по малейшему поводу, или даже и без всякого повода, до сих пор представляет самое обычное явление в большинстве европейских государств[57].
И тем не менее, каждый год, в Европе и Америке бывают тысячи стачек и массовых увольнений с работы, — причем особенною продолжительностью и суровостью отличаются так называемые стачки «по симпатии», вызываемые желанием рабочих поддержать выброшенных с работы товарищей, или же отстоять права своих союзов. И в то время как реакционная часть прессы всегда бывает склонна объяснять стачки «устрашением», люди, живущие среди стачечников, с восхищением говорят о практикуемой между ними взаимной помощи и поддержке. Многие, вероятно, слыхали о колоссальной работе, выполнявшейся рабочими-добровольцами для организации помощи и раздачи пищи во время последней большой стачки лондонских доковых рабочих в 80-х годах, или о рудокопах, которые, пробывши сами без работы в течение многих недель, тотчас же начали делать взносы, в размере четырех шиллингов в неделю, в стачечный фонд, как только опять стали на работу; или о вдове рудокопа, которая, во время Йоркширкских рабочих волнений 1894 г., внесла все сбережения своего покойного мужа в стачечный фонд; о том, как во время стачки последний кусок хлеба всегда делился между соседями; о редстокских рудокопах, обладающих обширными огородами, которые пригласили 400 бристольских сотоварищей брать из этих огородов капусту, картофель и т. д. Все газетные корреспонденты, во время крупной стачки рудокопов в Йоркшире в 1894 году, знали массу подобных фактов, хотя далеко не все эти корреспонденты осмеливались писать о подобных неподходящих «пустяках» на страницах своих респектабельных газет[58].
Профессиональный рабочий союз не составляет, однако, единственной формы, в которой выливается потребность рабочего во взаимной поддержке. Помимо рабочих союзов, имеются еще политические ассоциации, деятельность которых многими рабочими рассматривается, как более ведущая к общему благосостоянию, чем профессиональные союзы, которые теперь ограничиваются большею частью одними узкими целями. Конечно, простую принадлежность к политической корпорации нельзя еще рассматривать, как проявление стремления ко взаимной помощи. Политика, как известно, представляет именно такую область, где себялюбивые люди вступают в самые запутанные сочетания с людьми, одушевленными общественными стремлениями. Но всякий опытный политический деятель знает, что все великие политические движения поднимались именно из-за широких и часто отдаленных целей, причем самыми могучими из этих движений были те, которые вызывали наиболее бескорыстный энтузиазм.
Все великие исторические движения носили этот характер, а для нашего поколения примером этого рода движений служит социализм. «Дело оплаченных агитаторов» — таков обычный припев тех, кто вовсе не знаком с этим движением. Но в действительности, — говоря лишь о фактах, лично мне известных, — если бы я в течение последних тридцати пяти лет вел дневник и заносил бы в него все известные мне примеры преданности и самопожертвования, на которые мне приходилось наталкиваться в социалистическом движении, — у читателя такого дневника слово «героизм» не сходило бы с уст. Но люди, о которых мне приходилось бы говорить в дневнике, вовсе не были героями: это были средние люди, — только вдохновленные великой идеей. Каждая социалистическая газета, — а их в одной Европе насчитываются многие сотни, — представляет ту же самую историю долгих лет самопожертвования, без малейшей надежды на какую-либо материальную выгоду, а в громадном большинстве случаев даже без удовлетворения личного честолюбия, если таковое имеется. Я видал семьи, которые жили, не зная, будет ли у них завтра кусок хлеба, — мужа бойкотировали кругом, в маленьком городке, за участие в газете, а жена поддерживала семью швейной работой, — и подобное положение продолжалось не месяцы, а годы, пока, наконец, изнемогшая семья не уходила, без слова упрека, говоря новым товарищам: «продолжайте; мы больше не в силах держаться!» Я видал людей, умиравших от чахотки и знавших это, которые, тем не менее, бегали в слякоти, под снегом, чтобы устраивать митинги, и сами говорили на митингах за несколько недель до смерти, и наконец, уходя в госпиталь, говорили нам: «Ну, друзья, моя песенка спета: доктора решили, что мне осталось жить всего несколько недель. Скажите товарищам, что я буду счастлив, если кто зайдет проведать». Мне известны факты, которые сочли бы с моей стороны «идеализациею», если бы я рассказал о них моим читателям; и даже самые имена этих людей, едва известные за пределом тесного кружка друзей, вскоре будут забыты, когда и их друзья их также отойдут в небытие.
В сущности, я не знаю, чему больше удивляться: безграничной ли преданности этих немногих, или общей сумме мелких проявлений преданности со стороны масс, затронутых движением. Продажа каждого десятка нумеров рабочей газеты, каждый митинг, каждая сотня голосов, поданная за социалистов на выборах, являются результатом такой массы энергии и таких жертв, о которых люди, стоящие вне движения, не имеют даже ни малейшего представления. А так, как теперь действуют социалисты, действовала в прошлом каждая народная и прогрессивная партия, политическая и религиозная. Весь прогресс, совершенный нами в прошлом, является результатом работы подобных людей и подобной же преданности.
Кооперацию, в особенности в Великобритании, часто описывают, как «индивидуализм на акциях», и несомненно, что в настоящем своем виде она легко может содействовать развитию кооперативного эгоизма, не только по отношению к обществу вообще, но и в среде самих кооператоров. Между тем достоверно известно, что вначале этому движению был присущ глубокий характер взаимной помощи. Даже в настоящее время наиболее преданные сторонники этого движения проникнуты убеждением, что кооперация ведет человечество к высшей, гармонической форме экономических отношений; и, побывавши в некоторых местностях севера Англии, где кооперация особенно развита, нельзя не прийти к заключению, что значительное количество участников этого движения держится именно такого мнения. Большинство из них потеряло бы всякий интерес к кооперативному движению, если бы у них исчезла упомянутая сейчас уверенность. Нужно также сказать, что за последние годы среди кооператоров начали проявляться более широкие идеалы общего благосостояния и солидарности производителей. Нельзя отрицать также проявляющегося среди них стремления, направленного к улучшению отношений между владельцами кооперативных производств и их рабочими.
Значение кооперации в Англии, Голландии и Дании хорошо известно, а в Германии, в особенности на Рейне, кооперативные общества уже в настоящее время являются крупною силою в промышленной жизни[59]. Но, быть может, Россия представляет наилучшее поле для изучения кооперации в бесконечно разнообразных формах. В России кооперация, т. е. артель, выросла естественным образом; она унаследована от средних веков, и в то время, как формально образовавшемуся кооперативному обществу пришлось бы бороться с кучею законных затруднений и с подозрительностью бюрократии, неоформленный вид кооперации — артель  — представляет самую сущность русской крестьянской жизни. Вся история «созидания России» и колонизация Сибири представляются в действительности историею охотничьих и промышленных артелей, вслед за которыми потянулись деревенские общины. Теперь мы находим артель повсюду: в каждой группе крестьян, отправляющихся из одной и той же деревни на заработки на фабрику, во всех строительных ремеслах, среди рыбаков и охотников, среди арестантов на пути в Сибирь и беглецов из Сибири, среди железнодорожных носильщиков, биржевых артельщиков, таможенных рабочих, во многих из кустарных производств (дающих занятие 7 000 000 людей) и т. д. Словом, сверху донизу, во всем рабочем мире, мы находим артели: постоянные и временные, для производства и для потребления, во всевозможных видах. Вплоть до настоящего времени рыболовные участки на реках, впадающих в Каспийское море, арендуются громадными артелями; река Урал принадлежит всему уральскому казачьему войску, которое делит и переделяет свои рыболовные участки — едва ли не самые богатые в мире — между казачьими деревнями, без всякого вмешательства со стороны властей. На Урале, на Волге и на всех озерах северной России рыбная ловля всегда производится артелями. (См. Приложение XIX).
Рядом с этими постоянными организациями имеется также бесчисленное множество временных артелей, составляющихся для всевозможных целей. Когда 10–20 человек крестьян из одной местности отправляются в большой город на заработки, в качестве ли ткачей, плотников, каменщиков, судовщиков и т. д., они всегда составляют артель. Они сообща нанимают помещение и стряпку (очень часто жена одного из них занимается стряпней), выбирают старосту и питаются сообща, причем каждый платит артели за помещение и пищу. Партия арестантов на пути в Сибирь всегда поступает таким же образом, и выбранный ею староста является официально признанным посредником между арестантами и начальником военного конвоя, сопровождающего партию. В каторжных тюрьмах арестанты имеют такую же организацию. Железнодорожные носильщики, посыльные на бирже, таможенные артельщики и городские посыльные, связанные круговой порукой, пользуются такою репутациею, что купцы доверяют члену артели посыльных любую сумму денег. В строительном деле образуются артели, насчитывающие иногда десяток, а иногда и несколько членов, причем крупные подрядчики по постройке домов и железных дорог всегда предпочитают иметь дело с артелью, чем с отдельно нанятыми рабочими. Попытки, сделанные военным министром в 1890-х годах, чтобы вести дело непосредственно с производительными артелями, образовавшимися ради специальных производств среди кустарей, и давать им заказы на сапоги и всякого рода медные и железные изделия для обмундировки солдат, судя по отчетам, дали вполне удовлетворительные результаты; а отдача одного казенного завода (Воткинского) в аренду артели рабочих сопровождалась одно время положительным успехом.
Мы можем, таким образом, видеть в России, как древние средневековые учреждения, избежавшие вмешательства государства (в их неоформленных проявлениях), целиком дожили вплоть до настоящего времени и приняли самые разнообразные формы, в соответствии с требованиями современной промышленности и торговли. Что же касается до Балканского полуострова, Турецкой империи и Кавказа, то старые гильдии удержались здесь в полной силе. Сербские «эснафы» сохранили вполне средневековый характер: в их состав входят как мастера, так и поденные рабочие, они регулируют промыслы и являются институциями взаимной поддержки, как в области труда, так и на случай болезни[60]; в то же время грузинские «амкари» Кавказа и в особенности Тифлиса, не только выполняют обязанности профессиональных союзов, но еще оказывают значительное влияние на городскую жизнь[61].
В связи с кооперацией мне, может быть, следовало бы также упомянуть о существующих в Англии дружеских обществах взаимной поддержки (friendly societies), союзах «чудаков» (odd-fellows), деревенских и городских клубах для оплаты медицинской помощи, о клубах для похорон, или для приобретения одежды, о маленьких клубах, часто устраиваемых среди фабричных девушек, вносящих еженедельно по несколько пенсов и затем разыгрывающих между собою сумму в двадцать шиллингов (10 руб.), которая дает возможность сделать какую-нибудь более или менее существенную покупку, и о многих других обществах подобного рода. Вся жизнь трудящегося народа в Англии пропитана такими учреждениями. Во всех этих обществах и клубах можно наблюдать немалый запас веселой общительности и товарищества, хотя за «кредитом и дебетом» каждого члена тщательно наблюдают. Но помимо этих учреждений, имеется столько союзов, основанных на готовности жертвовать, если понадобится, временем, здоровьем и жизнью, что мы можем из их деятельности почерпнуть примеры наилучших форм взаимной поддержки.
На первом месте следует упомянуть здесь об обществе спасения на водах в Англии и о подобных же учреждениях в остальной Европе. Английское общество имеет свыше 300 спасательных лодок вдоль берегов Англии, и оно имело бы их вдвое больше, если бы не бедность рыбаков, которые сами не всегда могут покупать дорогие спасательные лодки. Экипаж этих лодок всегда составляется из добровольцев, готовность которых жертвовать жизнью для спасения совершенно неизвестных им людей подвергается каждый год суровому испытанию; каждую зиму несколько храбрейших из них действительно погибают в волнах. И если вы спросите этих людей, что побудило их рисковать жизнью, иногда даже при таких условиях, когда по-видимому не было никаких шансов на успех, они, вероятно, ответят вам рассказом в роде следующего, который я слышал на южном берегу. Над Ла-Маншем пронеслась страшная снежная буря; она бушевала на плоских песчаных берегах в Кенте, где расположена была крохотная деревушка, и на пески возле деревушки море выбросило маленькое одномачтовое судно, нагруженное апельсинами. В таких мелких водах держат только плоскодонную спасательную лодку упрощенного типа, и пуститься на ней в такую бурю значило идти на верную гибель, — и, однако, люди решились и пошли. Целые часы боролись они против бурана; два раза лодка опрокинулась. Один из ее гребцов утонул, остальные были выброшены на берег. Одного из последних, — интеллигентного таможенного стражника, — нашли на следующее утро, сильно ушибленного, полузамерзшего в снегу. Я спросил его, как они решились на такую отчаянную попытку? — «Я и сам не знаю, — отвечал он, — вон там, в море, гибли люди, вся деревня стояла на берегу, и все говорили, что пуститься в море было бы безумием, что мы никогда не справимся с прибоем. Мы видели что их было на судне пять или шесть человек, уцепившихся за мачту и подававших отчаянные сигналы. Все чувствовали, что надо что-нибудь предпринять, но что могли мы сделать? Прошел час, другой, а мы все стояли на берегу; всем очень тяжело было на душе. Потом вдруг нам послышалось, что сквозь завывания бури донеслись их вопли… с ними был мальчик… Мы больше не могли вынести напряжения; все сразу сказали: „надо выходить!“ Женщины говорили то же; они смотрели бы на нас, как на трусов, если бы мы остались, — хотя на следующий день они же называли нас дураками за нашу попытку. Как один человек, мы все бросились к спасательной лодке и отправились. Лодку опрокинуло, но нам удалось снова поставить ее… Хуже всего было, когда несчастный N тонул уцепившись за веревку от лодки, и мы никак не могли ему помочь. Затем нас захлестнуло огромной волной, лодку опять опрокинуло, и нас выбросило всех на берег. Люди с тонувшего судна были спасены лодкою из Донгенэса, а нашу лодку перехватили за много миль к западу. Меня нашли наутро в снегу».
То же чувство двигало и рудокопов долины Ронды, когда они спасали своих товарищей из шахты, подвергнувшейся наводнению. Им пришлось пробиваться чрез каменноугольный пласт, толщиною в 96 футов, чтобы добраться до заживо погребенных товарищей. Но когда уже оставалось пробить всего девять футов, их охватил рудничный газ. Лампы погасли, и рудокопам пришлось отступить. Работать при таких условиях — значило подвергаться риску каждую секунду быть взорванным и окончательно погубить тех. Но постукивания погребенных людей все еще слышались; эти люди были живы и взывали о помощи, и несколько рудокопов добровольно вызвались спасать товарищей, рискуя жизнью. Когда они спускались в шахту, жены сопровождали их безмолвными слезами — но ни одна не произнесла ни слова, чтобы остановить их.
Такова сущность человеческой психологии. Пока люди не опьянены до безумия битвой, они «не могут слышать» призывов о помощи, не отвечая на них. Сначала скажется чье-либо личное геройство, а вслед за героем все чувствуют, что они должны последовать его примеру. Ухищрения ума не могут противостоять чувству взаимной помощи , ибо чувство это воспитывалось в продолжение многих тысяч лет человеческою общественною жизнью и сотнями тысяч лет до-человеческой жизни в сообществах животных.
Однако нас спросят, может быть: «Но как же могли потонуть недавно люди в Серпентайне, в пруду, посреди лондонского Гайд-Парка, в присутствии толпы зрителей, из которых никто не бросился им на помощь?» Или же: «Как мог быть оставлен без помощи ребенок, упавший в воду в Риджентс-Парке, тоже в присутствии многолюдной праздничной толпы, и был спасен лишь благодаря присутствию духа одной молодой девушки, прислуги соседнего дома, пославшей за ним в воду ньюфаундлендскую собаку, водолаза?» На эти вопросы ответ простой. Человек является результатом не только унаследованных им инстинктов, но и воспитания. У рудокопов и моряков, благодаря их общим занятиям и ежедневному соприкосновению друг с другом, создается чувство солидарности, а окружающие их опасности воспитывают храбрость и смелую находчивость. В городах же, напротив, отсутствие общих интересов воспитывает безучастность, а храбрость и находчивость, редко находящие применение, исчезают, или принимают иное направление.
Кроме того, предания о геройских подвигах в шахтах и на море живут в деревушках рудокопов и рыбаков, окруженные поэтическим ореолом. Но какие же предания могут быть у пестрой лондонской толпы? Всякую традицию, являющуюся у нее общим достоянием, пришлось создавать литературою, или словом; но литературы, соответствующей деревенским сказаниям, почти не существует. Духовенство же, в своих проповедях, так старается доказать греховность человеческой природы и сверхъестественное происхождение всего хорошего в человеке, что оно в большинстве случаев проходит молчанием те факты, которых нельзя выставить в качестве примеров вдохновения, или благодати, ниспосланных свыше. Что же касается до «светских» писателей, то их внимание, главным образом, направлено лишь на один вид героизма, а именно — героизма, выдвигающего идею государства. Поэтому они впадают в восхищение пред римским героем, или пред солдатом в битве, и проходят мимо героизма рыбака, почти не обращая на него никакого внимания. Поэт и живописец бывают, правда, поражены красотою человеческого сердца, но лишь в редких случаях знакомы они с жизнью беднейших классов; и если они могут еще воспевать или изображать, в условной обстановке, римского, или военного героя, они оказываются беспомощными, когда пытаются изобразить героя, действующего в той скромной обстановке народной жизни, которая им чужда. Немудрено поэтому, если большинство подобных попыток неизменно отличается напыщенностью и риторичностью[62].
Бесчисленное количество обществ, клубов и союзов для развлечений, для научных работ и исследований, для различных образовательных целей и т. п., распространившихся за последнее время, и их так много, что потребовались бы многие тома для простой их описи. Все они представляют проявления той же вечно-действующей силы, призывающей людей к объединению и взаимной поддержке. Некоторые из этих обществ, подобно обществам молодых выводков птиц различных видов, собирающихся осенью, преследуют единственную цель — совместное наслаждение жизнью. Чуть ли не каждая деревня в Англии, Швейцарии, Германии и т. д. имеет свои общества для игры в крикет, футбол (ножной мяч), теннис или кегли, или же голубиные, музыкальные и певческие клубы. Затем есть обширные, национальные общества, отличающиеся особенной многочисленностью членов, как, например, общество велосипедистов, которое в последнее время развилось в необычайно широких размерах. Хотя у членов этого союза нет ничего общего, кроме их любви к езде на велосипеде, тем не менее среди них успело образоваться своего рода франкмасонство в целях взаимной помощи, особенно в захолустных местностях, еще свободных от наплыва велосипедистов. На Союзный Клуб Велосипедистов в какой-нибудь деревушке члены союза смотрят, до известной степени, как на собственный дом, и в лагере велосипедистов, собираемом каждый год в Англии, нередко устанавливаются дружеские крепкие отношения. Kegelbruder, т. е. кегельные общества в Германии, представляют такой же союз; точно так же и гимнастические общества (насчитывающие до 300 000 членов в Германии), неоформленные содружества гребцов на французских реках, яхт-клубы и т. п. Подобные общества, конечно, не изменяют экономического строя общества, но они, в особенности в небольших городах, помогают сглаживанию социальных различий; а так как все такие общества стремятся объединяться в крупные национальные и международные федерации, то уже этим они помогают росту личных дружественных отношений между всякого рода людьми, рассеянными в различных частях земного шара.
Альпийские клубы, союз для охраны охоты (Jagdschutzverein) в Германии, имеющие свыше 100 000 членов, — охотников, образованных лесничих, зоологов и просто любителей природы, — а равным образом Интернациональное Орнитологическое Общество, членами которого состоят зоологи, животноводы и простые крестьяне в Германии, имеют тот же самый характер. Они успели, в течение немногих лет, не только выполнить огромную общеполезную работу, которая под силу лишь крупным обществам (составление географических карт, устройство спасательных станций в горах и проведение горных дорог; изучение жизни животных, вредных насекомых, переселений птиц и т. п.), но также они создали новые связи между людьми. Два альпиниста различных национальностей, встретившись в спасательной хижине, устроенной клубом на вершине Кавказских гор, или же профессор и крестьянин-орнитолог, прожившие под одною крышею, не будут уже чувствовать себя совершенно чуждыми друг другу людьми. А «общество дяди Тоби» в Ньюкастле, убедившее свыше 300 000 мальчиков и девочек никогда не разрушать птичьих гнезд и быть добрыми ко всем животным, несомненно сделало гораздо больше для развития человеческих чувств и вкуса к изучению естественных наук, чем масса всякого рода проповедников и большинство наших школ.
Даже в настоящем кратком очерке мы не можем пройти молчанием тысячи научных, литературных художественных и образовательных обществ. Конечно, надо сказать, что до настоящего времени научные корпорации, находясь под контролем государства и часто получая от него субсидии, обыкновенно вращались в очень тесном круге, так что на ученые общества карьеристы часто смотрят как на средство проникнуть в ряды оплачиваемых государством ученых, тогда как трудность стать членом некоторых привилегированных обществ, несомненно, ведет только к возбуждению мелочной зависти. Но, при всем том, несомненно, что подобные общества сглаживают до известной степени классовые различия, создающиеся по рождению или по принадлежности к тому или другому сословию, а также к той или другой политической партии или вероисповеданию. В маленьких же, глухих городах, научные, географические, музыкальные общества и т. п., особенно те, которые вызывают деятельность более или менее обширного круга любителей, становятся маленькими центрами, своего рода звеном, связующим маленький городок с обширным миром, а также — местом, где люди, занимающие самые различные положения в общественной жизни, встречаются на равной ноге. Для того, чтобы оценить значение подобных центров, надо познакомиться с ними, например, в Сибири.
Наконец, одно из самых важных проявлений того же духа представляют бесчисленные общества, имеющие целью распространение образования, и которые только теперь начинают разрушать монополию церкви и государства в этой, в высшей степени важной отрасли жизни. О них можно смело сказать, что в самом непродолжительном времени эти общества приобретут руководящее значение в области народного образования. «Фребелевским союзам» мы уже обязаны системой детских садов, а целому ряду оформленных обществ мы обязаны высокою степенью, какой достигло женское образование в России[63]. Что же касается до различных педагогических обществ в Германии, то, как известно, им принадлежит огромная доля влияния в выработке современных методов обучения в народных школах. Подобные ассоциации также являются наилучшею поддержкою для учителей. Каким несчастным чувствовал бы себя без их помощи деревенский учитель, изнемогающий под бременем плохо оплачиваемого труда![64]
Все эти ассоциации, общества, братства, союзы, институты и т. д., которые можно насчитывать десятками тысяч в одной Европе, причем каждый из них представляет собою огромную массу добровольной, бескорыстной, бесплатной или очень скудно оплачиваемой работы — не являются ли все они проявлениями, в бесконечно-разнообразных формах, все той же, вечно живущей в человечестве, потребности взаимной помощи и поддержки? В течение почти трех столетий людям препятствовали протянуть друг другу руки, даже ради литературных, художественных и образовательных целей. Общества могли образовываться лишь с ведома и под покровительством государства или церкви, или же должны были существовать в качестве тайных сообществ, подобных франкмасонам; но теперь, когда это сопротивление государства надломлено, они возникают повсеместно, охватывая самые разносторонние ветви человеческой деятельности. Они начинают приобретать международный характер, и несомненно способствуют — в такой степени, какую мы еще не вполне оценили, — ломке международных преград, воздвигнутых государствами. Несмотря на зависть, несмотря на ненависть, вызываемую привидениями разлагающегося прошлого, сознание международной солидарности растет, как среди отдельных передовых людей, так и среди рабочих масс, с тех пор как они также завоевали себе право международных сношений; и нет никакого сомнения, что этот дух растущей солидарности уже оказал некоторое влияние на предотвращение войны между европейскими государствами в течение последних тридцати лет. А после жестокого урока, пережитого Европою и отчасти Америкой за последнюю пятилетнюю войну, нет никакого сомнения, что голос здравого рассудка, наложив узду на эксплуатацию одних народов другими, надолго сделает другую подобную войну невозможною.
Наконец, здесь следует упомянуть благотворительные общества, которые в свою очередь представляют целый своеобразный мир, так как нет ни малейшего сомнения, что громадным большинством членов этих обществ двигают те же чувства взаимной помощи, которые присущи всему человечеству. К сожалению, наши религиозные учителя людей предпочитают приписывать подобным чувствам сверхъестественное происхождение. Многие из них пытаются утверждать, что человек не может сознательно вдохновляться идеями взаимной помощи, пока он не будет просвещен учениями той специальной религии, представителями которой они состоят, — и вместе со св. Августином, большинство из них не признает существования подобных чувств у «язычников-дикарей». Кроме того, в то время как первобытное христианство, подобно всем другим зарождавшимся религиям, было призывом к широко-человечным чувствам взаимной помощи и симпатии, свойственным, как мы видели, всем племенам и народам, христианская Церковь усердно помогала Государству разрушать все существовавшие до нее, или развившиеся вне ее учреждения взаимной помощи и поддержки. Вместо взаимной помощи , которую каждый дикарь рассматривает, как выполнение долга  к своим сородичам, христианская Церковь стала проповедовать милосердие , составляющее, по ее учению, добродетель, вдохновляемую свыше , — добродетель, которая, в силу такого толкования, приписывает известного рода превосходство дающему над получающим, вместо сознания общечеловеческого равенства, в силу которого взаимная помощь обязательна . С этим ограничением и без всякого намерения оскорблять тех, кто причисляет себя к избранным, в то время как выполняет требования простой человечности, мы, конечно, можем рассматривать громаднейшее количество религиозных благотворительных обществ, разбросанных повсюду, как проявление того же глубокого стремления человека к взаимной помощи.
Все эти факты показывают, что безрассудное преследование личных интересов, с полным забвением нужд других людей, вовсе не представляет главной, характерной черты современной жизни. Наряду с этим себялюбивым течением, которое горделиво требует признания за собой руководящего значения в человеческих делах, мы замечаем упорную борьбу, которую ведет сельское и рабочее население с целью снова ввести постоянные учреждения взаимной помощи и поддержки . Мало того: мы открываем во всех классах общества широко распространенное движение, стремящееся к установлению бесконечно-разнообразных, более или менее постоянных учреждений для той же самой цели. Но когда от общественной жизни мы переходим к частной жизни современного человека, мы открываем еще один, чрезвычайно широкий, мир взаимной помощи и поддержки, мимо которого большинство социологов проходит, не замечая его, — вероятно потому, что он ограничен тесным кругом семьи и личной дружбы[65].
При современной системе общественной жизни, все узы единения между обитателями одной и той же улицы или «соседства» исчезли. В богатых кварталах больших городов люди живут рядом, даже не зная, кто их соседи. Но в тесно населенных улицах и переулках тех же городов все прекрасно знают друг друга и находятся в постоянном соприкосновении. Конечно, в переулках, как и везде, дело не обходится без мелочных ссор, но вместе с тем вырастают и сближения, соответственно личным склонностям, и в пределах этих сближений практикуется взаимная помощь в таких размерах, о которых более богатые классы не имеют и представления. Если, например, мы присмотримся к детям бедного квартала — играющим на лужайке, на улице, или на бывшем кладбище (в Лондоне это видно нередко), мы тотчас заметим, что между этими детьми существует тесный союз, несмотря на случающиеся драки, причем этот союз предохраняет детей от множества всяких несчастий. Стоит какому-нибудь малышу наклониться с любопытством над открытым отверстием водосточной трубы, — и сотоварищ по игре уже кричит ему: «Уходи — там в дырке сидит лихорадка!» — «Не лезь через эту стену; если упадешь на ту сторону, поезд раздавит тебя!» — «Не подходи близко к канаве!» — «Не ешь этих ягод: яд — умрешь». Таковы первые уроки, получаемые малышом, когда он присоединяется к сотоварищам на улице. Сколько детей, местом игр которых служат улицы возле недавно построенных «образцовых рабочих жилищ» или набережные и мосты каналов, погибли бы под колесами телег, или в мутной воде каналов, если бы между детьми не существовало этого рода взаимной помощи! А если какой-нибудь мальчуган все-таки попадет в неогороженную канаву, или девочка свалится в канал, то уличная орда малышей поднимает такой крик, что все соседство сбегается на помощь. Все это я говорю по личному наблюдению.
Затем идет союз матерей. — «Вы не можете себе представить, — писала мне недавно одна английская женщина-врач, живущая в бедном квартале Лондона, которую я просил сообщить мне свои впечатления, — вы не можете себе представить, как много они помогают друг другу. Если, какая-нибудь женщина не приготовила, или не могла приготовить, нужного для ожидаемого ребенка, — а как часто это случается! — то все соседки приносят что-нибудь для новорожденного. В то время одна из соседок всегда берет на себя заботу о детях, а другая о хозяйстве, пока роженица остается в постели». Это — обычное явление, о котором упоминают все, кому приходилось жить среди бедняков в Англии, да и вообще среди бедного городского населения. Тысячами мелких услуг матери поддерживают друг друга и заботятся о чужих детях. У дамы, принадлежащей к богатым классам, требуется известная выдержка — к лучшему или к худшему, пусть сами судят, — чтобы пройти на улице мимо дрожащих от холода и голодных детей, не замечая их. Но матери из бедных классов не обладают такой выдержкой. Они не могут выносить вида голодного ребенка: они должны  накормить его; так они и делают. «Когда дети, идущие в школу, просят хлеба, они редко или скорее никогда не получат отказа», — пишет мне одна приятельница, работавшая в течение нескольких лет в Уайтчапэле, в связи с одним рабочим клубом. Впрочем, лучше будет привести несколько выдержек из ее письма: «Смотреть за больным соседом или соседкою, без цели какого бы то ни было вознаграждения — общее правило среди рабочих. Равным образом, когда женщина, имеющая маленьких детей, уходит на работу, за ними всегда присматривает одна из соседок.
Если бы рабочие не помогали друг другу, они совершенно не могли бы существовать. Я знаю рабочие семьи, которые постоянно помогают одна другой — деньгами, пищей, топливом, уходом за маленькими детьми, в случаях болезни и в случаях смерти в семье.
Среди бедняков „мое“ и „твоё“ гораздо менее различается, чем у богатых. Ботинки, платье, шляпы и т. д., словом — что понадобится в данный момент — постоянно одолжаются друг у друга, а равным образом всякого рода принадлежности хозяйства.
Минувшей зимой (1894 года) члены Объединенного Радикального клуба собрали в своей среде небольшую сумму денег и начали, после Рождества, снабжать даровым супом и хлебом детей, ходивших в школу. Постепенно число детей, которых они кормили, дошло до 1800 человек. Пожертвования приходили извне, но вся работа лежала на плечах членов клуба. Некоторые из них, — те, кто в то время был без работы, — приходили в четыре часа утра, чтобы мыть и чистить овощи; пять женщин приходили в 9 или 10 часов утра (покончив со своей работой по хозяйству), чтобы присмотреть за варкой пищи, и они оставались до шести или до семи часов вечера, чтобы перемыть посуду. В обеденное время, между двенадцатью и половиной первого, приходили 20–30 человек рабочих помогать при раздаче супа, для чего им приходилось урывать от собственного обеденного времени. Такая работа продолжалась два месяца и все время выполнялась совершенно бесплатно».
Моя приятельница упоминает также о различных частных случаях, из которых я привожу наиболее типичные: «Девочка, Анюта В., была отдана своею матерью на хлеба одной старушке в Уильмотской улице. Когда мать Анюты умерла, старушка, сама жившая в большой бедности, воспитывала ребенка, хотя никто не платил ей за это ни копейки. Когда старушка тоже умерла, ребенок, которому было тогда пять лет, остался, за время болезни приемной матери, без всякого присмотра и ходил в лохмотьях; но его приютила тогда жена сапожника, у которой и без того было уже шесть человек детей. Позднее, когда сапожник захворал, всем им приходилось голодать».
«На днях М., мать шести детей, ухаживала за соседкой М-г во время ее болезни и взяла старшего ребенка к себе… Но нужны ли вам такие факты? Они составляют самое обычное явление… Я знакома также с г-жой Д. (адрес такой-то), у которой имеется швейная машина. Она постоянно шьет на ней для других, не принимая никакого вознаграждения за работу, хотя ей приходится смотреть за пятью детьми и мужем… И т. д.»
Для каждого, кто имеет хотя бы малейшее представление о жизни рабочих классов, само собой очевидно, что если бы в их среде не практиковалась в широких размерах взаимная помощь, они ни за что не могли бы справиться с теми затруднениями, которыми так полна их жизнь. Только благодаря сочетанию счастливых случайностей может рабочая семья прожить жизнь, не пройдя чрез такие тяжелые обстоятельства, как те, которые описаны были ленточным ткачом Джозефом Гётриджем в своей автобиографии[66]. И если не все рабочие опускаются, при подобных обстоятельствах, до последних ступеней нищеты, они обязаны этим именно взаимной помощи, практикующейся между ними. Гётриджу помогла старушка няня, сама жившая на краю нищенства, как раз в ту минуту, когда его семья приближалась к роковой развязке: она достала им в кредит хлеба, угля и другие предметы первой необходимости. В других случаях помогал кто-нибудь другой, или же соседи складывались, чтобы вырвать семью из когтей нищеты. Но если бы бедняки не приходили на помощь беднякам, — в какой громадной пропорции увеличилось бы число тех, кто доходит до ужасающей, уже непоправимой нищеты![67]
Известный в Англии своею кампаниею против страховки гнилых, негодных кораблей, посылавшихся в море, в надежде, что они потонут, чтобы получить за них страховую премию, — Самуэль Плимсоль, проживши некоторое время среди бедноты, тратя на себя только по 7 шил. 6 пенс. (3 р. 50 к.) в неделю, принужден был признать, что те добрые чувства к бедным, с которыми он начал этого рода жизнь, «перешли в чувства сердечного уважения и восхищения», когда он увидал, насколько отношения между бедными проникнуты взаимной помощью и поддержкою, и когда он изучил те простые способы, которыми оказывается этого рода поддержка. После многолетнего опыта он пришел к заключению, что «если хорошенько подумать, то окажется, что подобные люди составляют огромное большинство рабочих классов»[68]. Что же касается до воспитания сирот, даже самыми бедными семьями соседей, то это представляет такое широко распространенное явление, что его можно считать общим правилом; так, после взрыва газов в копях Warren Vale и Lund Hill, оказалось, что «почти одна треть убитых рудокопов, по исследованиям комиссии, поддерживали, помимо своих жены и детей, еще и других бедных родственников». — «Подумали ли вы, — прибавляет к этому Плимсоль, — что значит этот факт? Я не сомневаюсь, что подобное явление не редкость среди богатых, или даже достаточных людей. Но подумайте хорошенько о разнице». И действительно, стоит подумать над тем, что значит для рабочего, зарабатывающего 16 шиллингов (менее 8 р.) в неделю и прокармливающего на эти скудные средства жену и иногда пять-шесть человек детей, израсходовать один шиллинг для помощи вдове товарища, или пожертвовать полшиллинга на похороны такого же бедняка, как он сам. Но подобные пожертвования — обычное явление среди рабочих любой страны, даже в случаях гораздо более повседневных, чем смерть, а помощь работою — самое заурядное явление в их жизни[69].
Та же практика взаимной помощи и поддержки наблюдается, конечно, и среди более богатых классов, с указанною Плимсолем «слоеватостью». Конечно, когда подумаешь о жестокости, которую более богатые работодатели проявляют по отношению к рабочим, то начинаешь чувствовать склонность весьма недоверчиво относиться к человеческой природе. Многие, вероятно, еще помнят о негодовании, возбужденном в Англии хозяевами рудников, во время большой Йоркширской стачки в 1894 году, когда они стали преследовать судом стариков-углекопов за собирание угля в заброшенной шахте. И, даже оставляя в стороне острые периоды борьбы и гражданской войны, когда, например, тысячи пленных рабочих были расстреляны после падения парижской Коммуны, — кто может читать без содрогания разоблачения королевских комиссий о положении рабочих в сороковых годах девятнадцатого века в Англии, или же слова лорда Шафтсбэри об «ужасающем расточении человеческой жизни на фабриках, где работали дети, взятые из рабочих домов, а не то и просто купленные по всей Англии, чтобы продавать их потом на фабрики»[70]. Кто может читать все это, не поражаясь низостью, на какую способен человек в погоне за наживой? Но должно сказать, что было бы ошибкой отнести подобного рода явления всецело к преступности человеческой природы. Разве, вплоть до недавнего времени, люди науки и даже значительная часть духовенства не распространяли учений, внушавших недоверие, презрение и почти ненависть к более бедным классам? Разве люди науки не говорили, что со времени уничтожения крепостного права в бедность могут впадать лишь люди порочные? И как мало нашлось представителей церкви, которые осмелились бы порицать этих детоубийц, между тем как большинство духовенства учило, что страдания бедняков и даже рабство негров — исполнение воли Божественного Промысла! Разве самый раскол в Англии (нонконформизм) не был, в сущности, народным протестом против жестокого отношения государственной церкви к беднякам?
С такими духовными вождями, немудрено, что чувства состоятельных классов, как заметил м-р Плимсоль, не столько должны были притупиться, сколько принять классовую окраску. Богачи редко снисходят к беднякам, от которых они отделены самым своим образом жизни, и которых они совсем не знают с лучшей стороны в их повседневном обиходе. Но и среди богачей, оставляя в стороне скряжничество с одной стороны и безумные расходы с другой, — в кругу семьи и друзей наблюдается та же практика взаимной помощи и поддержки, как и среди бедняков. Иеринг и Даргун[71] были вполне правы, говоря, что если бы сделать статистический подсчет деньгам, переходящим из рук в руки в форме дружеских ссуд и помощи, то общая сумма оказалась бы колоссальною, даже в сравнении с коммерческими оборотами мировой торговли. И если прибавить к этому, — а прибавить необходимо, — расходы на гостеприимство, мелкие взаимные услуги, оказываемые друг другу, помощь при улаживании чужих дел, подарки и благотворительность, мы, несомненно, будем поражены значением подобных расходов в области народного хозяйства. Даже в мире, управляемом коммерческим эгоизмом, имеется ходячая фраза: «эта фирма отнеслась к нам жестоко», и эта фраза показывает, что даже в коммерческой среде имеется дружеское отношение, противопоставляемое жестокому, т. е. отношению, основанному исключительно на законе. Всякий коммерсант, конечно, знает, сколько фирм ежегодно спасается от разорения, благодаря дружественной поддержке, оказанной им другими фирмами.
Что же касается до благотворительности и до массы общеполезной работы, добровольно выполняемой представителями как зажиточных, так и рабочих классов, и в особенности представителями различных профессий, то всякий знает, какую роль играют эти две категории благорасположения в современной жизни. Если истинный характер этого благорасположения часто бывает загрязнен стремлением приобрести известность, политическую власть, или общественное отличие, то все же несомненно, что в большинстве случаев импульс исходит из того же самого чувства взаимной помощи. Очень часто люди, приобретя богатство, не находят в нем ожидавшегося ими удовлетворения. Другие начинают чувствовать, что сколько бы экономисты ни распространялись о том, что богатство является наградой способностей, их награда чересчур велика. Сознание человеческой солидарности пробуждается в них; и хотя общественная жизнь устроена так, чтобы подавлять это чувство тысячами хитрых способов, оно все-таки нередко берет верх, и тогда люди вышеуказанного типа пытаются найти выход для этой, заложенной в глубине человеческого сердца, потребности, отдавая свое состояние, или же свои силы, на что-нибудь такое, что, по их мнению, будет содействовать развитию общего благосостояния.
Короче говоря, ни сокрушающие силы централизованного государства, ни учения взаимной ненависти и безжалостной борьбы, которые исходят, украшенные атрибутами науки, от услужливых философов и социологов, не могли вырвать с корнем чувства человеческой солидарности, глубоко коренящегося в человеческом сознании и сердце, так как чувство это было воспитано всем нашим предыдущим развитием. То, что было результатом эволюции, начиная с ее самых ранних стадий, не может быть уничтожено одною из переходящих фаз той же самой эволюции . И потребность во взаимной помощи и поддержке, которая скрылась, было, в узком круге семьи, среди соседей бедных улиц и переулков, в деревне или в тайных союзах рабочих, возрождается снова, даже в нашем современном обществе, и провозглашает свое право — право быть, как это всегда было, главным двигателем на пути дальнейшего прогресса .
Таковы заключения, к которым мы неизбежно приходим, после тщательного рассмотрения каждой группы фактов, вкратце перечисленных в последних двух главах.

Заключение


Если взять теперь то, чему учит нас рассмотрение современного общества в связи с фактами, указывающими на значение взаимной помощи в постепенном развитии животного мира и человечества, мы можем вывести из нашего исследования следующие заключения.
В животном мире мы убедились, что огромнейшее большинство видов живет сообществами, и что в общительности они находят лучшее оружие для борьбы за существование, — понимая, конечно, этот термин в его широком, Дарвиновском смысле: не как борьбу за прямые средства к существованию, но как борьбу против всех естественных условий, неблагоприятных для вида. Виды животных, у которых борьба между особями доведена до самых узких пределов, а практика взаимной помощи достигла наивысшего развития, оказываются неизменно наиболее многочисленными, наиболее процветающими и наиболее приспособленными к дальнейшему прогрессу. Взаимная защита, получающаяся в таких случаях, а вследствие этого — возможность достижения преклонного возраста и накопления опыта, высшее умственное развитие и дальнейший рост общежительных навыков, — обеспечивают сохранение вида, а также его распространение на более широкой площади и дальнейшую прогрессивную эволюцию. Напротив, необщительные виды, в громадном большинстве случаев, осуждены на вырождение.
Переходя затем к человеку, мы нашли его живущим родами и племенами уже на самой заре древнейшего каменного века; мы видели также ряд общественных учреждений и привычек, сложившихся в пределах рода, уже на низшей ступени развития дикарей. И мы нашли, что древнейшие родовые обычаи и навыки дали человечеству, в зародыше, все те установления, которые позднее послужили главнейшими двигателями дальнейшего прогресса. Из родового быта дикарей выросла деревенская община «варваров»; и новый, еще более обширный круг общительных обычаев, навыков и установлений, часть которых дожила и до нашего времени, развился под сенью общего владения данною землею и под защитою судебных прав деревенского мирского схода, в федерациях деревень, принадлежавших, или предполагавших, что они принадлежат к одному племени, и оборонявшихся общими силами от врагов. Когда же новые потребности побудили людей сделать новый шаг в их развитии, они образовали народоправства вольных городов, которые представляли двойную сеть: земельных единиц (деревенских общин) и гильдий, возникших из общих занятий данным искусством или ремеслом, или же для взаимной защиты и поддержки. Как громадны были успехи знания, искусства и просвещения вообще в средневековых городах — народоправствах, мы рассмотрели в двух главах, пятой и шестой.
Наконец, в последних двух главах были собраны факты, указывающие, как образование государств по образцу императорского Рима насильственно уничтожило все средневековые учреждения для взаимной поддержки и создало новую форму объединения, подчиняя всю жизнь населения государственной власти. Но государство, опирающееся на мало связанные между собою агрегаты единичных личностей и взявшее на себя задачу быть их единственным объединяющим началом, не ответило своей цели . Стремление людей к взаимной помощи и их потребность в прямом объединении для взаимной поддержки снова проявились в бесконечном разнообразии всевозможных сообществ, которые и стремятся теперь охватить все проявления жизни, овладеть всем, что потребно для человеческой жизни и для заполнения трат, обусловленных жизнью: создать живое тело вместо мертвого механизма, подчиненного воле чиновников.
Вероятно, нам заметят, что взаимная помощь, хотя она и представляет одну из крупных деятельных сил эволюции, т. е. прогрессивного развития человечества, она все-таки является лишь одним из различных видов отношений людей между собою; рядом с этим течением, как бы оно ни было могущественно, существует, и всегда существовало, другое течение — самоутверждение личности, не только в ее усилиях достигнуть личного или кастового превосходства в экономическом, политическом или духовном отношении, но также в более важной, хотя и менее заметной деятельности — в разрывании тех уз, всегда стремившихся к окристаллизованию, окаменению, которые род, деревенская община, город или государство налагают на личность. Другими словами, в человеческом обществе самоутверждение личности тоже представляет элемент прогресса.
Очевидно, что никакой обзор эволюции не может претендовать на полноту, если в нем не будут рассмотрены оба эти господствующие течения. Но дело в том, что самоутверждение личности или групп личностей, их борьба за превосходство и проистекавшие из нее столкновения и борьба были уже с незапамятных времен разбираемы, описываемы и прославляемы. Действительно, вплоть до настоящего времени одно это течение и пользовалось вниманием эпических поэтов, летописцев, историков и социологов. История, как ее до сих пор писали, почти всецело является описанием тех путей и средств, при помощи которых церковная власть, военная власть, политическое единодержавие, а позднее богатые классы устанавливали и удерживали свое правление. Борьба между этими силами и составляет в действительности сущность истории. Мы можем поэтому считать, что значение личности и индивидуальной силы в истории человечества вполне известно, хотя и в этой области остается еще немало поработать в только что указанном направлении.
В то же время другая деятельная сила — взаимная помощь — до сих пор оставалась совершенно забытой; писатели настоящего и прошлых поколений просто отрицали ее или подсмеивались над ней. Дарвин, уже полвека тому назад, вкратце указал на значение взаимной помощи для сохранения и прогрессивного развития животных. Но кто же с тех пор разработал его мысль? Ее просто постарались забыть. Вследствие этого необходимо было, прежде всего, установить ту огромную роль, которую взаимопомощь играет в развитии как животного мира, так и человеческих обществ. Лишь после того, как это его значение будет вполне признано, возможно будет сравнивать влияние той и другой силы: общественной и личной.
Произвести, более или менее статистическим методом, хотя бы грубую оценку их относительного значения, очевидно, невозможно. Одна какая-нибудь война — как все мы знаем — может, непосредственно или своими последствиями, принести больше зла, чем сотни лет беспрепятственного воздействия принципа взаимной помощи могут произвести добра. Но когда мы видим, что в животном мире прогрессивное развитие и взаимная помощь идут рука об руку, а внутренняя борьба в пределах вида, напротив того, сопровождается «ретрогрессивным развитием», т. е. упадком вида; когда мы замечаем, что у человека даже успех в борьбе и в войне пропорционален развитию взаимной помощи в каждой из двух борющихся сторон, будут ли то нации, города, племена или только партии, и что в процессе эволюции сама война (поскольку она может содействовать в этом направлении) подчиняется конечным целям прогресса взаимной помощи в пределах нации, города или племени, — сделавши эти наблюдения, мы уже получаем представление о преобладающем влиянии фактора взаимной помощи, как двигателя прогресса.
Но мы видим также, что практика взаимной помощи и ее последовательное развитие создали самые условия общественной жизни, без которых человек никогда не смог бы развить свои ремесла и искусства, свою науку, свой разум, свое творчество; и мы видим, что периоды, когда нравы и обычаи, имевшие целью взаимную помощь, достигали своего высшего развития, всегда были периодами величайшего прогресса в области искусств, промышленности и науки. Действительно, изучение внутренней жизни городов Древней Греции, а потом средневековых городов обнаруживает тот факт, что именно сочетание взаимной помощи, как она практиковалась в пределах гильдии, с общиной или греческим родом, — с широким почином, предоставленным личности и группе в силу федеративного начала, — именно это сочетание дало человечеству два величайших периода его истории — период городов Древней Греции и период средневековых городов; тогда как разрушение учреждений и нравов взаимной помощи, совершавшееся в течение последовавших затем государственных периодов истории, соответствует в обоих случаях временам быстрого упадка.
Нам, вероятно, возразят, однако, указывая на внезапный промышленный прогресс, который совершился в девятнадцатом веке, и обыкновенно приписывается торжеству принципов индивидуализма и конкуренции. Между тем этот прогресс, вне всякого сомнения, имеет несравненно более глубокое происхождение. После того как были сделаны великие открытия пятнадцатого века, в особенности открытие давления атмосферы, поддержанное целым рядом других успехов в области физики — а эти открытия были сделаны в средневековых городах  — после этих открытий изобретение парового двигателя и вся та промышленная революция, которая была вызвана применением новой силы — пара, были необходимым последствием. Если бы средневековые города дожили до развития начатых ими открытий, т. е. до практического применения нового двигателя, то нравственные, общественные последствия революции, вызванной применением пара, могли бы принять и, вероятно, приняли бы иной характер; но та же самая революция в области техники производств и науки и тогда была бы неизбежна. Остается даже открытым вопрос, не было ли замедлено появление паровой машины, а также последовавший затем переворот в области искусств, тем общим упадком ремесел, который последовал за разрушением свободных городов и был особенно заметен в первой половине восемнадцатого века?
Рассматривая поразительную быстроту промышленного прогресса в период с двенадцатого до пятнадцатого столетия, — в ткацком деле, в обработке металлов, в архитектуре, в мореплавании, — и размышляя над научными открытиями, к которым этот промышленный прогресс привел в конце пятнадцатого века, — мы вправе задаться вопросом: не запоздало ли человечество в использовании всех этих научных завоеваний, когда в Европе начался общий упадок в области искусств и промышленности, вслед за падением средневековой цивилизации? Конечно, исчезновение артистов-ремесленников, каких произвели Флоренция, Нюрнберг и многие другие города, упадок крупных городов и прекращение сношений между ними не могли благоприятствовать промышленной революции. Действительно, нам известно, например, что Джемс Уатт, изобретатель современной паровой машины, потратил около двадцати лет своей жизни, чтобы сделать свое изобретение практически осуществимым, так как он не мог найти в восемнадцатом веке таких помощников, каких он с легкостью бы нашел в средневековой Флоренции, Нюрнберге или Брюгге, т. е. ремесленников способных воплотить его изобретения в металле и придать им ту артистическую законченность и точность, которые необходимы для точно работающей паровой машины.
Таким образом, приписывать промышленный прогресс девятнадцатого века войне каждого против всех — значит рассуждать подобно тому, кто, не зная истинных причин дождя, приписывает его жертве, принесенной человеком глиняному идолу. Для промышленного прогресса, как и для всякого иного завоевания в области природы, взаимная помощь и тесные сношения, несомненно, всегда были более выгодными, чем взаимная борьба.
Великое значение начала взаимной помощи выясняется, однако, в особенности в области этики, или учения о нравственности. Что взаимная помощь лежит в основе всех наших этических понятий, достаточно очевидно. Но каких бы мнений не держались мы относительно первоначального происхождения чувства или инстинкта взаимной помощи — будем ли мы приписывать его биологическим, или же сверхъестественным причинам — мы должны признать, что заметить его существование можно уже на низших ступенях животного мира. От этих начальных ступеней мы можем проследить непрерывное, постепенное его развитие через все классы животного мира и, несмотря на значительное количество противодействующих ему влияний, через все ступени человеческого развития, вплоть до настоящего времени. Даже новые религии, рождающиеся от времени до времени — всегда в эпохи, когда принцип взаимопомощи приходил в упадок в теократиях и деспотических государствах Востока, или при падении Римской империи — даже новые религии всегда являлись только подтверждением того же самого начала. Они находили своих первых последователей среди смиренных, низших, попираемых слоев общества, где принцип взаимной помощи является необходимым основанием всей повседневной жизни; и новые формы единения, которые были введены в древнейших буддистских и христианских общинах, в общинах моравских братьев и т. д., принимали характер возврата к лучшим видам взаимной помощи, практиковавшимся в древнем родовом периоде .
Каждый раз, однако, когда делались попытки возвратиться к этому старому почтенному принципу, его основная идея расширялась . От рода она распространялась на племя, от федерации племен она расширилась до нации и, наконец, — по крайней мере, в идеале — до всего человечества. В то же самое время она постепенно принимала более возвышенный характер. В первобытном христианстве, в произведениях некоторых мусульманских вероучителей, в ранних движениях реформационного периода, и в особенности в этических и философских движениях восемнадцатого века и нашего времени, все более и более настойчиво отметается идея мести, или «достодолжного воздаяния» — добром за добро и злом за зло. Высшее понимание: «Никакого мщения за обиду» — и принцип: «Давай ближнему, не считая! давай больше, чем ожидаешь от него получить!», эти начала провозглашаются как действительные начала нравственности, как принципы, стоящие выше простой «равноценности», беспристрастия и холодной справедливости, как принципы, скорее и вернее ведущие к счастью. Человека призывают поэтому руководиться в своих действиях не только любовью, которая всегда имеет личный или, в лучших случаях, родовой характер, — но понятием о своем единстве со всяким человеческим существом , следовательно, о всеобщем равноправии , и, кроме того, в своих отношениях к другим, давать людям, не считая, деятельность своего разума и своего сочувствия и в этом находить свое высшее счастие.
В практике взаимной помощи, которую мы можем проследить до самых древнейших зачатков эволюции, мы, таким образом, находим положительное и несомненное происхождение наших нравственных, этических представлений, и мы можем утверждать, что главную роль в этическом развитии человечества играла взаимная помощь, а не взаимная борьба. В широком распространении начал взаимной помощи, даже и в настоящее время, мы также видим лучший задаток еще более возвышенного дальнейшего развития человеческого рода.

Приложение 1



1. Рои бабочек, стрекоз и т. д.


Пиперс (М. С. Piepers) опубликовал в «Natuurkunding Tijdschrift voor Neederlandsch Indiê» 1891, часть L, стр. 198 (обзор имеется в «Naturwissenschaftliche Rundschau», 1891, том VI, стр. 573) интересные исследования о массовых полетах бабочек, случающихся в голландской восточной Индии, под влиянием сильных засух, вызываемых западными муссонами. Подобные массовые полеты обыкновенно имеют место в течение первых месяцев после начала муссонов, причем обыкновенно в этих полетах принимают участие индивидуумы обоих полов, принадлежащие к Catopsilia (Callidryas) crolale , Cr., но иногда рои «состоят из индивидуумов, принадлежащих к трем различным видам Euphœa». По-видимому, одной из целей подобных полетов является также совокупление. Что эти полеты не результат условленного действия, а скорее — следствие подражательности, или желания следовать за всеми другими, вполне возможно.
Бэтс (Bates) видел на Амазонке желтых и оранжевых Callidryas , «собиравшихся тесными массами, иногда от двух до трех ярдов (6–9 фут[ов]) в окружности, причем крылья их всех были приподняты, так что берег казался испещренным зарослями крокусов». Их переселяющиеся колонны, перелетая реку с севера на юг, «не прерывались с раннего утра до заката» («Naturalist on the [River] Amazon[s]», стр. 131).
Стрекозы, во время их больших переселений через пампасы, собираются вместе в бесчисленных количествах, и их колоссальные рои состоят из индивидуумов, принадлежащих к различным видам (Hudson, «Naturalist on the La Plata», стр. 130 и след.).
Кузнечики (Zoniopoda tarsata)  отличаются также чрезвычайной общительностью (Hudson, l. c., стр. 125).


2. Муравьи


Исследования о муравьях Петра Гюбэра (Pierre Huber, «Recherches sur les moeurs des fourmis», Geneve, 1810; дешевое и популярное издание было выпущено в 1861 году Cherbuliez'oM в «Bibliothéque Genevoise» под заглавием: «Les fourmis indigénes»), представляют не только лучший труд в данной области, но являются также образцом действительно научного исследования. Дарвин был совершенно прав, считая Петра Гюбэра даже более великим натуралистом, чем был его отец. Эту книгу следовало бы иметь всякому молодому натуралисту, не только ради ее фактического содержания, но как урок по методу научных изысканий, и переводы ее должны были бы иметь в дешевых изданиях самое широкое распространение. Выкармливанье муравьев в искусственных стеклянных гнездах и проверочные опыты, сделанные позднейшими исследователями, включая сюда и Лёббока, — все это уже имеется в превосходной работе Гюбэра. Читатели книг профессора Фореля и Лёббока знакомы, конечно, с тем фактом, что как швейцарский профессор (Форель), так и британский писатель (Лёббок) приступили к своим работам в критическом духе, с намерением опровергнуть утверждения Гюбэра относительно поразительных инстинктов взаимной помощи среди муравьев; но после тщательных исследований они могли только подтвердить его утверждения. К несчастью, человеческой натуре свойственно с полным доверием относиться ко всякого рода утверждениям о способности человека изменять по своей воле действия сил природы, и в то же время не признавать вполне проверенные научные факты, если они уменьшают расстояние между человеком и его собратьями из мира животных.
Г. Сэдерланд (Suderland, «Origin and Growth of Moral Instinct» — имеется русский перевод), очевидно, начал свою книгу с намерением доказать, что все нравственные чувства берут свое начало в родительской заботе и семейной любви, которые можно найти лишь у теплокровных животных; вследствие этого он и пытается свести до минимума значение симпатии и кооперации между муравьями. Он цитирует книгу Бюхнера, «Ум животных», и знаком с опытами Лёббока. Что же касается до трудов Гюбэра и Форэля, то он разделывается с ними в следующей фразе: «но они все [примеры, приводимые Бюхнером в доказательство существования симпатии между муравьями] или почти все искажены некоторого рода сентиментализмом… делающим их более пригодными для школьных книжек, чем для осторожных научных работ, причем то же самое можно заметить  относительно некоторых наиболее известных  анекдотов Гюбэра и Форэля (Т. I, стр. 298)».
Г. Сэдерланд не указывает, какие именно «анекдоты» он имеет в виду, но мне просто кажется, что он никогда не имел случая прочесть работы Гюбэра и Форэля. Натуралисты же, знакомые с этими работами, знают, что в них не имеется никаких анекдотов. Если бы Сэдерланд проделал над муравьями такое же, выражаясь словами Дарвина, «образцовое научное исследование», как Гюбэр, он, конечно, никогда не написал бы такой неосторожной фразы.
Работу профессора Готфрида Адлерза о шведских муравьях («Myrmecologiska Studier: Svenska Myror och deras Lefnads föfhôllanden», помещена в «Bihang til Svenska Akademiens Handlingar», Т. XI, № 18, 1886) следует упомянуть здесь. Едва ли нужно говорить, что наблюдения Гюбэра и Форэля, так поражающие людей, раньше не изучавших этого предмета, вполне подтверждены шведским профессором (стр. 136–137).
Профессор G. Adlerz сообщает также о ряде очень интересных опытов, сделанных им, чтобы проверить наблюдения Гюбэра относительно того, что муравьи двух различных муравейников не всегда нападают друг на друга. Он сделал один из своих опытов с муравьями Tapinoma erraticum , а другой — с видом обычных муравьев, Rufa . Собрав целое гнездо в мешок, он опорожнил его на расстоянии шести футов от другого муравейника. Это не вызвало драки между муравьями, но муравьи второго муравейника начали утаскивать личинки принесенных муравьев. Вообще когда Adlerz сводил рабочих муравьев разных муравейников, имевших при себе личинок, драки не бывало, но если он сводил рабочих без личинок, начиналась драка (стр. 185–186).
Он также дополняет наблюдения Форэля и Мак-Кука относительно муравьиных «наций», составляющихся из многих муравейников, причем, принимая за основание собственные вычисления, согласно которым в каждом развитом муравейнике имеется до 300 000 муравьев (Formica exsecta) , он приходит к заключению, что подобные «нации» могут доходить до десятков и даже до сотен миллионов особей.
Превосходно написанная книга Матерлинка о пчелах, хотя и не заключающая новых наблюдений, могла бы быть очень полезной, если бы не была испорчена метафизическими «словесами».
Прекрасный свод позднейших работ о муравьях-земледельцах дан во французском издании «Жизни животных» Брэма, сделанном J. Künckel d'Herculais.


3. Взаимная помощь у воробьев


За последние годы мне случалось наблюдать общества воробьев в палисаднике нашего домика в Бромлее. Известно, что воробьи — большие драчуны и сангвиники, и часто ссорятся из-за пустяков. Но зато они сильно заступаются друг за друга, и тогда у них поднимается такой шум, что невольно обращаешь на них внимание. Так например, одна пара воробьев воспользовалась тем, что в углу крыши домика, соседнего с нашим, вывалилась черепица; они свили там гнездо. Черные скворцы (blackbirds), хотя и живут зимою вместе с воробьями, не ссорясь, и кормятся вместе, тем не менее, повидимому, иногда выбрасывают воробьиных птенчиков из их гнезд. И вот эту пару воробьев повадился пугать скворец. Прилетит, сядет на желоб крыши возле их норки и иногда старается пробраться к гнезду, сквозь проход под черепицами, слишком для него узкий. Тогда все воробьи нашего палисадника поднимают отчаянный шум, яростно налетают и наскакивают на скворца и заставляют его удалиться. Мы всегда знали, когда скворец прилетал к гнезду воробьев, — такого писка и шума нельзя не заметить.
Такой же шум, но другого характера, поднимали воробьи, когда из одного из их гнезд вываливался птенчик. Говор и возбуждение, в таких случаях, бывали необыкновенные, и мы сейчас же узнавали об этом событии. Колония успокаивалась только тогда, когда птенчика подбирали (иначе его съели бы кошки) и сажали в пустую комнату с открытым окном. Тогда мать прилетала к нему, садилась на подоконник и, если не ошибаюсь, иногда влетала даже в комнату. К вечеру, или на другой день, она выманивала его на крышу пристройки, подходящую к окну. Тогда немедленно вокруг него слеталось, неизвестно откуда, множество воробьев, и все неистово шумели, — должно быть, радуясь; а он набирался смелости, ухитрялся слететь с крыши и научался летать.


4. Сообщества для гнездования


Дневники Одюбона («Audubon and his Journals», New York, 1898), особенно те, которые относятся к его пребыванию, в тридцатых годах, на берегах Лабрадора и на реке св. Лаврентия, заключают в себе превосходные описания гнездующих ассоциаций водяных птиц. Говоря о «Скале» (The Rock), одном из островков Магдалены или Амгёрста, он писал: «В одиннадцать часов я уже мог различить, с палубы, совершенно явственно его вершину, и думал, что она покрыта снегом в несколько футов толщины снег, казалось, покрывал каждую часть плоских выдающихся уступов»; но это не был снег, это были бакланы (gannets, Sula alba ), спокойно сидевшие на яйцах или над молодыми выводками, правильными рядами, почти касаясь один другого; головы у всех были повернуты по направлению к ветру. Воздух над скалой и вокруг нее, на расстоянии сотни ярдов «был наполнен летающими бакланами, и казалось, что мы стоим среди метели». Морские чайки (трехпалые киттиваки) и глупые кайры выводились на этом же самом утесе («Journals», Т. I, стр. 360–363).
В виду острова Антикости море «было буквально покрыто глупыми кайрами в малыми пингвинами (razor-bill, Alca torda )». Далее воздух был наполнен бархатными утками. На скалах залива выводились чайки-селедочницы, морские ласточки (большие, арктические и, вероятно, Фостеровы), Tringa pusilla , морские чайки, утки Скотера, дикие гуси (Anser canadensis) , красногрудые нырки, пингвины, бакланы и т. д. Особенно много было морских чаек: «они всегда преследовали других птиц, разбивали и высасывали их яйца и пожирали их птенчиков»; «они играют здесь роль орлов и ястребов».
На Миссури, выше Сен-Луи, Одюбону пришлось, в 1843 году, наблюдать ястребов и орлов, гнездующих колониями; он упоминает о «длинных линиях приподнятого берега, окруженного огромными известняковыми скалами; в них была масса курьезных отверстий, куда, как мы видели, к вечеру влетали ястребы и орлы», — т. е. турецкие сарычи (Cathartes aura)  и лысые орлы (Haliaëtus leucocephalus) , согласно примечанию Е. Couës'a (Т. I, стр. 458).
Наблюдения Одюбона особенно ценны потому, что он был выдающийся натуралист, один из основателей описательной зоологии, и посетил он северную Америку в такую пору, когда животная жизнь на этом материке еще не была истребляема человеком.
Одним из лучших мест для вывода потомства вблизи британских берегов являются острова Фарнэ, и в работе Charles Dixon'a, озаглавленной «Among the Birds in Northern Shires», можно найти превосходное описание этой местности, в которой десятки тысяч чаек, морских ласточек, галок, бакланов, куликов, устричников, кайр и тупиков собираются каждый год. «При приближении к одному из этих островов сначала получается впечатление, что все пространство монополизировано чайками (меньшего вида, с черными спинками), — в таком огромном изобилии они встречаются. Воздух кажется переполнен ими, как покрыты ими почва и обнаженные скалы; и когда наша лодка, наконец, пристает к скалистому берегу, и мы с радостью выскакиваем на сушу, птицы впадают в крикливое возбуждение — вокруг нас начинается настоящее столпотворение птиц, протестующих криком, и настойчиво продолжающееся, пока мы не отчаливаем» (стр. 219).
Интересные замечания насчет отношения между развитием семейственности у голенастых птиц и уменьшением числа высиживаемых ими птенчиков сделал мой покойный друг и товарищ по Олёкминско-Витимской экспедиции И. С. Поляков, в Обществе Естествоиспытателей при С.-Петербургском Университете (Протокол засед. Зоол. Отд., 17 декабря 1874).


5. Помогают ли большие птицы маленьким при перелете?


Я знаю, что некоторые зоологи, — едва ли не большинство, — с насмешкою относятся ко всякому напоминанию об этом предмете. Но так как, позволяя себе этот вопрос, я нахожусь в обществе нескольких натуралистов-исследователей, в том числе такого зоолога, как Хейглин, то я позволяю себе обратить внимание исследователей на этот предмет. Для тех, кто изучал  общественную жизнь птиц, вопрос не покажется странным.
Один из английских натуралистов и зоологов, Хартинг (James Ed. Harting, «Recreations of a Naturalist», London, 1906), разобрал в особой главе своей книги известные ему упоминания о том, что при перелете большие птицы иногда помогают маленьким, которые в таком случае садятся на них, между плеч. Абсолютно достоверных фактов нет , так как снизу увидать птичку, сидящую на другой во время перелета, почти невозможно. Но некоторые опытные натуралисты-орнитологи считают факт вероятным .
Вот факты, собранные Хартингом. Известный арктический исследователь Dr. J. Rae, в сообщении перед ученым Линнеевским Обществом, упоминал, что индейцы племени Cree, в York Factory и в Moose Factory (в Гудзоновой Земле), утверждали, что одна из небольших перелетных птичек садится, при перелете, для отдыха на канадского гуся.
Индейцы этого племени ведут в больших размерах охоту на этого гуся, которого встречают, когда он прилетает с юга в их территорию. То же самое положительно утверждали д-ру Рэ и индейцы с берегов Атабаски и Больших Невольничьих Озер (Great Slave Lakes), живущие около 1500 верст к северо-западу от предыдущих.
Д-р Леннеп (Lennep), в книге «Bible Customs in Bible Lands», упоминает о множестве мелких птичек, прилетающих из Палестины в Аравию и Египет на спине у журавлей. Когда последние летят с севера на юг, то летят они низко, и мелкие птички поднимаются к ним. Иногда слышно щебетанье птичек, сидящих уже на плечах у больших. Так говорят, по крайней мере, местные жители; но нужно помнить, что в том, что мелкие птицы совершают перелет вместе с большими, никто не сомневается; это — факт общеизвестный. Щебетанье же маленьких, само по себе, еще не доказывает, чтобы они садились на больших.
Однако американский профессор Клэйполь (Claypole) говорит, что он убедился лично, во время пребывания на острове Крите, что трясогузки и другие мелкие птицы, во время перелета из Европы на юг, садятся на спину журавлям. Сперва он не хотел этому верить, но когда один рыбак выстрелил в его присутствии по пролетавшей стае журавлей, Клэйполь сам видел, как эти птички поднялись вверх от стаи и исчезли (известный научный журнал «Nature», английский, 24 февраля 1881).
Один немецкий писатель, Адольф Эбелинг, часто слыхал то же самое в Каире, и известный путешественник и орнитолог Хейглин сказал ему в Каире, что он считает факт вполне вероятным, хотя сам лично не имел случая его проверить.
Hedenborg, известный шведский путешественник, утверждает, что он сам часто слыхал, на острове Родосе, голоса мелких пташек, совершавших перелет с аистами, и раз сам видел несколько птичек, слетавших со спин аистов, когда они достигли острова.
Г. Нельсон (Т. Н. Nelson) писал в английский журнал «Zoologist» (февраль 1882, стр. 73), что надсмотрщик мола при устье реки Tees, в Англии, стоя 16 октября при ясной холодной погоде на оконечности мола, увидел сову (Short-eared Owl), которая летела с моря, усталая; он заметил что-то на ее плечах. Сова села на снасти в 15 шагах от него, и как только она села, с ее спины соскочила птичка и полетела вдоль мола. Раньше чем он схватил ружье, сова улетела, но птичку он убил, и местный зоолог определил ее как «Golden-crested Wren».
Такая маленькая и плохо летающая птичка едва ли могла бы сама перелететь через Немецкое море против сильного ветра. А между тем она регулярно переселяется и прилетает в Англию, всегда раньше тетерева (Woodcock), отчего и зовется в Англии Woodcock Pilot (кормчий тетерева). Рыбаки этих берегов часто замечали, что эта птичка садилась на их лодки.
Одним словом, делая сводку тому, что нам известно по этому вопросу, мы можем сказать следующее: Положительных решающих наблюдений зоологами не было сделано. Но местные жители, промышляющие птицей, когда она прилетает к их берегам, вообще уверены, что маленькие птички, прилетающие вместе с большими, садятся — может быть, только в конце перелета через море  — на спину большим.


6. Количество общительных животных в Экваториальной Африке
 

К счастью, до сих пор есть еще одна область, где животная жизнь сохранялась, несколько лет тому назад, такою, какою она была до появления человека, вооруженного огнестрельным оружием. Это — Экваториальная Африка, о которой мы имеем прекрасное сочинение г. Шиллингса (С. G Shillings, «With Flashlight and Rifle», 2 тома. Лондон, 1906; я пользовался английским переводом; оригинал — по-немецки), — писателя, хорошо известного среди зоологов, как авторитет по фауне Африки и эксперт-натуралист. В Южной Африке, говорит он, белые и местные жители, вооружившиеся огнестрельным оружием, перебили несметные количества диких животных, так что некоторые виды совершенно исчезли, и самый вид фауны совершенно изменился. «Так исчезли: белохвостая гну (Connohaetus gnu) , косуля бонтебок (Damaliscus pygargus) , блесбок (Dam. albifrons) , истинная квагга (Equus quagga) , горная зебра (Eq. zebra) , прекрасная беловатая антилопа (Hippotragus leucophoeus) , Капский буйвол (Bubalus caffer) , слон, так называемый носорог (Rhinocerus Simus) , черный носорог (Rh. bicornis) , жираф, гиппопотам и страус — за исключением нескольких охраняемых особей первых трех видов — и вполне, что касается до остальных». При этом нужно помнить, что они встречались в несметных количествах, не далее чем в первой трети девятнадцатого века, и были еще более многочисленны в более отдаленное время.
Даже в Экваториальной Африке их число уже убывает, и зебры более уже не встречаются стадами, как их видел проф. Г. Мейер (см. его книгу «Килиманджаро») за несколько лет до экспедиции Шиллингса; стада же слонов и буйволов сильно поредели. При всем том массы животных продолжают пока жить большими обществами, а ассоциации различных видов, упоминаемые Шиллингсом, поразительны.
На плоскогорьях Экваториальной Африки, после больших дождей, в три недели образуются громадные пространства, затопленные водою, и все впадины становятся болотами или обширными озерами, которые привлекают к себе несметные количества всевозможных животных со всего сухого вельта (высоких степей).
«Несметные стаи гусей и уток покрывали поверхности озер, — пишет Шиллингс, — а по берегам паслись тысячи гну и зебр; и с самых дальних пределов вельта собрались носороги к своим обычным водопоям среди камышей; вернулись также ватербоки, хартебесты (различные породы косуль и антилоп), газели и несколько буйволов» (стр. 91, 92).
Описания жизни по берегам этих временных озер, данные Шиллингсом, и его замечательные фотографии, — часть которых он снимал ночью, при помощи света внезапной вспышки, — поразительны, так как показывают, какие громадные количества разнообразных животных собираются в этих местах, и как, только благодаря бдительности и осторожности своих разведчиков и сторожей им удается подойти стадами к водопою и напиться ночью, не будучи разорваны собирающимися сюда же львами. Начиная с заката солнца вплоть до следующего утра, к озеру подлетают и подходят на водопой сотни тысяч различных птиц и самые разнообразные породы млекопитающих. Любопытно, что в свои первые экспедиции Шиллингс видел, что львы охотятся сворою, и то же видно на его ночных фотографиях. На одной из них видны три льва, кравшиеся к добыче. Лично Шиллингс не видал больше семи львов вместе (стр. 133); но как только один лев рычал ночью, ему почти немедленно откликалось несколько других. И когда на берегу одного временного озера, где собралось очень много всяких животных, после того как Шиллингс наслушался за ночь рычания многих львов, он стал разбирать утром их следы, «я убедился, — пишет он, — по найденным следам, что по крайней мере тридцать львов поселились в то время в этом месте» (стр. 132). «Один уважаемый английский наблюдатель, — говорит он (стр. 345), — видел однажды двадцать семь львов вместе». Сходиться по несколько для охоты было для львов обычным делом в то время, когда Шиллингс совершал свои экспедиции.


7. Общительность животных


То обстоятельство, что животные отличались большею общительностью, когда человек меньше охотился за ними, подтверждается многими фактами, из которых видно, что те животные, которые теперь живут в одиночку, в странах, обитаемых человеком, продолжают жить стадами в незаселенных областях. Так, на безводных, пустынных плоскогорьях северного Тибета Пржевальский нашел медведей, живущих сообществами. Он упоминает о многочисленных «стадах яков, куланов, антилоп и даже медведей». Последние, — говорит он, — питаются чрезвычайно многочисленными небольшими грызунами и распложаются в таких количествах, что, «как уверяли меня туземцы, они находили по 100–150 медведей, спящих в одной пещере» (Годовой «Отчет Русского Геогр. Общества», за 1885 год, стр. 11). Во времена Скоресби, т. е. в двадцатых годах девятнадцатого века, белые медведи были так многочисленны и жили такими большими стадами, что Скоресби (хороший наблюдатель) сравнивал их со стадами овец. Зайцы (Lepus Lehmani)  живут большими сообществами на Закаспийской территории (N. Zarudnyi, «Recherches zoologiques dans la contrée Transcaspienne», в «Bulletin de la Société des Naturalistes de Moscou», 1889, 4). Маленькие калифорнские лисицы, живущие, по словам Е. С. Holden'a, возле Ликской обсерватории «на смешанной диете из туземных ягод и цыплят астрономов» («Nature», ноябрь, 5, 1891), по-видимому, также отличаются большой общительностью. Даже львы, как мы видели в предыдущем Приложении, охотятся обществами в дикой еще части Экваториальной Африки.
Некоторые очень интересные примеры любви животных к обществу были даны в работе С. L. Cornish'a («Animals at Work and Play», London, 1896), Все животные, по справедливому замечанию этого автора, ненавидят одиночество. Он дает также несколько забавных примеров, рисующих обычай сурков ставить часовых. Этот обычай настолько укоренился среди них, что они ставят часового даже в Лондонском зоологическом саду и в Парижском Jardin dAcclimatisation (стр. 46).
Профессор Кесслер был совершенно прав, указывая, что молодые выводки птиц, вследствие нахождения вместе осенью, развивают в себе чувства общительности.
Cornish («Animals at Work and Play») дал несколько примеров игр среди молодых млекопитающих, как например, ягнят, которые до страсти любят играть во «Все за мной» и в «Я — хозяин дома» (я тоже видел не раз эту игру в Англии), а также их страсть к скачкам с препятствиями. Молодые лани любят играть в «Лови меня», причем толчок дается мордочкой. Кроме того, массу примеров таких игр у животных можно найти в превосходной работе Karl Gross'a, «The Play of Animals» («Игры животных»).


8. Оранг-утаны были некогда более общительны


Из работы проф. Эдуарда Беккари, итальянского ботаника, странствовавшего в Сараваке (Борнео), видно, что местные дикари жестоко истребляют оранг-утанов при помощи своих тонких ядовитых стрел, выдуваемых через длинную трубку, человеком, спрятанным в засаду. Немудрено, что при таких условиях оранг-утаны предпочитают вести одинокую жизнь, но есть факты, указывающие на то, что прежде оранг-утаны не были чужды общительности, так как, даже теперь, они собираются иногда небольшими группами, когда поспеет фрукт дуриана . «Лучшая пора для охоты за орангутанами, — пишет Беккари, — это когда фрукт созреет. Тогда их легко находить по пяти, шести, или более, на одном дереве. В ту пору, когда я был в Маропе, маи (т. е. оранг-утаны) бродили по лесам в поисках за пищею, и не легко было найти их, особенно нескольких вместе. Все-таки я видел восьмерых в один день, из них четырех — на одном дереве». Даже разновидность тяпинг , которой меньше, чем разновидности касса , появляется группами, и даяки говорят, что многие из первых видны бывают около сел, когда поспеет дуриан («Странствование в больших лесах Борнео», англ. издание, стр. 204).
Беккари видел также множество их гнезд, или логовищ. «Слово гнездо, — пишет он, — совершенно приложимо к их постелям или местам для отдыха, которые они приготовляют себе на деревьях, в тех местах, где селятся на время. Они делают логовище из ветвей, наломанных у данного дерева и сложенных в том месте, где это дерево широко разветвляется надвое. Не видно никакой попытки хорошенько убрать эти ветви или сделать навес. Просто сделана платформа, на которую животное может лечь. Гнезда оранг-утанов, которые я видел, очевидно, были для одной особы. Быть может, пара и строит себе более удобное логовище, но я не нашел ничего, указывающего на домашние привычки у этих обезьян» (стр. 143). Впрочем, для своих фуражировок оранг-утаны иногда сходятся по несколько.


9. Препятствия избыточному размножению


Hudson, в превосходной своей книге, «Naturalist on the La Plata» (глава III), приводит очень любопытные сведения о внезапном размножении вида мышей и о последствиях этой «волны жизни».
«Летние месяцы в 1872 и 1873 году, — пишет он, — отличались обилием солнечного света и частыми, кратковременными дождями, так что в диких цветах не было недостатка, как это бывало большею частью в предыдущие годы». Сезон был очень благоприятен для мышей, и «эти плодовитые маленькие создания вскоре появились в таком изобилии, что собаки и коты питались почти исключительно ими. Лисицы, ласки и опоссумы питались ими до пресыщения; даже насекомоядный броненосец (armadillo) принялся за охоту за мышами. Домашняя птица превратилась в хищную», а «желтые тираны» (Pitangus)  и кукушки Guira  охотились исключительно за мышами. «Осенью появилось бесчисленнее количество аистов и короткоухих филинов, с целью участвовать в общем пире. Вслед за тем наступила зима, с продолжительной засухой; сухая трава была съедена или обратилась в пыль, и мыши, лишенные убежища и пищи, начали вымирать. Коты возвратились по домам; странствующий вид короткоухих филинов улетел; а маленькие, прячущиеся по норам филины отощали до того, что едва могли летать и „весь день держались вблизи жилищ, надеясь поживиться каким-нибудь случайным куском“. В ту же самую зиму погибло невероятное количество овец и рогатого скота, в течение одного холодного месяца, следовавшего за засухой. Что же касается до мышей, то, по словам Hudson'a, „после этого великого истребления едва осталось самое небольшое количество мышей, выживших все невзгоды, чтобы продолжить вид“.
Вышеприведенный пример имеет еще особенный интерес потому, что он показывает, как на равнинах и плоскогорьях внезапное размножение вида немедленно привлекает его врагов из других частей равнин, и как виды, лишенные защиты, доставляемой общественною жизнью, неизбежно должны стать добычей этих врагов.
Нечего и говорить, что не на таких кратковременных периодах внезапного размножения и последующей борьбы за существование строилась эволюция животных форм, тем более прогрессивная.
Тот же самый автор дает другой превосходный пример из своих наблюдений в Аргентинской республике. Одним из распространенных там грызунов был „койпу“ (Myopotamus coupu)  — похожий по наружному виду на крысу, но величиной не меньше выдры. По своим привычкам это — водяной зверь, отличающийся большою общительностью. „Однажды вечером, — пишет Hudson, — все они плавали и играли в воде, разговаривая между собой путем странных вскрикиваний, которые звучали как стоны и вопли раненого, или страдающего человека. Меха „койпу“, которые обладают нежным мехом под длинными грубыми волосами, одно время вывозились в больших количествах в Европу; но около 60 дет тому назад диктатор Розас издал указ, воспрещавший охоту за этими животными. В результате животные эти размножились в необычайном количестве и, оставив свои водные привычки, стали жить на суше и совершать переселения, появляясь везде в больших количествах в поисках за пищей. Внезапно на них напала какая-то таинственная эпидемия, от которой они погибли, и в настоящее время почти все вымерли“ (стр. 12).
Истребление человеком, с одной стороны, и заразительные болезни — с другой, являются, таким образом, главными задержками, препятствующими размножению видов, а вовсе не конкуренция при добывании средств к существованию, которая может совершенно отсутствовать, а когда существует, то до некоторой степени избегается переселениями или переменою пищи.
Факты, доказывающие, что области, пользующиеся гораздо более благоприятным климатом, чем Сибирь, все-таки отличаются в равной мере недостаточной населенностью, могут быть приведены в изобилии. Но в хорошо известном труде Бэтса („Натуралист на Амазонке“) мы находим, что то же можно сказать даже о тропической области на берегах реки Амазонки.
„Действительно, — пишет Bates, — здесь имеется большое разнообразие млекопитающих, птиц и пресмыкающихся, но они рассеяны на большом пространстве и чрезвычайно пугливо относятся к человеку. Вся эта область настолько обширна и так однообразно одета лесом, что лишь через большие промежутки можно видеть животных в изобилии, когда последние находят какое-либо место, более привлекательное по сравнению с остальными“ („Naturalist on the [River] Amazon[s]“, 6-е изд., стр. 31). To же самое я писал об Олёкминско-Витимской тайге и Витимском плоскогорье.
Этот факт тем более поразителен, что бразильская фауна, бедная млекопитающими, далеко не бедна птицами, и бразильские леса могут доставить достаточно пищи для птиц, как можно видеть из предыдущей цитаты о сообществах птиц. Но, несмотря на это, леса Бразилии, подобно лесам Азии и Африки, не только не страдают перенаселенностью, а скорее отличаются недостаточным животным населением. То же самое справедливо и относительно пампасов Южной Америки, о которых Hudson замечает, что они вызывают удивление тем, что на такой обширной территории, покрытой травой и так приспособленной для обитания травоядных животных, встречаешь только один вид маленьких жвачных. Как известно, в некоторой части этих прерий теперь пасутся миллионы овец, рогатого скота и лошадей, разведенных человеком. Птиц в пампасах мало, и по количеству видов, и по их численности.


10. Приспособления во избежание борьбы за существование
 

Множество примеров таких приспособлений можно найти в трудах всех натуралистов, изучавших жизнь животных в дикой природе. Одним из таких примеров, очень интересным, может служить волосатый броненосец Armadilla, о котором W. Н. Hudson говорит, что „он избрал подходящий для себя образ жизни и вследствие этого процветает, в то время как его сородичи быстро вымирают. Пища его отличается чрезвычайным разнообразием. Он охотится за всякого рода насекомыми, открывая червей и личинок, находящихся на глубине нескольких дюймов под почвой. Он очень любит яйца и птенчиков; питается падалью так же охотно, как ястреб; а если случается недостаток в животной пище, он довольствуется растительною диетою — клевером и даже зернами кукурузы. Поэтому, в то время как другие животные голодают, волосатый броненосец всегда жирен и энергичен“ („Naturalist on the La Plata“, стр. 71).
Приспособляемость пиголицы способствует чрезвычайно широкому распространению этого вида. В Англии пиголица „чувствует себя среди распаханных полей так же дома, как и в диких местностях“. А про хищных птиц Ch. Dixon говорит в своей книге „Birds of Northern Shires“ (стр. 67), что „разнообразие пищи является еще в большей степени общим правилом у хищных птиц“. Таким образом, мы узнаем от того же самого автора (стр. 60, 65), что коршуны британских болот питаются не только маленькими птичками, но также кротами и мышами, лягушками, ящерицами и насекомыми, в то время как меньшего размера соколы питаются большею частью насекомыми».
В высшей степени поучительная глава, которую W. Н. Dixon посвящает семейству южно-американских лазящих птиц, является также превосходной иллюстрацией тех путей, при помощи которых значительные части животного населения избегают конкуренции, и в то же время достигают очень значительного размножения в данной области, вовсе не обладая вооружением, которое обыкновенно считается существенным для успешной борьбы за существование. Вышеупомянутое семейство лазящих распространено на огромном пространстве, от южной Мексики до Патагонии, и из него описано уже не меньше 290 видов, принадлежащих к 46 различным родам, причем наиболее поразительною чертою этого семейства является поразительное разнообразие в привычках его членов. Не только различные роды и виды обладают свойственными им одним привычками, но часто даже одни и те же виды видоизменяют образ жизни в различных местностях. Некоторые виды Xenops  и Magarornis , подобно дятлам, взбираются вертикально по стволам деревьев в поисках за насекомыми, но также, подобно синицам, обыскивают мелкие ветви и листву на концах ветвей, так что ими осматривается все дерево, от корней до самой верхушки. Sclerurus , хотя обитает в самых темных лесах и снабжен острыми загнутыми когтями, никогда не отыскивает себе пищи на деревьях, но исключительно на земле, среди разлагающихся опавших листьев; это тем более странно, что если вспугнуть его, он летит к стволу ближайшего дерева, к которому прижимается в вертикальном положении, оставаясь все время неподвижным и не издавая звука, причем он избегает опасности быть открытым, благодаря своей темной покровительственной окраске. И так далее. Точно так же они отличаются громадным разнообразием в манере строить свои гнезда. Так, в одном и том же роде, три вида строят глиняные гнезда, напоминающие своей формой печь, четвертый вид строит гнездо из палочек на деревьях, а пятый пробуравливает себе гнезда на берегах рек, подобно зимородкам.
Замечательно, что все это обширное семейство, про которое Hudson говорит, что «каждая часть южно-американского континента населена ими; ибо в действительности не имеется климата, почвы, или растительности, которые не обладали бы каким-нибудь своим видом этих птиц», — принадлежит «к самым беззащитным птицам». Подобно уткам, упоминаемым Северцовым (см. в тексте), они не обладают ни мощным клювом, ни когтями; «они боязливы, не оказывают сопротивления и не обладают ни силой, ни вооружением; их движения менее быстры и менее энергичны, чем у других птиц, а их полет отличается чрезвычайною слабостью». Но они обладают, как заметили это Hudson и уже давно Asara, «в значительной степени общительным инстинктом», несмотря на то, что «их общественным инстинктам сильно мешают условия их жизни, требующие одиночества». Они не могут устраивать тех обширных товариществ для вывода птенцов, которые мы видели у морских птиц, так как они питаются древесными насекомыми и должны тщательно обыскивать поодиночке каждое дерево, что они и исполняют чрезвычайно деловым образом; но они постоянно перекликаются в лесу, «ведя разговоры друг с другом на больших расстояниях»; они объединяются в те «странствующие стаи», которые так хорошо известны по живописным описаниям Бэтса. A Hudson пришел к мысли, «что везде в южной Америке Dendrocolaptidae  первые объединяются для совместных действий, и что птицы других семейств следуют за ними в их походах и вступают с ними в сообщества, зная по опыту, что можно рассчитывать на богатую добычу». Едва ли нужно добавлять, что Hudson очень высокого мнения об их смышлености. Общительность и ум всегда идут рука об руку.


11. Происхождение семьи
 

В то время, когда я писал соответственную главу в тексте этой книги, среди антропологов, казалось, установилось известного рода согласие относительно сравнительно позднего появления, в ряду обычаев человечества, патриархальной семьи, какая была у евреев или в императорском Риме. Но с того времени появились работы, в которых воззрения, выдвинутые впервые Бахофеном и Мак-Леннаном, приведенные в систему в особенности Морганом, и развитые дальше и подтвержденные Постом, Максимом Ковалевским и Лёббоком, оспариваются; причем наиболее важными из работ этого направления являются: труд датского профессора С. N. Starcke («Primitive Family», 1889) и гельсингфорского профессора Edward Westermarck'a («The History of Human Marriage», 1891; 2-е изд. 1894). С вопросом о формах первобытного брака случилось, таким образом, то же, что и с вопросом о первобытной форме землевладения. Когда мысли Маурера и Нассэ о деревенской общине, развитые после них целою школою талантливых исследователей, а также мысли современных антропологов о первобытной коммунистической конституции рода встретили почти общее признание, — они вызвали появление таких трудов, как Фюстель-де-Куланжа во Франции, Фридерика Сибома (Seebohm) в Англии и нескольких других, в которых была сделана попытка, отличавшаяся скорее блеском, чем действительно глубиною исследования, — опровергнуть эти идеи и набросить тень сомнения на выводы, к которым пришли современные исследователи (см. предисловие проф. Виноградова к его замечательному труду «Villainage in England). Равным образом, когда мысль об отсутствии семьи в ранней родовой стадии развития человечества была принята большинством антропологов и исследователей древнего права, она вызвала труды, подобные работам Штарке и Вестермарка, в которых человек изображался, согласно еврейской традиции, как существо, выступившее сразу уже с семьею, очевидно патриархальною, и никогда не проходившее чрез стадию развития стадной семьи, описанную Мак-Леннаном, Бахофеном или Морганом. Эти работы, из которых „История Человеческого Брака“ Вестермарка к тому же блестяще написана, нашли широкий круг читателей и, несомненно, произвели известного рода впечатление: те, кто не имел возможности ознакомиться с объемистой литературой по предмету научного спора, начали колебаться; а в то же время некоторые антропологи, прекрасно ознакомленные с предметом, как, например, французский профессор Дюркгейм, заняли примирительное, но несколько неопределенное, положение.
Прямого отношения к специальным задачам труда, посвященного вопросу о взаимной помощи, этот спор не имеет. Тот факт, что люди жили родами с древнейших стадий развития человечества, не оспаривается даже теми, которые чувствуют себя шокированными идеей, что человек мог пережить такую стадию развития, когда семья — в общепринятом значении этого слова — не существовала. Но предмет спора имеет глубокий интерес и заслуживает упоминания, хотя для полного рассмотрения его понадобился бы целый том.
Когда мы стараемся приподнять завесу, скрывающую от нас древние учреждения, особенно те, которые преобладали при первом появлении существ человеческого типа, нам приходится — за отсутствием прямых свидетельств — совершать громадную, копотливую работу, чтобы проследить в восходящем порядке все признаки существования каждого учреждения. Тщательно отмечая малейшие следы их в привычках, обычаях, преданиях, песнях, фольклоре и т. д., мы сводим затем в одно результаты каждого из этих отдельных изучений и мысленно восстановляем общество, которое отвечало бы одновременному существованию всех этих учреждений. Всякому понятно поэтому, какая масса фактов и какое огромное количество изучений, в частности, известных сторон вопроса требуется для того, чтобы прийти к какому-нибудь прочному заключению. Именно такого рода детальное изучение и можно найти в монументальных трудах Бахофена и его последователей, между тем как оно отсутствует в трудах противной школы. Масса фактов, собранных профессором Вестермарком, несомненно, поражает изобилием, и его труд имеет большую ценность, как критическая работа; но едва ли он побудит тех, кто в оригиналах знаком с трудами Бахофена, Моргана, Мак-Леннана, Поста, Ковалевского и т. д., и кто ознакомлен с работами школы деревенской общины, изменить свои мнения и принять теорию патриархальной семьи.
Так, аргументация, основываемая Вестермарком на семейных обычаях приматов (высших обезьян), не имеет, смею сказать, той цены, которую он ей приписывает. Наше знакомство с семейными отношениями общительных видов обезьян нашего времени отличается чрезвычайною недостаточностью, причем два необщительных вида — оранг-утаны и гориллы — не могут быть принимаемы в расчет, так как оба вида, как я уже указал в тексте, очевидно, принадлежат к вымирающим видам. Еще менее нам известно об отношениях, существовавших между самцами и самками приматов к концу третичного периода. Жившие в то время виды, весьма вероятно, все вымерли, и мы не имеем ни малейшего представления о том, который из них был прародительскою формою, из которой выработался человек. Все, что мы можем сказать с некоторым вероятием, это то, что у различных видов обезьян должны были существовать различные семейные и родовые отношения, что видов в то время было чрезвычайно  много, и что с тех далеких времен в обычаях приматов должны были произойти крупные изменения, подобные тем изменениям, которые имели место даже в течение двух последних столетий в обычаях многих других млекопитающих, переставших жить обществами.
Вследствие этого спор должен быть сведен исключительно к человеческим учреждениям; и при подробном обсуждения каждого отдельного следа каждого древнего учреждения, в связи со всем тем, что нам известно о других, учреждениях того же самого народа или того же самого рода , лежит главная сила доказательств школы, утверждающей, что патриархальная семья есть учреждение сравнительно позднего происхождения.
Действительно, у первобытных племен имеется целый круг установлений и обычаев , которые становятся вполне понятными, если мы примем идеи Бахофена и Моргана, а без них совершенно необъяснимы. Таковы: коммунистическая жизнь рода, пока он не распался на отдельные отеческие семьи; жизнь в длинных домах  и жизнь классами , занимающими отдельные „длинные дома“, соответственно возрасту и степени принятия (инициации) юношей в состав рода (Миклухо-Маклай, Н. Schurz); ограничения личного накопления имущества, которых примеры я дал в тексте и в одном из Приложений; тот факт, что женщины, взятые из другого рода, прежде чем перейти в частную собственность, должны побыть собственностью всего рода; и многие подобные обычаи, разобранные Лёббоком. Этот обширный круг установлений и обычаев, постепенно приходивших в упадок и исчезнувших в следующей фазе человеческого развития, которая характеризуется деревенскою общиною, находится в полном согласии с теориею „родового, стадного брака“. Но школа патриархальной семьи проходит мимо них, почти не обращая на них никакого внимания.
Такой путь обсуждения вопроса, конечно, неправилен. У первобытных людей не было такого наслоения, или переживания разновременных обычаев, какое существует у нас. У них было одно  установление, — род, который включал уже все  взаимные отношения членов рода. Брачные отношения и отношения, связанные с владением, суть родовые отношения. А потому мы могли бы, по крайней мере, ожидать от защитников теории патриархальной семьи, что они укажут нам, каким образом вышеупомянутый круг установленных обычаев (позднее исчезнувший) мог существовать в обществах людей, которые жили бы под системою, противоречащею подобным институциям, т. е. под системою отдельных семей, управляемых каждая своим главою семьи. Откуда явился первобытный коммунизм, когда система отдельных семей противоречила ему?
Далее, нельзя признать научной ценности за объяснениями, которыми защитники патриархальной теории стараются устранить серьезные затруднения, для их теории. Так, например, Морган доказал значительным количеством фактов, что у многих первобытных племен существует строго соблюдаемая „система классификации групп“, и что все индивидуумы одной и той же категории называют друг друга как если бы они были братьями и сестрами, между тем как юные индивидуумы называют сестер своих матерей матерями, и т. д. Утверждать, что это была просто „façon de parler“, т. е. способ выражения своего уважения к старшим — значит легким манером избавляться от необходимости объяснять, почему именно этот способ выражения своего уважения, а не какой-нибудь другой, настолько преобладал среди множества племен различного происхождения, что у многих из них он уцелел вплоть до настоящего времени? Конечно, вполне возможно, что „ма“ и „па“ — такие слоги, которые всего легче произнести ребенку, но вопрос в том, почему этот „ребячий язык“ употребляется взрослыми людьми и прилагается к известной, строго определенной категории лиц?
Почему у столь многих племен, у которых и мать, и ее сестры называются „ма“, отец именуется „тятя“ (что сходно с „дядя“), „дад“, „да“ или „па“? Почему наименование „матери“, которое сперва давалось теткам с материнской стороны, было позднее заменено отдельным наименованием? и так далее. Но когда мы знакомимся с тем фактом, что у многих дикарей сестра матери принимает такое же участие в воспитании ребенка, как и сама мать, так что, если смерть уносит любимого ребенка, другая „мать“ (сестра матери) готова пожертвовать собой, чтобы сопровождать ребенка в его путешествии в иной мир — мы, несомненно, склонны будем видеть в этих наименованиях нечто более глубокое, чем простую façon de parler, или способ выражения почтения. Мы еще более утвердимся в этом убеждении, узнав о существовании целого ряда переживаний (подробно рассмотренных Лёббоком, Ковалевским и Постом), которые все сходятся в том же направлении. Конечно, можно, пожалуй, утверждать, что родство считается с материнской стороны, „потому что ребенок больше остается с матерью“; или же тот факт, что дети одного отца от разных жен, принадлежащих к различным родам, считаются принадлежащими к родам их матерей, можно, пожалуй, объяснять тем обстоятельством, что дикари „невежды в области физиологии“; но подобные ответы даже приблизительно не будут соответствовать серьезности затронутых вопросов — в особенности если принять во внимание известный факт, что обязанность сына носить имя матери влечет за собою принадлежность к роду матери во всех отношениях, т. е. включает право на все принадлежащее материнскому роду, а равным образом право на защиту с его стороны, право не быть утесняемым никем, принадлежащим к материнскому роду и обязанность отомщать родовые обиды этого рода. Даже если бы мы допустили на мгновение удовлетворительность подобных объяснений, мы вскоре убедились бы, что в таком случае придется подыскивать отдельное объяснение для каждой категории подобных фактов, а эти факты очень многочисленны. Упоминая лишь немногие из них, требуется объяснить: деление родов на классы, в то время, когда не имеется никакого деления соответственно имущественным условиям или общественному положению; в особенности экзогамию, т. е. обязательство брать личную жену из другого рода, и никогда из своего, а равно и все последующие обычаи, перечисленные Лёббоком; завет крови, или обряды побратимства и ряд подобных же обычаев, имеющих целью засвидетельствовать единство происхождения; существование родовых богов, предшествующее появлению богов семейных; обмен женами, существующий не только среди эскимосов во времена бедствий (см. текст), но также широко распространенный среди многих других племен совершенно различного происхождения; тем большую слабость брачных уз, чем ниже ступень цивилизации; сложные браки — когда несколько мужчин женятся на одной жене, принадлежащей каждому из них по очереди; уничтожение брачных ограничений в период празднеств, или на каждый пятый, шестой и т. д. день; сожительство семей в „длинных домах“; обязательство воспитывать сирот, падающее даже в более поздний период на дядю с материнской стороны; значительное количество переходных форм, указывающих на постепенный переход от родословия по материнской линии к родословию по отцовской; ограничение числа детей родом, а не семьей, и снятие этого сурового ограничения во времена изобилия; то обстоятельство, что ограничения в семье являются позднее, чем ограничения в роде; принесение себя в жертву престарелыми родственниками, в интересах рода; родовая кровавая месть и многие другие привычки и обычаи, которые приняли характер „семейных дел“ лишь тогда, когда установилась семья в современном значении этого слова; многие брачные и предбрачные церемонии, поразительные примеры которых можно найти в труде Лёббока и в работах некоторых современных русских исследователей; отсутствие брачного церемониала там, где родословие ведется по матриархальной линии, и появление такого церемониала у племен, следующих отцовской линии происхождения, причем все эти факты и многие другие[72] указывают, что, по замечанию Дюркгейма, брак, в современном смысле слова, „был только терпим и встречал препятствия со стороны враждебных сил“; уничтожение после смерти человека всего его личного имущества; и, наконец, громадную массу переживаний[73], мифов (указанных Бахофеном и многими его последователями), фольклор и т. д., — причем все они сходятся в своих свидетельствах в одном и том же направлении.
Конечно, все это нисколько не доказывает, чтобы когда-либо был такой период, когда женщина была поставлена выше мужчины, или считалась бы главою рода, как это утверждал Бахофен. Это — вопрос совершенно иного разряда, и я склонен думать, что такого периода никогда не существовало. Равным образом факты эти не доказывают, чтобы было такое время, когда бы не существовало никаких родовых ограничений полового союза — такое предположение абсолютно противоречило бы всем известным фактам. Но если принять в соображение все факты, обнаруженные новейшими изысканиями, и притом рассматривать их во взаимной их зависимости, нельзя не прийти к заключению, что если даже и возможно было существование в первобытном роде изолированных пар с их детьми, то подобные зарождающиеся семьи были лишь терпимыми исключениями, а не установлениями того времени .


12. Уничтожение частной собственности на могиле


В замечательной работе J. V. de Groot'a („The Religious Systems of China“, 1892–97, Leyden) мы находим подтверждение идеи, высказанной в тексте. В Китае (как и в других странах) было время, когда все личное имущество покойника уничтожалось на его могиле — его движимое имущество, его рабы и даже друзья и вассалы и, конечно, его вдова. Моралистам пришлось сильно бороться, прежде чем был положен конец этому обычаю.
У английских цыган обычай уничтожения всего движимого имущества на могиле покойника сохранился до настоящего времени. Все личное имущество цыганской королевы, умершей в 1896 году, в окрестностях города Slough, было уничтожено на ее могиле. Прежде всего пристрелили ее коня и похоронили его. Затем разломали и сожгли телегу с домиком, в которой она ездила, и сожгли хомут лошади и мелкие принадлежности ее хозяйства. В свое время об этом было сообщено в нескольких газетах, и я сохранил вырезки.


13. „Неделеная семья“


Несколько ценных работ о южно-славянской „задруге“, в сравнении с другими формами семейной организации, появилось с тех пор, как была издана эта книга, а именно работа Эрнеста Миллера (в „Jahrbuch der Internationaler Vereinung für vergleichende Rechtswissenschaft und Volkswirthschaftslehre“, 1897) и прекрасные работы И. Е. Гешова, „Задруга в Болгарии“ и „Задружное владение и работа задругой в Болгарии“ (обе на болгарском языке). Я должен также напомнить про хорошо известную серьезную работу Богишича („De la forme dite „inokosna“ de la famille rurale chez les Serbes et les Croates“, Paris, 1884), упоминание о которой было опущено в тексте.


14. Происхождение гильдий


Происхождение гильдий было предметом многих споров. Нет ни малейшего сомнения в том, что ремесленные гильдии, или „коллегии“ ремесленников, существовали в древней Греции и древнем Риме. Более того, судя по одному месту у Плутарха, при Нуме уже были изданы законы, касающиеся их. „Он разделил народ, — говорит Плутарх, — на ремесла… приказав им иметь братства, празднества и собрания и указав им, какое поклонение они должны совершать богам, соответственно достоинству каждого ремесла“. Очевидно, трудовые коллегии не были изобретены или основаны римским королем, так как они существовали уже в древней Греции; по всем вероятиям, при Нуме они просто были подчинены королевскому законодательству, как это сделал пятнадцатью столетиями позже Филипп Красивый, подчинив ремесла Франции, к их вреду, королевскому надзору и законодательству. Относительно одного из наследников Нумы, Сервия Туллия, сохранилось известие, что он также издал некоторые законы относительно коллегий[74].
Вследствие этого вполне естественно, что историки должны были задаваться вопросом о том, не были ли гильдии, так сильно развившиеся в XII и даже X и XI столетиях, возрождением древних римских „коллегий“, — тем более, что последние, как видно из вышеприведенной цитаты, вполне соответствовали средневековым гильдиям[75]. Известно, что корпорации римского типа существовали в Южной Галлии вплоть до V столетия. Кроме того, одна надпись, найденная во время раскопок в Париже, показывает, что корпорация nautae в Лютеции существовала при Тиберии; а в хартии, данной парижским „водным купцам“ в 1170 году, об их правах говорится, как о существующих ab antiquo, т. е. со времен древности (тот же автор, стр. 51). Таким образом, не было бы ничего удивительного, если бы корпорации удержались в ранней средневековой Франции после нашествий варваров.
Но, допуская это, все-таки нет никакого основания утверждать, что голландские корпорации, нормандские гильдии, русские артели, грузинские „амкари“ и т. д. непременно также должны были иметь римское, или хотя бы византийское происхождение. Конечно, сношения между норманнами и столицею восточно-римской империи были очень деятельны, и славяне (как было доказано русскими историками, а в особенности Rambaud) принимали живое участие в этих сношениях. Так что норманны и русские могли занести римскую организацию трудовых корпораций в свои земли. Но когда мы видим, что артель является самой сущностью повседневной жизни русского трудящегося народа, уже в десятом веке, и что артель, несмотря на отсутствие, вплоть до настоящего времени, какого бы то ни было регулирующего ее законодательства, обладает теми же самыми чертами, как и римская коллегия или западная гильдия, мы еще более склонны думать, что восточная гильдия имеет происхождение даже более древнее, чем римская коллегия. Римляне прекрасно знали, что их sodalitia и collegia были „тем, что греки называли hetairiai“ (Martin-Saint-Léon, стр. 2), причем греческие hetairiai тесно связаны с родовым бытом; и поскольку мы знакомы с историей востока, мы можем утверждать, почти без боязни впасть в ошибку, что великие нации востока, а равным образом и Египет, также имели гильдейские организации.
Где бы мы ни находили эти организации, их существенные черты везде остаются теми же самыми. Это — союз людей, занятых одною профессиею или ремеслом. Такой союз, подобно первобытному роду, имеет своих собственных богов и собственный церемониал богопоклонения, всегда содержащий в себе некоторые таинства, особые для каждого отдельного союза. Он рассматривает всех своих членов, как братьев и сестер  — может быть (вначале) со всеми последствиями, которые налагались подобными отношениями в роде, или, по крайней мере, с церемониями, которые указывали или символизировали отношения между братом и сестрою, существовавшие в первобытном роде; и, наконец, в этом союзе существуют все те обязательства взаимной поддержки, какие существовали в роде; а именно: исключение даже самой возможности убийства в пределах братства, родовая ответственность всех братьев пред судом и обязательство, в случае возникновения недоразумений более мелкого характера, отдавать их на обсуждение судей, или, точнее, посредников из среды гильдейского братства. Таким образом, можно сказать, что гильдия складывалась по образцу рода  и, по всей вероятности, ведет от него свое происхождение.
Вследствие этого я склонен думать, что те же самые замечания, которые были сделаны в тексте относительно происхождения деревенской общины, могут быть в равной степени приложены к гильдии, артели, ремесленным и соседским братствам. Когда все узы, которые ранее соединяли людей в их родах, были ослаблены вследствие переселений, появления отеческой семьи и растущего различия занятий — человечеством был выработан новый территориальный союз  в форме деревенской общины, и другой союз — союз по занятию  — выработался на основе воображаемого братства. Создавался воображаемый род , который выражался между двумя или несколькими людьми „кровным братством“ (славянское побратимство), а между бóльшим количеством людей различного происхождения, т. е. происходивших из различных родов, но населявших ту же самую деревню или город (или даже различные деревни или города), он выражался в форме фратрии, гетерии, амкари, артели, гильдии[76].
Что же касается до идеи и формы подобной организации, то ее элементы уже наметились со времени периода дикарей и передавались вплоть до позднейшего времени. Нам известно, что у всех дикарей имеются в роде отдельные тайные организации воинов, колдунов, молодых людей и т. д., а также мистерии или таинства, в которых сообщаются сведения об охоте или способах ведения войны и соответственные заклинания и обряды (маскированные танцы и т. д.). Эти своего рода ремесленные мистерии, которые Миклухо-Маклай называл „клубами“, были, по всем вероятиям, прототипами, образцами будущих гильдий[77].
Что же касается вышеупомянутого труда Е. Martin-Saint-Léon, то прибавлю, что он содержит очень ценные сведения относительно организации ремесел в Париже (на основании известной книги Boileau, „Le Livre des métiers“) и хороший свод сведений относительно вольных городов в различных частях Франции, со всеми библиографическими указаниями. Не должно, однако, забывать, что Париж был „королевским городом“ (подобно Москве или Вестминстеру) и что вследствие этого свободные учреждения средневекового города никогда не достигли в нем того развития, какого они достигали в свободных вечевых городах. Корпорации Парижа действительно представляют „картины типической корпорации, рожденной и развившейся под прямым руководством королевской власти“, как говорит Мартен-Сен-Леон, но не свободной гильдии вольного города. По той самой причине, что она развивалась „под прямым руководством королевской власти“ (причине, которую автор рассматривает, как причину их превосходства, между тем как она была причиной их сравнительной слабости, причем он сам, в различных частях своей работы, вполне ясно указывает на то, как вмешательство имперской власти в Риме и королевской власти во Франции разрушило и парализовало жизнь ремесленных гильдий), — по той самой причине, что они развивались со вмешательством королевских чиновников, они никогда не достигли того поразительного роста и влияния на всю жизнь города, какого они достигали в северо-восточной Франции, а также в Лионе, Монпеллье, Ниме и т. д., или в свободных городах Италии, Фландрии, Германии и славянского востока.


15. Рынок и средневековой город


В работе о средневековом городе (Rietschel, „Markt und Stadt in ihrem rechtlichen Verhältnisse“, Leipzig, 1896) Ритшель развил идею, что происхождение германских средневековых вольных городов следует искать в рынке. — Местный рынок, поставленный под покровительство епископа, монастыря или князя, собирал вокруг себя население торговцев и ремесленников, но не земледельческое население. Секторы („концы“), на которые обыкновенно делились города, расходившиеся по радиусам от рынка и населенные каждый ремесленниками данного ремесла, служат, по его мнению, доказательством этой теории: секторы обыкновенно составляли „старый город“, а „новый город“ составляла земледельческая деревня, принадлежавшая князю или королю. Деревня и город управлялись по различным законам.
Несомненно, что рынок играл важную роль в ранних стадиях развития всех средневековых городов, содействуя увеличению богатства граждан и внушая им идеи независимости: но, как было уже замечено Карлом Гегелем, автором очень ценной работы общего характера о германских средневековых городах (Die Entstehung des deutsehen Städtewesens», Leipzig, 1898), городской закон и закон рынка были две вещи разные.
В своей обширной работе Гегель, на основании подробного исследования, пришел, таким образом, к тому же заключению, что и я позволил себе высказать в настоящей книге, т. е. что средневековой город имел двойственное  происхождение. В нем было, говорит Гегель, «два населения, жившие бок о бок: одно сельское, и другое чисто городское»; сельское население, жившее ранее при организации Almende, или деревенской общины, было включено в состав города.
Что касается до торговых гильдий, то заслуживает специального упоминания новая работа Herman van den Linden'a («Les Gildes marchandes dans les Pays-Bas au Moyen Age», Gand, 1896, в «Recueil de travaux publies par la Faculté de Philosophie et Lettres»). Автор следит за постепенным развитием политической силы и власти, которые эти гильдии понемногу приобрели по отношению к промышленному населению, в особенности по отношению к торговцам сукнами, и описывает лигу, заключенную ремесленниками, с целью противодействовать растущей власти этих гильдий. Идея, развиваемая в настоящей книге о появлении торговых гильдий в более поздний период, почти совпадающий с периодом упадка городских вольностей, находит таким образом подтверждение в изысканиях Н. van den Linden'a.


16. Сельская община в Англии. Современные ее следы


В то время, когда я готовил первое русское издание этой книги, в начале 1907 года, я получил замечательную работу д-ра Гильберта Слэтера, «Ограждение общинных земель, рассматриваемое географически», помещенную в «Geographical Journal» Лондонского Географического Общества за январь 1907 года. Д-р Слэтер изучил в этой работе не столько ограждение общинных пустошей и выгонов, сколько ограждение обрабатываемых полей , которые оставались — иногда до самого последнего времени — в общинном пользовании (иногда перешедшем в землевладение). Для пояснения своей мысли он берет, как пример, село Кастор и Эйльзворс, близ Питерборо, где ограждение общинной земли, уничтожившее общину, произошло только в 1892 году. В этих двух деревушках все дома, кроме мельницы и железнодорожной станции, были скучены возле церкви и вдоль большой дороги. За домами лежали загороженные места, служившие, чтобы накормить на траве лошадей, и выгоны (paddocks) . Затем, к северу и к югу тянулись пахотные земли, без всяких загородей, кроме там-сям уцелевшей межи, кое-где поросшей кустами.
Все домохозяева этого села, числом около двадцати, владели (вплоть до 1892 года) полосами , точь-в-точь, как в русской общине. Так например, ректор (т. е. священник), владевший 40 десятинами земли (100 акров) в пахотных полях, владел ими в 145 отдельных полосах (strips), ничем не отделенных от других полос, кроме борозды, проведенной плугом. Посреди этих пахотных полей оставалось несколько общественных выгонов; в северо-западном углу была пустошь — обычного типа английских commons, — а на юге, по р. Нен, простирались общинные луга, которые были все подразделены на полосы, еще меньшие, чем в пахотных полях. Все полосы, даже в пахотных полях, подлежали общинным правам выгона.
К работе д-ра Слэтера приложен план села Лакстона, до сих пор остающегося в общинном владении, и этот план поразительно схож, до тождественности, с планами русских общин, приложенными к известной книге П. П. Семенова о русской сельской общине.
Земледельческою единицею, — говорит Слэтер, — была тогда деревня, община, а не крестьянский двор. Фермер должен был работать не по своей фантазии, а по плану, выработанному сообща общиною. Система бывала обыкновенно усовершенствованная трехпольная, т. е. 1) пшеница, 2) яровое и 3) вместо пара — посевы гороха, чечевицы и т. п. мотыльковых и корнеплодных. (Самое имя пара — fallow — изменилось в follow crop, т. е. последующий  посев.)
Каждую весну все домохозяева собирались и определяли права каждого, судя по количеству «stints» (тягол?), которые он представлял. В общих выгонах stint представлял право пастьбы одной лошади, или 2-х коров, или 10-и овец. Луга были открыты для всех домохозяев с 1 августа (ст. ст.) до 2 февраля (ст. ст.), очевидно, от первого Спаса до Сретенья; озимое и яровое поле — от жатвы до посева, а что касается третьего поля, то каждый год решали, что на нем растить и когда его открывать для общинной пастьбы скота.
Когда общинное владение уничтожалось, то вся площадь разбивалась на известное число ферм, и каждый фермер должен был огородить свою землю.
Таковы интересные факты, открытые д-ром Слэтером. Затем он предпринял грандиозную работу. Оказалось, что хотя захват общинных земель совершался в XVIII и XIX веке во всей Англии и Уэльсе, тем не менее далеко не везде ограждали пахотные  поля. Во многих графствах загораживались уже одни пустоши и выгоны. Тогда автор стал читать каждый из актов ограждения порознь, чтобы узнать, сколько в каждом отдельном случае уничтожалось общинного землевладения на пахотные земли  (помимо лугов и пустошей), и он составил список, — какая часть из всей площади каждого графства находилась под пахотными полями в общинном владении. Оказалось, что в некоторых графствах она составляла четверть (Беркшэйр, Уорик, Уильтшэйр), треть (Норфольк, Нотгингам, Бек, Кэмбридж), или даже около половины (Йорк, Оксфорд, Бэдфорд, Рэтланд, Хёнтингдон, Нортамптон) всей площади удобных и неудобных земель графства .
Во всех этих случаях уже не бывало, однако, передела  земли. Полосы в разных полях принадлежали каждому владельцу из поколения в поколение, с тех пор как они попали (иногда — даже путем покупки), тому или другому общиннику. Но будучи уже частными владельцами своих полос, общинники тем не менее продолжали сотни лет вести мирское общинное хозяйство, улучшая при этом систему земледелия .
Система общинного каждогодного передела земли , известная под названием «run-rig» (оборот полос) в Шотландии и Уэльсе, «run-dale» в Ирландии, и «rig aid rennal» в Кэйтснесе, существует по сию пору в Шотландии и, вероятно, кое-где в Ирландии[78]. В половине же XIX века она была очень широко распространена. Об ней говорил также Вильям Маршаль, упомянутый в тексте, описывая различные части Англии.
Вообще работа д-ра Слэтера, напечатанная в журнале Географического Общества, на которую он посвятил четырнадцать лет жизни, полна самых интересных данных об общинной пахоте, о «сложном плуге», о фермерстве по четыре хозяйства сообща[79], и вообще о различных типах сельской общины в различных частях Англии.
Упомянутая статья д-ра Слэтера вошла в его книгу «The English Peasantry and the Enclosure of Common Fields», изданную Школою Экономики в 1907 году, полную интересных данных. Из нее видно, например, что в 1873 году, на основании данных Королевской Комиссии, общинные поля (пахотные, обрабатываемые поныне) имелись еще в 905 приходах Англии и Уэльса, и покрывали 166 593 акра (60 700 дес.), и что в 500 других приходах имелось, по всем видимостям, еще около 100 000 акров таких же земель (всего, значит, около 98 500 десятин). Общинное владение пахотными долями сохранилось, таким образом, в десятой части всех приходов Англии и Уэльса, несмотря на все меры, принятые парламентом, чтобы убить эту форму землевладения.


17. О сельской общине в Швейцарии


Переживания общинного владения в Швейцарии приняли некоторые интересные формы, на которые д-р Брупбахер любезно обратил мое внимание, приславши мне ниже названные сочинения.
Цугский кантон состоит из двух долин: долина Эгери и дно Цугской долины. В состав его входят — пользуясь терминологиею д-ра Карла Рюттиманна, — десять «политических» общин, т. е. общин, составляющих административные единицы, и во всех «этих политических общинах Цугского кантона, — говорит К. Рюттиманн, — кроме Менцингена, Нейхейне и Риша, — рядом с землями частного владения имеются обширные части территории (поля и леса), принадлежащие корпорациям общин (Allmend), большим и малым, которые заведуют этими землями сообща. Такие общинные союзы известны теперь в Цугском кантоне под именем корпораций . В политических коммунах Оберэгери, Унтерэгери, Цуг, Вальхвиль, Хам, Штейнгаузен и Хюненберг, есть по одной корпорации в каждой общине; но в общине Баар имеется пять отдельных корпораций».
Казна оценивает собственности этих корпораций в 6 786 000 франков (около 2 750 000 рублей).
Статуты этих корпораций признают, что владения альмендов представляют «их общую, нераздельную и неотчуждаемую собственность, которая не может быть закладываема».
Членами этих корпораций состоят древние «фамилии» бюргеров. Все же другие члены общин, не принадлежащие к древним семьям, не входят в корпорации и не пользуются правами на древне-общинные земли. Кроме того, несколько семей, в некоторых общинах кантона, состоят также бюргерами сельской общины Цуг. В времена (OCR:??? что-то пропущено) существовал также класс поселившихся чужаков (Beisassen, присельщики), занимавший промежуточное положение между бюргерами и не-бюргерами, но теперь этот класс больше не существует. Одни бюргеры имеют права на Альменд (или корпорационные права), которые различны в различных общинах, и в некоторых из них распространяются на дома, построенные на общинной земле. Эти права, называемые Gerechtigkeiten, могут, однако, быть покупаемы, даже иностранцами.
Таким образом, приток чужаков произвел в общинах Цугской республики то же, на что Мясковский и М. Ковалевский указывали в других частях Швейцарии. Одни наследники древних общинников имеют право на общинные земли, довольно обширные до сих пор. Все, без различия, жители общины составляют только «политическую общину», т. е. административную группу, которая, как таковая, не имеет прав на общинное достояние[80].
Что касается до того, как общинные земли были поделены между общинниками, в конце XVIII века, и какие из этого возникли сложные формы землепользования, описание этого процесса можно найти в работе д-ра Карла Рюттиманна, «Die Zugerischen Allmend Korporationen», в «Abhandlungen zum Schweizerischen Recht» проф. Max Caiür'a, 2 выпуска, Берн, 1904 (содержит также библиографию предмета).
Другая работа дает превосходное понятие о прежней деревенской общине в Бернской Юре. Это монография д-ра Hermann Rennefahrt'a, «Die Allmend im Berner Jura», Бреславль, 1905, (в «Untersuchungen zur Deutschen Staats und Rechts-Geschichten» von D-r Otto Gierke, fasc. 74, P. 227; содержит библиографию). Здесь прекрасно изложены отношения, существовавшие между барином и общинами, равно как и хозяйственные распорядки в этих последних. Здесь же дан очерк мер, принятых французами при завоевании Швейцарии в конце XVIII века, чтоб уничтожить сельскую общину, заставить ее разделить свои земли и передать землю, кроме лесов, в частную собственность — и там же рассказано, как провалились эти законы. Другая интересная часть работы Реннефарта показывает, как общины Бернской Юры сумели, за последние пятьдесят лет, извлечь лучший доход из своих земель и усилить их производительность, не уничтожая общинного владения (см. стран. 165–175).
Монография д-ра Ed. Grafa «Die Auftheilung der Allmend in der Gemeinde Schaetz», Берн, 1890, рассказывает ту же повесть деревенской общины и насильственного дележа ее земель в кантоне Люцерн.
Д-р Брупбахер, который прекрасно разобрал в швейцарской прессе все эти труды, прислал мне также следующее: «Die Ursprung der Eidgenossenschaft aus der Mark-genossenschaft», д-ра Karl Bürkli, Цюрих, 1891 («Происхождение Швейцарской федерации из общины»), а также лекцию проф. Karl Bücher'a, «Die Allmende in ihrer wirthschaftlichen und sozialen Bedeutung», Berlin, 1902 («Soziale Streitfragen», XII) и другую, д-ра Martin Fassbender'a о том же.
Для ознакомления с теперешним положением общинной собственности в Швейцарии можно указать, между прочим, на статью «Feldgemeinschaft» в «Словаре Швейцарского народного хозяйства, социальной политики и управления», д-ра Reichesberg'a, Т. I, Берн, 1903.


18. Еще примеры взаимной помощи, существующей теперь в деревнях Голландии


«Отчет Нидерландской сельскохозяйственной комиссии» содержит много примеров, относящихся к этому предмету, и мой приятель, М. Корнелиссен, был настолько любезен, что сделал для меня выборки соответственных мест из объемистых томов «Отчета» («Uftkomsten van het Onderzoek naar den Landbouw in Nederland», 2 т., 1890).
Обычай иметь одну молотилку, которая объезжает многие фермы, нанимающие ее по очереди, пользуется очень широким распространением в Нидерландах, как и везде. Но иногда встречаются общины, которые держат одну молотилку для всей общины (Т. I, XVIII, стр. 31).
Фермеры, не обладающие достаточным количеством лошадей для запряжки в плуг, занимают лошадей у соседей. Обычай держать общинного быка или общинного жеребца очень распространен.
Когда деревне нужно повысить почву (в низменных областях), с целью построить на ней общинную школу, или же когда крестьянин хочет построить новый дом, обыкновенно созывается «помочь» (bede). То же самое делается, когда фермеру приходится переселяться. Вообще bede является широко распространенным обычаем, и на «помочь» являются бедные и богатые со своими лошадями и телегами.
Наем сообща несколькими земледельческими рабочими луга для выпаса их коров встречается в некоторых частях страны; нередко также фермер, обладающий плугом и лошадьми, распахивает землю для своих наемных рабочих (Т. I, XXII, стр. 18, etc.).
Что же касается до фермерских союзов для покупки семян, вывоза овощей в Англию и т. д., то они стали повсеместными. То же самое наблюдается и в Бельгии. В 1896 году, семь лет спустя после того, как крестьянские гильдии начали основываться, сначала во фламандской части страны, и всего четыре года после появления в валлонской части Бельгии, уже насчитывалось 207 таких гильдий, с 10 000 членов («Annuaire de la Science Agronomique»), Т. I (2), 1896, С. 148 и 149).


19. Кооперация в России


Кооперация в России, сильно развиваясь в последние годы, приняла новые формы. Отвергнув выдачу дивидендов от предприятий своим членам, русские кооператоры решили употреблять все прибыли только на расширение дела и на полезные общественные предприятия. Так делали они уже до войны, создавая в своих деревенских потребительских лавках культурные центры и иногда прямо ставя целью распространение образования, улучшение путей сообщения и введение в деревнях разных общественных учреждений, — словом, ставя себе задачи, прежде считавшиеся делом земств или государства.
Затем, когда, по окончании войны, перед Россиею встала задача возрождения и усиления производительности земледельческой и промышленной, особенно кустарной, которая так необходима русской деревне, — кооператоры сразу поставили себе широкую программу культурного строительства. Прежде всего — поднять сельское хозяйство, причем они совершенно верно указали, что «никакой агрономической организации это не по силам, если на помощь не придет совместная работа земледельческого населения России через их кооперативные учреждения» (Запис. кн. для чл. кооп.) . Необходимы сотни тысяч опытных полей, улучшение семян и удобрения, возделывание более ценных растений, улучшение качества продуктов, плодосменное хозяйство, — и все это кооператоры совершенно правильно ввели в свою программу.
Но их планы шли еще дальше, а именно к использованию «спящих еще богатств России» — не путем концессий капиталистам, а путем местного строительства . Здесь предстоит не только использование лесных богатств и рыбной ловли на реках и озерах, которые быстро стали переходить в руки иностранцев, ведущих хищническое хозяйство, а также вообще в промышленности обрабатывающей и фабрично-заводской, в устройстве подъездных путей, и т. д., и т. д.
Во всем этом, при громадности крестьянского населения в России, кооперации, правильно понятой, как ее понимал ее основатель, Роберт Оуэн, предстоит сыграть в двадцатом вере такую почтенную роль, какую сыграли в конце средних веков гильдии  и вольные города .

Приложение 2



Неизвестная рукопись П. А. Кропоткина


Черновик незавершённой статьи «Рабочие и интеллигенты» был обнаружен мной в 2005 г. в Фонде П. А. Кропоткина Государственного архива Российской федерации (Ф. 1129. Оп. 1. Д. 665. Статья Петра Алексеевича Кропоткина «Рабочие и интеллигенция». Черновик). Документ представляет собой восемь двусторонних листов, заполненных рукописным текстом на русском языке. Текст сопровождается небольшими исправлениями автора. В расшифровке составителя описи фонда документу был дан заголовок «Рабочие и интеллигенция». Пётр Алексеевич надписал рукопись как «Раб. и Интелл.». Соответственно этот документ можно именовать и как «Рабочие и интеллигенты» (См.: ГАРФ. Ф. 1129. Оп 1. Д. 665. Л. 1).
Мы полагаем, что публикуемый нами черновик статьи Кропоткина, вероятно, относится к началу 1910-х гт. На это указывает упоминание в его тексте некоей брошюры об интеллигенции, автор которой отмечен инициалом Г. Вероятнее всего, речь идёт о брошюре Георгия Гогелиа[81] «Об интеллигенции» (1912)[82]. В этой работе Гогелиа трактует интеллигенцию как группу, объединяющую людей, связанных общим уровнем образования: «Под интеллигенцией подразумевается многочисленная пёстрая масса людей, получивших образование и обладающих соответствующими дипломами»[83]. Он указывал на заметную среди работников высокоинтеллектуального труда резкую дифференциацию по источнику и величине доходов и отношению к эксплуатации наёмного труда[84]. Исходя из этого, Гогелиа пришел к выводу, что «интеллигенты не образуют особого класса, а растворяются в разных общественных классах»[85]. Работников высокоинтеллектуального труда, подвергающихся эксплуатации, Гогелиа обозначал как «трудовую интеллигенцию»[86], подчёркивая тем самым общность их интересов с интересами рабочих. Отрицал он также наличие у слоя интеллигенции общей, классовой идеологии, указывая на тот факт, что из её среды вышли идеологи диаметрально противоположных идейных течений[87]. Оценивая социалистические партии как «диктатуру над пролетариатом» со стороны представителей революционной интеллигенции, Гогелиа считал, что интеллигенты должны отказаться «от роли диктатора над рабочим классом», «помогать развитию рабочей самостоятельности и самодеятельности», способствуя созданию независимых самоуправляющихся рабочих профсоюзов — синдикатов[88]. Гогелиа вступал в своей брошюре в полемику с распространившимися в то время среди значительной части анархистов под влиянием работ Я.-В. Махайского представлениями об интеллигенции как новом господствующем классе или части такового. Гогелиа полагал, что новый правящий класс бюрократии, имеющий все шансы на завоевание господства в случае прихода к власти при одновременном осуществлении идеалов марксистского «государственного социализма», сложится из «администраторов производства», функционеров социал-демократического и рабочего движений, а также высшего слоя квалифицированных рабочих[89].
Концепции Гогелиа соответствуют во многом изложенные Кропоткиным в данной рукописи мысли о содержании брошюры, посвященной интеллигенции. Например, он пишет: «В своей брошюре Г. прекрасно доказал, что интеллигенция — не составляет особого класса»[90]. Говоря о социально-экономической сущности интеллигенции, Кропоткин высказывает мысли, во многом близкие концепции Гогелиа. Так, в публикуемой рукописи под термином «интеллигенция» он понимает работников высокоинтеллектуального (в том числе — управленческого) труда, получивших высшее образование. По присущей этому слою функции распространителя сформировавшихся в рамках данного общества культурных ценностей интеллигенция, по П. А. Кропоткину, является наследником духовенства.
Д. И. Рублёв , кандидат исторических наук.


Рабочие и интеллигенты[91]


В своей брошюре Г.[огелиа] прекрасно доказал, что интеллигенция — не составляет особого класса.
Совершенно верно. Класса[92] она не представляет.
Слово класс, в Зап.[адной] Евр.[опе], сперва отождествлялось с понятием сословие (classe des nobles[93], прежде было Etat — сословие; nobles, marchands, tiers etat — дворяне, торговцы, третье сословие).
Теперь имеет определенный экономический признак.
Этого экономического признака, инт.[еллигенция] не имеет.
Но следует ли из этого, что она не представляет определённого сословия.
Конечно, нет.
Возьмем духовное сословие — напр.[имер] ламы у монголов. Громаднейшие большинство их — нищие, след.[овательно] класса, в экономич.[еском] смысле, из себя не представляют.
Но они представляют собою сословие, с определёнными сословными интересами, кот.[орые], будут сущ[ествовать] до тех пор, пока сословие существует — пока границы м.[ежду] ними и массою народа не стушуются.
То же с интеллигенциею.
Что составляет признак сословия?
Известные права политические, пока они есть. Напр.[имер], право занимать известные должности, известные привилегии политические — не подвергаться телесному наказанию, жить в столицах (для евреев) если имеется такой-то диплом, привилегии в военной службе и т. д.
И — еще важнее всего прочего — известное положение в обществе. К лицу духовн.[ого] сословия подходят под благословение. Священники или сами пользуются уважением, или внушают суеверный страх, и т. д. и т. д. Причем нравственный престиж еще важнее политических прав сословия.
Дворянин, вплоть до Фр.[анцузской] рев.[олюции][94], мог безнаказанно побить буржуя — если он не принадлежал к чиновничьему сословию, хотя бы чин его был только XIV класса («не бей меня по морде» — «начальники почтовых станций пользуются правами чиновников XIV класса, Во ограждение от побоев»: это б.[ыло] напечатано и висело на стене в моем бытии на каждой почтовой станции).
И так — в тысяче вещей. Кончая курс в университете — становился личным дворянином — и IX класса — и т. д., не говоря уже о почете, кот.[орый] они разделяли наравне с духовным лицом (из кот[оро]-го и вышла в старину интеллигенция).
Словом, интеллигенция представляет определённое сословие и, как таковое, имеет свою сословную идеологию. К ней я сейчас перейду.
Что они яро враждуют между собою? — Да. — Но то же делают лица духовного сословия. Церкви разделяют людей более даже, чем классовые (экономические) перегородки. А м.[ежду] т.[ем] между духовным лицами всех наций и всех классов есть общие сословные признаки: Они — руководители души, посредники между божеством и людьми, носители «благодати».
По отношению к «светским», от царя до пролетария, духовное сословие занимает определенное положение.
То же и с интеллигенцией — кот.[орая] есть дитя, отпрыск духовенства (прежде — знахарь и поэт, ученый и шаман были одно и то же лицо; монастырь — и университет).
Что интелл.[игенты] между собою зло грызутся? То же бывает и между разных сект. То же делают и работодатели, то же делают и рабочие.
Рознь — не признак. Нужно искать — есть ли что общего, несмотря на рознь.
Это общее есть, и оно — желание руководить, убеждение, что они призваны руководить, уверенность, что то, чем они владеют, — наука — представляет талисман, дающий им превосходство над теми, кто им не обладает.
99/100 интеллигенции никогда даже критически не заглянула в суть того, что представляет наука университетская. Наука, как разум вообще, конечно, восторжествует над ложными учениями, т. к. ее основное начало — торжество знания над верою. Но — пока это случится, а громаднейшее большинство интеллигентов нередко называет наукою — ту массу лжеучений, проникнутых сословною и религиозною ложью, кот.[орые] составляют университетскую науку.
Давно ли эта наука учила, что «несть власти, аще не от Бога», что вообще «бедность — удел человечества», что законодатель обладает гениальнейшим (или божеств.[енным]) наитием, что человек не есть продукт эволюции, что община — плод гражданского права и т. д. и т. д. и т. д…
Так вот, приобрет.[ший] эти знания, плодом бессонных ночей и недоедания, интеллигент считает себя обладателем чего-то такого, чего не знают простые смертные, и вследствие этого считает себя вправе руководить массами. Он знает страшные слова (помните Островского: «Да-с сударыня, есть страшные слова: Ме-таллл! Металлл звенящий. Глагол времени — металла звон!» — «Ой, батюшка, не говори ты страшных слов на ночь!»)[95]: экономический материализм. — «Логика истории!» — на ночь глядя, даже страшно все вспоминать — и, и… этих создал марксизм!
Вы знаете, каким уважением среди еврейской бедноты пользуется хасид, изучающий непонятный талмуд.
Сколько таких хасидов среди нас, интеллигентов, особенно в Соц.[иал] Дем.[ократии]!
Вы скажете: «А автор Бога и Государства»[96].
Да, но une hirondelle ne fait pas ouvre le printemps[97].
Ну уж бывали обиды. С каким презрением один русский инт[еллиген]т спросил меня: — «Неужели вы в самом деле думаете что Бакунин обладал широкими философскими и научными знаниями?» Надо послушать, с каким презрением студент, прочитавший едва дюжину книг, говорит о «ненаучности» всякого интеллигента, осмелившегося бунтовать против унив.[ерситетской] науки! Напр.[имер], против материалиста Бюхнера[98], физиолога Льюиса[99] и всех вообще материалистов. А анархисты! Бывали случаи, русские интеллигенты говорили: — «И охота П.[етру] Ал.[ексееви]-чу идти в партию, где 2 идиота и 3 шпиона!» Да что — послушайте отзыв университетской науки о Прудоне[100] или об «утопических» социалистах до Маркса.
— «Ты пойми, — говорил мне Степняк[101], — что раз кто прочел Маркса, он на всю жизнь капитал приобрел!» Тот же университетский диплом. Еще — вспомните и сто бедных ласточек, прилетевших к нам в Брайтон прошлою раннею весною, не составили весны. Замерзли, бедняжки.
— Так и горсточка интеллигентов-анархистов. Ее отрицают — десятки, сотни, тысячи интеллигентов. Мы для них — «Недоучки!»
Вообще, всякое деление людей на классы, сословия, расы, подрасы, а животных на виды и разновидности, — немыслимы, если не иметь в виду, что одни покрывают другие[102].
Надо брать отличит.[ельные] черты максимальной точки кривой. И тут, конечно, у интеллигенции явятся отличительные черты сословия.
Вера в университетскую науку и в «науку», подходящую к ней по форме выражения.
Уверенность, что они, интеллигенты, представляют соль земли, залог прогресса (что и было правдой для меньшинства бунтарей из них — напр.[имер] антирелигиозных отрицателей).
Уверенность, что только государство (правящее через них) может дать прогресс «темной массе», «быдлу» и тому подобным игривым словечкам, служащим для обозначения 999 999/1 000 000 человечества.
— Совершенно верно, что интеллигент сплошь да рядом получает зараб.[отную] плату, меньшую чем махровый рабочий. Но каждый интеллигент, начав с 150 и 100 фр.[анков] в месяц, живет в виду подняться, т. е. перейти в ряды прямо-таки живущих трудом рабочего.


Мы слишком привыкли, все, рассматривать явления как нечто постоянное (в их статической форме, а не в динамической).
М.[ежду] т.[ем] имеется эта невозможность подняться — невозможность выползти из рудника и из 20-ти шиллингов в неделю и (составляет главную отличительную черту наёмного труда. Потребности растут с возрастом, а заработная плата та же).
В экономич.[еском] отношении в этом главное отличие интеллигента от рабочего, а не в количестве платы, по отношению к которой интеллигент и рабочий нередко равны.






[1] В последнее время в Германии растет объемистая литература исследований, посвященных этому вопросу, раньше оставленному в большом пренебрежении. В качестве руководящих источников можно указать следующие труды: Keller'а «Еіn Apostel der Wiedertäufer» и «Geschichte der Wiedertäufer»; Cornelius'a, «Geschichte des münsterischen Aufruhrs» и Janssen'a «Geschichte des deutscheh Volkes». Первой попыткой ознакомить английских читателей с результатами обширных изысканий, сделанных в этом направлении в Германии, является прекрасная небольшая работа Richard Heath «Anabaptism from its Rise at Zwickau to its Fall at Münster 1521–1536» («Baptist Manuals». Т. I. London, 1895), в которой хорошо указаны главные черты движения, а также даны полные библиографические указания. См. также К. Каутского, «Коммунизм в Средней Европе во время реформации».

[2] Немногие из наших современников ясно представляют себе как размеры этого движения, так и способы его подавления. Но люди, писавшие немедленно после великой крестьянской войны, определяли число крестьян, умерщвленных после их поражения в Германии, от ста до ста пятидесяти тысяч душ. См. Zimmermann «Allgemeine Geschichte des grossen Bauernkrieges» (имеется русский перевод). О том, как подавили движение в Нидерландах, истреблением десятков тысяч перекрещенцев, см. Richard Heath'a «Anabaptism» и упоминаемых им историков.

[3] «Chacun s'en est accoinmodé selon sa bienséance… on les apartagés… pour dépouiller les communes, on s'est servi de dettes simulées». (Эдикт Людовика XIV 1667 года, цитируется различными авторами. За восемь лет перед тем, общины были взяты под присмотр государства).

[4] «В огромных имениях помещиков, даже когда они имеют миллионные доходы, вы наверняка найдете землю необработанной», — писал Артур Ионг (Arthur Young). — «Одна четвертая часть земли лишена обработки»; «в течение последних ста лет земля пришла в дикое состояние»; «ранее цветущая Солонь превратилась теперь в большое болото» и т. д. (Theron de Montauge, цит. у Taine.  Origines de la France Contemporaine. T. 1. P. 441).

[5] Babeau A.  Le Village sous l'Ancien régime. Ed. 3, Paris, 1892.

[6] В восточной Франции этот закон, в той его же части, которая касалась возврата общинных земель, лишь подтвердил то, что уже было сделано самими крестьянами, а в других частях Франции он, большею частью, остался мертвой буквой.

[7] Вслед за торжеством буржуазной реакции, после падения якобинцев и победы жирондистов, общинные земли были объявлены (24 августа 1794 г.) государственным имуществом и, вместе с землями, конфискованными у дворянства, назначены на продажу и расхищены «черными шайками» (bandes noires) мелкой буржуазии. Правда, этому расхищению был положен конец в следующем году (закон 2 Прериаля V года Республики) и предшествовавший закон отменен, но в это время деревенские общины были просто уничтожены, и взамен их введены кантональные, т. е. волостные, советы. Лишь семь лет спустя (9 Прериаля XII года Республики), т. е. в 1801 году, были восстановлены деревенские общины, но у них отняли все права и в 36 000 французских общин старшины и синдики были назначаемы правительством! Эта система поддерживалась вплоть до революции 1830 года, когда, согласно закону 1787 года, были введены выборные общинные советы. Что же касается общинных земель, то они были снова, в 1813 году, захвачены государством, расхищены, и лишь часть их была возвращена общинам в 1816 году. См. классическое собрание французских законов: Dalloz, «Répertoire de Jurisprudence»; а также работы Doniol, Bonnemère, Babeau и мн. других.

[8] Писано было в 1902 году. С тех пор ничего не изменилось.

[9] Эта процедура кажется настолько нелепой, что ей трудно было бы поверить, если бы вполне авторитетный писатель г. Трикош, в ученом «Journal des Economistes», издаваемом Молинари (1893, Avril. С. 94), не перечислил сполна все 52 документа и не привел еще несколько подобных примеров.

[10] Ochenkowski , Dr. England's wirthschaftliche Entwickelung im Ausgange des Mittelalters. Iena, 1897. S. 35, seq., где обсуждается весь этот вопрос с полным знанием текстов.

[11] Nasse  Ueber die mittelalterliche Feldgemeinschaft und die Einhegungen des XVI Jahrhunderts in England. Bonn, 1869. S. 4, 5; Vinogradov.  Villainage in England. Oxford, 1892.

[12] Seebohm F.  The English Village Community. Ed. 3. 1884. P. 13–15.

[13] «Рассмотрение деталей Акта об ограждении (Enclosure Act) обнаруживает, что вышеописанная система (общинного владения) была той системой, устранение которой являлось задачей этого акта» (Seebohm, l.c. S. 13). И далее; «эти акты составлялись вообще в одной и той же форме, начиная с заявления, что открытые и общие поля (делянки в различных полях и пастбища) лежат в различных местах небольшими клочками, отличаясь чересполосностью и неудобством расположения; что различные лица владеют частями этих земель и владеют общими правами на них… и что желательно, чтобы земли были поделены и огорожены, причем каждому владельцу определена была бы известная часть» (S. 14). Указатель Портера заключает 3867 таких актов, из которых наибольшее количество падает на десятилетия 1770–1780 и 1800–1820, так же как и во Франции. См. Приложение 1.

[14] Акты об ограждении — поразительный пример того самоволия земельной аристократии, которое, под покровительством парламента, удерживалось в Англии до конца девятнадцатого века, и продолжает держаться еще до сих пор. В силу этого Акта, если наследник бывших феодалов (или тот, кто купил у них права) загораживал вольные общинные земли изгородью — в несколько десятков верст — то они становились его собственностью , в силу той фикции, поддерживаемой английскими законниками и профессорами, что в территории, на которую прежде распространялась судебная власть феодального лорда, все земли принадлежали ему, — фикция, вполне разрушенная Нассэ и Виноградовым, но тем не менее, признаваемая английскими законодателями. Общине представлялось в таком случае доказывать в суде, что огражденные земли были ее собственностью , чего община почти никогда не могла доказать, во-1) потому, что у нее на то не было никаких документов, так как документы писались только на личную собственность (известно, что и в России крестьяне получали форменные документы на общинную землю только после 1861 года); а во-2), потому, что всякое дело в английских судах, если только оно переносится в высшие инстанции, обходится сказочно дорого, т. е. стоит многих сотен тысяч рублей. Между тем, в силу «Акта об ограждении», парламент выдал более 4000 отдельных документов, утверждавших право личной собственности и на обширнейшие общинные земли, в пользу родовых лендлордов, или позднейших приобретателей, скупавших родовые имения. И такие акты парламент продолжает выдавать по сию пору.

[15] В Швейцарии можно наблюдать некоторые общины, разоренные войнами и вынужденные продать часть своих земель, а теперь снова стремящиеся купить их.

[16] Buchenberger A.  Agrarwesen und Agrarpolitik // Wagner A. Handbuch der politischen Oekonomie. 1892. Bd. I. S. 280? seq.

[17] Теперь, с изобретением американского трактора, общинная пахота, несомненно, широко разовьется. Война, побудившая англичан позаботиться о собственной обработке своих полей, дала толчок в этом направлении, и летом 1917 года в Англии работало уже 1 600 тракторов.

[18] Gomme G. L. The Village Community, with Special reference to its Origin and Forms of Survival in Great Britain // Contemporary Science Series. London, 1890. P. 141–143; также его «Primitive Folkmoots» (London, 1880. P. 98, etc.). См. Приложение 1.

[19] «Почти во всех частях страны, в особенности же в средних и восточных графствах, но также и на западе — как напр., Уильтшайре, на юге (в Сэррэй), на севере (в Йоркшайре), имеются обширные, открытые и общие поля. Из 316 приходов Нортгамптоншайра 89 находятся в этом положении; более ста в Оксфордском графстве; около 50 000 акров в Уорикском (Warwickshire); в половине Беркшайршского графства; более половины Уилтшайрского; в Гентингтоншайрском, из всей площади в 240 000 акров, 130 000 акров находились под общинными лугами, выгонами и полями» (Marshall, цит. у: Maine Н. , Village Communities in the East and West. New York, 1876. P. 88, 89). Маршалл был земельный агент, который объезжал Англию и составлял для лендлордов описания того, что можно было бы извлечь из каких-то общинных земель, если их огородить и объявить своими. Его книга вышла в 1804 году, под заглавием: Elementary and Practical Treatise on Landed Property.

[20] Пересмотревши значительное количество произведений, касающихся английской деревенской жизни, я часто находил в них превосходные описания деревенского пейзажа и т. п., но почти никогда не встречал описаний повседневной жизни и обычаев рабочего населения.

[21] В этой же статье указаны еще следующие книги об общинном землепользовании в Англии: С. L. Elton'a Т. Е. 1 sec 1868 года, Т. Е. Scrutton'a, 1887 г. и g. Shaw-Lefevre'a 1894 года.

[22] Нельзя не удивляться тому, что эти труды, иногда истинно замечательные, до сих пор нашли так мало отклика в русской литературе.

[23] Писатели-государственники не любят признавать, что Швейцария представляет федерацию 22-х республик , и предпочитают называть их «кантонами». На деле же Женева, Вадт, Берн, Цюрих и т. д. и даже маленький Аппенцль — независимые республики, находящиеся между собой в федеральном союзе , и все их официальные документы выходят с заголовком: «Республика такая-то: Женевская, Бернская, Grisons» и т. д.

[24] В Швейцарии крестьяне равнинных ее частей также подпали под власть господ, и значительная часть их земельных имуществ была захвачена господами в XVI и XVII столетиях (ср., например, Miaskowski А. В Schmoller's «Forschungen» (1879. Vol. II. P. 12 и след.). Но крестьянская война в Швейцарии не закончилась таким полным поражением крестьян, как это было в других странах, и ими была удержана значительная доля общинных прав и земель. Самоуправление общин фактически является истинным основанием швейцарской свободы. — Федерация общин в республике Швиц, т. е. ее «Ober-Allmig», включает 18 приходов и более 30-ти деревень и городков. См. К. Bürkli, «Der Ursprung der Eidgenossenschart aus der Markgenossenschaft», где самое происхождение Швейцарской федерации совершенно правильно выводится из деревенской общины.

[25] Miaskowski в Schmoller's «Forschungen» (1879. Vol. II. P. 15), а также статьи «Domänen» и «Almend» в «Handwörterbuch der Schweizerischen Landwirthschaft», д-ра Reichesberg'a (Bern, 1903).

[26] См. по этому вопросу ряд работ, изложенных в одной из тех превосходных и возбуждающих внимание глав, которыми К. Bücher снабдил немецкий перевод Лавелэ «Первобытное владение». См. также: Meitzen.  Das agrar- und Forst-Wesen, die Allemenden und die Landgemeinden der Deutschen Schweiz // Jahrbuch für Staatswissenschaft. 1880. IѴ (анализ работ Мясковского); O'Brien.  Notes in a Swiss village // Macmillan's Magazine. Oct. 1885 и мн. др.

[27] Сюда же принадлежат свадебные подарки, которые часто бывают существенной помощью для молодых хозяйств, и, очевидно, составляют пережиток общинных обычаев; они широко распространены также в Англии.

[28] Общины владеют почти 2 000 000 десятин леса, из 10 500 000 десятин во всей территории, и около 3 000 000 десятин естественных лугов, из 4 600 000 дес. во всей Франции. Остальные 810 000 десятин находится под полями, садами и т. д.

[29] На Кавказе у грузин имеется еще лучший обычай. Так как хорошая еда добровольным помощникам обходится дорого, и бедняку негде ее взять, то соседи, приходя на «помочь», приносят с собой и овцу для пира после работы.

[30] Alfred Baudrillart, в Baudrillart Н.  Les Populations rurales de la France. Paris, 1893 (3-я серия. С. 479).

[31] В «Journal des Economistes», (август 1892, май и август 1893) было сообщено о результатах анализа в земледельческих лабораториях Гента и Парижа. Оказывается, что размеры подделки просто невероятны, как и всякого рода проделки и ухищрения «честных торговцев». Среди семян некоторых трав было 32 % песка, окрашенного таким образом, что даже опытный глаз мог быть введен в заблуждение; в других образчиках было лишь от 52 до 22 процентов чистых семян; остальные были семена сорных трав. Семена вики содержали 11 % ядовитой травы (nielle); мука для выкормки скота содержала 36 % серных солей, и т. д. без конца.

[32] A. Baudrillart, l.с. (стр. 309). Первоначально один владелец брал на себя доставку воды, а несколько других соглашались пользоваться ею. «Особенно характерно для таких организаций, — замечает A. Baudrillart, — отсутствие каких-либо письменных договоров. Все соглашения происходят на словах. Но тем не менее неизвестно ни одного случая недоразумений, возникших между договаривающимися сторонами».

[33] A. Baudrillart, l.c. С. 300, 341 etc. Председатель Сен-Жиронэзского синдиката (в Арьеже), М. Terssac, писал моему приятелю следующее: «Для тулузской выставки наша ассоциация сгруппировала владельцев скота, который, как мы думали, стоило выставлять. Общество взяло на себя половину издержек по доставке скота, падавших на каждого экспонента; четверть выплачивалась самим экспонентом, а остальную четверть расходов уплачивали те владельцы, скот которых получил премию. В результате, в этой выставке приняли участие многие крестьяне, которые при других условиях никогда бы этого не сделали. Получившие наивысшие награды (350 фр.) израсходовали около 10 процентов этих наград, а не получившие никакой награды затратили всего по 6–7 франков на человека».

[34] В Вюртемберге из 1910 общин, 1629 владеют общинной собственностью. В 1863 году этим общинам принадлежало более 400 000 десятин земли. В Бадене, из 1582 общин 1256 владеют общинной землей; в 1884–1888 г. у них было 49 000 дес. полей под общинной культурой и 273 000 дес. леса, т. е. 46 процентов всей площади лесов. В Саксонии 39 процентов всей земельной площади находится в общинном владении (Schmoller.  Jahrbuch. 1886. S. 359). В Гогенцоллерне почти две трети всей луговой земли, а в Гогенцоллерне-Гехингене 41 % всей земельной собственности находится во владении деревенских общин. (Buchenberger.  Agrarwesen und Agrarpolitik. Bd. I. S. 300).

[35] См. K. Bücher, который в специальной главе, прибавленной к немецкому переводу работы Лавелэ о первобытном владении, собрал все указания, относящиеся к деревенской общине в Германии.

[36] Bücher К. , ibid. S. 89, 90.

[37] Об этом законодательстве и о многочисленных препятствиях, поставленных на пути союзов, в форме всякого рода канцелярщины и чиновничьего вмешательства, см.: Buchenberger.  Agrarwesen und Agrarpolitik. Bd. II. S. 342–363, 506, primec.

[38] Buchenberger , l.c., Bd. II. S. 510. Генеральный союз земледельческой кооперации представляет собой 1679 обществ. В Силезии площадь в 12 000 десятин была недавно осушена 73 союзами; 182 000 десятин осушено в Пруссии — 516 союзами; в Баварии имеется 1715 союзов для целей осушки и орошения.

[39] Для Балканского полуострова см.: Laveleye.  Propriété Primitive.

[40] Факты, касающиеся деревенской общины, заключенные почти в сотни томов (из общего числа 450 томов) этих исследований, были классифицированы и изложены в превосходной работе В. В., «Крестьянская община», Петербург, 1892, помещенной в: «Итоги экономического исследования России по данным земской статистики», том II). Помимо ее теоретического значения, эта статья содержит богатый свод данных, относящихся к этому вопросу. Вышеуказанные переписи породили обширнейшую литературу, в которой вопрос о современной деревенской общине впервые вышел из области общих заключений и был поставлен на твердую почву достоверных и в достаточной степени подробных фактов.

[41] Выкуп должен был быть выплачиваем ежегодными взносами в течение сорока девяти лет. С течением времени, когда большая часть выкупа была уплачена, делалось все легче уплатить остальную долю, а так как каждый надел позволено было выкупить лично, то этим воспользовались купцы, скупавшие землю за пол-цены у разорившихся крестьян. Впоследствии был издан закон, воспрещавший подобные покупки, но потом он был отменен, и решительные меры были приняты, при Столыпине, чтобы окончательно искоренить общину.

[42] В. В. в своей «Крестьянской общине» сгруппировал факты, относящиеся к этому движению.

[43] В некоторых случаях они приступили к делу с чрезвычайной осторожностью. В одной деревне они начали с передачи всех лугов в общинное владение и только незначительная доля пахотных полей (около двух десятин на душу) была сделана общинною; остальная же пахотная земля продолжала быть в частном владении. Позднее, в 1862–1864 гг., система эта была расширена, но лишь в 1884 г. все земли перешли в общинное владение (В. В. Крестьянская община. С. 1–14).

[44] О деревенской общине у меннонитов см. А. Клауса, «Наши колонии» (Петербург, 1869). — Когда, в 1897 году, я посетил наших меннонитов, переселившихся при введении воинской повинности в России, в Канаду, я нашел, что эти поселения, представлявшие богатейшую часть провинции Манитобы, жили селами русского типа и сохранили вполне общинное землевладение.

[45] Подобные общинные запашки, насколько известно, существуют, из 195-ти деревень, Острогожского уезда, в 159-ти. Из 188-ми деревень Славяносербского уезда — в 150-ти, в 107-ми деревенских общинах Александровского уезда, в 93-х Николаевского и 35-ти Елисаветградского уездов. В одной немецкой колонии общественная запашка производится для уплаты общинного долга, причем работают все, хотя долг был сделан только 94-мя домохозяевами из 115-ти.

[46] Перечисление подобных работ, делаемых сообща, и отмеченных земскими статистиками, см. в работе В. В. «Крестьянская община» (С. 459–600).

[47] В Московской губернии опыт обыкновенно производился на поле, которое сохранялось для вышеупомянутой общинной культуры.

[48] Несколько примеров таких и подобных улучшений были приведены в «Правит. вестнике» (1894, № 256–258). Союзы между «безлошадными» начинают встречаться также в южной России. Другим чрезвычайно интересным фактом является внезапное развитие в юго-западной Сибири чрезвычайно многочисленных молочных коопераций для выделки масла; сотни таких коопераций возникли в Тобольской и Томской губерниях, причем сначала не могли определить, кто был инициатором этого движения. Инициатива принадлежала, повидимому, датским кооператорам, которые обыкновенно вывозили собственное масло высшего качества, а для домашнего потребления покупали себе сибирское масло низшего сорта. После нескольких лет торговых сношений они ввели молочные кооперативы в Сибири. Теперь, благодаря их усилиям, из этих предприятий выросла крупная отрасль производства, достигшего перед войной 5 500 000 пудов, из которых 5 000 000 шло на вывоз: отчасти в Европейскую Россию, а остальное (4 300 000 пуд.) — за границу.

[49] Smith Т.  English Guilds. London, 1870, Intr. P. XLIII.

[50] Акт Эдуарда VI (первый акт его царствования) приказывал передать короне «все содружества, братства и гильдии, находящиеся в пределах Англии, Уэльса и др. владений короля; а также все поместья, земли, аренды и другие наследия, принадлежащие им или одному из них». («English Guilds», Intr. P. XLIII). См. также: Ochenkowski.  Englands wirtschaftliche Entwickelung im Ausgange des Mittelalters. Jena, 1879, Ch. II–V.

[51] См.: Sidney и Beatrice Webb.  History of Trade-Unionism. London, 1894. P. 21–38.

[52] См. в работе Sidney Webb об союзах того времени. Предполагают, что Лондонские ремесленники лучше всего были организованы в 1810–1820 годах.

[53] Национальная ассоциация для защиты труда включала в свою организацию около 150 отдельных союзов, делавших крупные взносы, и насчитывала в общем около 100 000 членов. Союзы строительных рабочих и углекопов также были крупными организациями (Webb, l.c. P. 107).

[54] Я руковожусь в этом отношении работой Webb, изобилующей документами, хотя должен сказать, что знатоки английского рабочего движения не все ее выводы признают верными.

[55] С сороковых годов прошлого столетия, в отношениях более состоятельных классов к рабочим союзам произошли, конечно, крупные перемены. Однако же, не далее как в шестидесятых годах наниматели усиленно и дружно пытались сокрушить союзы, лишая работы население чуть ли не целых округов. Вплоть до 1869 года простое соглашение на стачку и объявление о стачке путем афиш, не говоря уже о «снимании рабочих», не приставших к стачке, очень часто наказывались, как «устрашение мирного населения». Закон «О хозяевах и их слугах» был отменен только в 1875 году, когда мирное отговаривания рабочих, идущих на работу во время объявленной стачки, перестало наказываться, как преступление, а «насилие и устрашение» во время стачек отошло в ведение общих законов.
Впрочем, во время большой стачки доковых рабочих в 1887 году, деньги, пожертвованные на поддержание стачки, пришлось тратить на защиту права «пикетирования» (отговаривания от работы). Наконец, преследования 1900–1910 годов, начатые консервативным правительством, царившим в Англии десять лет, грозят обратить в ничто все завоеванные права, так как суды стали приговаривать целые рабочие союзы к уплате из их касс убытков (иногда миллионных), понесенных хозяевами во время стачек.

[56] В Англии, еженедельный взнос в 6 пенсов (24 копейки), при заработной плате в 18 шиллингов (8 руб. 30 коп. в неделю), или взнос одного шиллинга (48 коп.), при заработке в 25 шиллингов (11 руб. 60 коп.) в неделю, значит гораздо более, чем расход в 90 рублей при годовом доходе в 3000 руб.; рабочему приходится для подобного взноса обрезывать питанье семьи, а при забастовке в товарищеском юнионе взнос приходится удваивать. Хорошее, образное описание жизни тред-юниониста, данное одним заводским рабочим и помещенное в упомянутой уже книге гг. Веббов (С. 431 и след.) дает прекрасное понятие о том, сколько работы требуется от члена английского рабочего союза.

[57] См., напр., прения в австрийском рейхстаге о стачке в Фалькенау (в Австрии), 10 мая 1894 года; во время этих прений факты подобного рода были признаны, как министерством, так собственником копей. См. также английскую прессу того времени.

[58] Сообщения о многих подобных фактах можно найти в «Daily Chronicle» и отчасти в «Daily News» за октябрь и ноябрь 1894 года.

[59] Годовой расход 31 473 производительных и потребительных ассоциаций на среднем Рейне был показан в 1890 году в 18 437 500 фунтов (около 180 000 000 рублей); из них 3 675 000 ф. ст. (около 35 000 000 руб.) были выданы в течение года в ссуду. С тех пор все эти цифры удвоились или утроились.

[60] British Consular Report. Apr. 1889.

[61] Капитальное исследование по этому вопросу было напечатано г. Егизаровым в «Записках Кавказского географич. общества» (Тифлис, 1891. Т. VI, 2).

[62] Побег из французской «центральной» тюрьмы чрезвычайно затруднителен; но несмотря на это, в 1884 или в 1885 году одному арестанту удалось убежать из одной из французских центральных тюрем. Ему даже удалось скрываться в течение целого дня, несмотря на поднятую тревогу и на устроенную на него облаву. Утром следующего дня он скрывался в канаве, поблизости одной небольшой деревушки. Может быть, он рассчитывал стащить какие-нибудь съестные припасы и одежду, чтобы переменить арестантский костюм. Но в то время, как он лежал в канаве, он видел, как из одного дома вышел молодой мужчина, провожаемый его женою, и ушел, должно быть, на работу. Вскоре после этого в доме вспыхнул пожар. Та же женщина выбежала из горевшего дома, и он слышал ее отчаянные вопли о помощи ребенку, находившемуся в верхнем этаже горевшего дома. Но никто не откликнулся на эти вопли. Тогда беглый арестант выскочил из своего убежища, вбежал в горевший дом, и, с опаленным лицом и горевшею на нем одеждою, вынес ребенка из огня и передал его матери. Конечно, его сейчас же арестовал деревенский жандарм, не преминувши появиться при этой оказии и отправивший его обратно в тюрьму. — Об этом факте сообщили во всех французских газетах, но ни одна из них не подняла агитации об освобождении героя-арестанта. Если бы он защитил тюремного надзирателя от нападения товарища по тюрьме, его, конечно, немедленно провозгласили бы героем. Но его поступок был актом простого человеколюбия, он не мог послужить к прославлению государственного идеала; сам арестант не объяснял его божественною благодатью, ниспосланною свыше, и этого было достаточно, чтобы об нем забыли. Впрочем, может быть, ему прибавили еще полгода или год тюрьмы, за «похищение казенного имущества», т. е. арестантской одежды, в которой он бежал. Сам побег, во Франции, не считается преступлением, но унести на себе казенную куртку составляет «похищение».

[63] Женский медицинский институт (давший России большую часть ее первых 700 женщин-врачей), четыре учреждения, именуемых высшими женскими курсами, в которых было около 1000 студенток в 1887 году, когда они были закрыты (открыты снова в 1895 г.) и высшая коммерческая школа для женщин были всецело результатом работы таких частных обществ. Этим же обществам мы обязаны высоким уровнем, которого достигли женские гимназии со времени их основания в шестидесятых годах. Около ста гимназий, рассеянных по всей империи и насчитывающих около 70 000 учениц, соответствуют «высшим школам» для девушек в Англии, с тою лишь разницей, что все учителя в русских гимназиях должны обладать университетским образованием, чего нет в Англии.

[64] Германский союз для распространения полезных знаний (Verein für Verbreitung gemeinnutzhlicher Kenntnisse), хотя и насчитывает всего лишь 5 500 членов, но уже в первые же годы после открытия (1895 г.) открыл более 1 000 публичных и школьных библиотек, организовал тысячи лекций и издал массу полезных книг.

[65] Очень немногие социологи обращали внимание на это явление. Одним из них был Иеринг (Dr. Ihering), и его работа об этом предмете очень поучительна. Когда этот великий немецкий юрист приступил к своей философской работе «Der Zweck im Rechte» («Цель в праве»), он намеревался разобрать «активные силы, вызывающие и поддерживающие прогресс общества», и, таким образом, дать «теорию общительного человека». Прежде всего он рассмотрел влияние эгоистических сил, включая современную систему заработной платы и принуждения, во всем разнообразии наших политических и социальных законов. И, согласно тщательно разработанному плану своего труда, он намеревался отвести последнюю главу этическим силам — чувству долга и взаимной любви — способствующим той же цели. Но когда он стал обсуждать общественное значение этих двух деятельных сил, он был вынужден, вместо одной главы, посвятить им целый второй том, по объему вдвое больше первого; при этом он успел рассмотреть только личные  факторы, которым мы посвящаем на следующих страницах всего несколько строк. — L. Dargun положил ту же самую идею в основание своей работы «Egoismus und Altruismus in der Nationalökonomie» (Leipzig, 1885), добавив несколько новых фактов — «Liebe» Бюхнера и перефразировки этой книги, появившиеся в Англии и Америке без означения их источника, касаются того же самого предмета.

[66] Light and Shadows in the Life of an Artisan / by Joseph Guttridge. Coventry, 1893.

[67] Богатые люди часто не могут понять, каким образом бедняки могут помогать друг другу, так как богатые люди не могут себе представить, от какого ничтожного количества пищи или денег часто зависит самое существование бедняка. Лорд Шафтсбэри вполне понимал эту ужасающую истину, когда основал свой «Фонд цветочниц и продавщиц кресона» (для салата). Из этого фонда выдавались ссуды, размером в один и изредка даже в два фунта стерл. (10 и иногда 20 рублей), чтобы доставить девушке, впавшей в нищету с наступлением зимы, возможность купить себе корзину и несколько цветов и начать торговлю цветами. Ссуды выдавались девушкам, у которых, писал Шафтсбэри, «не было сикспэнса (25 к.) за душой», и тем не менее они всегда находили поручителей за себя среди бедняков. «Из всех движений, в которых мне приходилось принимать участие, — писал он дальше, — я смотрю на это движение для оказания помощи цветочницам и продавщицам кресона, как на самое успешное… Оно началось в 1872 году, и мы выдали от 800 до 1000 ссуд, причем за все это время не потеряли даже и 50 фунтов стерл.; потеряли мы сущие пустяки, да и то по таким извинительным причинам, как смерть или болезнь, но никогда не вследствие обмана». (The Life and Work of the Seventh Earl of Shaftesbury/ By Edwin Hodder. London, 1885–1886. Vol. III. P. 322,). О некоторых подобных фактах см. в Ch. Booth's «Life and Labour in London». Vol. I; в Miss Beatrice Potter's «Pages from a Work Girl's Diary» («Nineteenth Century», Sep. 1888. P. 310); и т. д.

[68] Plimsoll S.  Our Seamen. London, 1870. P. 110 (дешевое издание).

[69] Plimsoll S.  Our Seamen. P. 110. К этому Плимсоль прибавляет: «Я не желаю унижать богатых, но думаю, что имеются достаточные основания сомневаться в полном развитии подобных же качеств у них; ибо хотя немногие из них не знакомы с требованиями, исходящими, — правильно или неправильно, это другой вопрос, — от бедных родственников, но все-таки альтруистические качества богачей не подвергаются постоянному упражнению. Кажется, что богатство во многих случаях действует развращающе: симпатии обладателей богатства не то что суживаются, а приобретают, так сказать, классовую окраску: ложатся слоями . Они сохраняются лишь для страданий их собственного класса, а также чтобы скорбеть о людях занимающих высшее положение. Богатые редко обращают внимание на нижние слои и скорее склонны восхищаться храбрым поступком, чем теми повседневными проявлениями мужества и добросердечия, которыми характеризуется жизнь английского рабочего», — и рабочих всего мира, прибавлю я.

[70] Life of the Seventh Earl of Shaftesbury / By Edwin Hodder. Vol. I. P. 137–138.

[71] Два известных германских юриста.

[72] См.: Marriage Customs in many Lands / By H. N. Hutchinson. London, 1897.

[73] Многие новые интересные формы переживаний собраны у Wilhelm Rudeck, «Geschichte der öffentlichen Sittlichkeit in Deutschland». Обзор их был сделан Дюркгеймом в «Annuaire Sociologique» (II, 312).

[74] «А Servio Tullio populus romanus relatus in censum digestus in classes, curiis atque collegiis distribytus». (Martin-Saint-Léon E.  Histoire des corporations de métiers depuis leurs origines jusqu'à leur suppression en 1791. Paris, 1897).

[75] Римская sodalitia, насколько мы можем судить (см. того же автора С. 9) соответствовала кабильским çofs.

[76] Поразительно, с какой ясностью эта же идея выражена в известном месте у Плутарха, относящемся к законодательству Нумы о трудовых коллегиях. «И таким путем, — писал Плутарх, — он был первым, кто изгнал из города тот дух, который вел людей к таким заявлениям: „Я сабинянин“, или „Я римлянин“, или „Я подданный Тация“, или „Я подданный Ромула“». Другими словами, коллегиею уничтожалась мысль о различном происхождении .

[77] Работа Г. Шурца (Н. Schurtz), посвященная «возрастным классам» и тайным союзам во время ранних (варварских) стадий цивилизации («Altersklassen und Männerverbände: eine Darstellung der Grundformen der Gesellschaft», Berlin, 1902), которая дошла до меня в то время, когда я уже читал корректуры настоящей книги, заключает в себе значительное количество фактов, подтверждающих вышеприведенную гипотезу о происхождении гильдий. Искусство постройки большого общинного дома, так, чтобы не обидеть при этом духов срубленных деревьев, искусство такой ковки металлов, которая примирительно действовала бы на враждебных духов, охраняющих металлы; секреты охоты, а также секреты церемоний и маскированных танцев, содействующих успеху охоты; искусство обучения мальчиков начаткам ремесел и искусств; тайные способы успешной борьбы с колдовством врагов и, следовательно, искусство войны; искусство выделки лодок, сетей для рыбной ловли, капканов для животных и ловушек для птиц, с нужными заговорами, и, наконец, искусство женщин в деле прядения и окрашивания, — все это в древние времена были «искусства», требовавшие тайны для их успешного выполнения. (В Англии «ремесло» и «колдовство» по сию пору означаются одним и тем же словом: craft — колдовство и ремесло.) Вследствие этого они передавались с древнейших времен в тайных обществах или «мистериях» одним тем, кто соглашался подвергнуться трудному, а иногда и мучительному вступительному обряду. Г. Шурц показал, как жизнь дикарей вся пронизана тайными обществами и «клубами» (воинов, охотников), которые имеют столь же древнее происхождение, как и брачные классы в родах, и заключают в себе уже все зачатки будущей гильдии, т. е. тайну, независимость от семьи, а иногда и от рода, общее поклонение специальным богам, совместные пиры и самосуд в пределах общества и братства. Кузница, а также и дом, в котором хранятся лодки, обыкновенно являются отделениями «мужских» клубов; а «длинные дома», или «палаверы», всегда строятся специальными искусниками, знающими, как умилостивить духи срубленных деревьев. На подобные же таинства есть немало указаний в изданиях «Геологической Съемки Соединенных Штатов», посвященных Этнографии и Этнологии.

[78] В Кэмберланде (Уэльс) делянки назывались dalle или dole. Межа называлась rane (рэн). Отсюда run-rig, run-dale.

[79] Напомню мимоходом, что в Канаде и Соед. Штатах четыре фермера, сидящие рядом на квадратной миле, часто складываются, чтобы сообща купить вяжущую «жатку» и другие сельско-хозяйские машины.

[80] Кроме выгона, или вовсе никаких? Желательно было бы знать.

[81] Гогелиа Георгий Ильич (1878–1924). Происходил из мещан села Озургеты Кутаисской губернии. В 1897 г. эмигрировал во Францию. Окончил агрономическое училище в Лозанне, учился на химическом факультете Женевского университета. С 1903 г. стал одним из лидеров российских и грузинских анархистов и анархо-синдикалистов.

[82] Оргеиани К. [Гогелиа Г. И.] Об интеллигенции. Лондон, 1912.

[83] Там же. С. 10.

[84] Там же. С. 4–5.

[85] Там же. С. 19.

[86] Там же. С. 12, 19.

[87] Оргеиани К. [Гогелиа Г. И.] Об интеллигенции. С. 19–21.

[88] Там же. С. 17.

[89] Там же. С. 30.

[90] ГАРФ. Ф. 1129. Оп. І. Ед. хр. 665. Л. 1.

[91] Автор комментариев к документу — Д. И. Рублёв.

[92] Так в данной публикации выделяются подчёркнутые П. А. Кропоткиным слова и фразы.

[93] Classe des nobles — сословие дворян.

[94] Здесь речь идёт о Великой французской революции 1789–1794 гг.

[95] Приведённая П. А. Кропоткиным цитата взята из пьесы А. Н. Островского «Тяжёлые дни».

[96] «Бог и государство» («Dieu et l'Etat») — под этим термином принято называть рукопись М. А. Бакунина на французском языке, которая должна была составить второй выпуск работы «Кнуто-германская империя и социальная революция». В 1882 г. была издана анархистами К. Кафиеро и Э. Реклю. Публикаторы озаглавили это издание «Бог и государство» (См.: Бакунин И. А. Философия. Социология. Политика. М., 1989. С. 576). При переизданиях этот труд иногда включают в состав «Кнуто-германской империи и социальной революции» под названием её второго выпуска, как и планировал Бакунин (см., например: Бакунин М. А. Анархия и порядок // Бакунин М. А. Сочинения. М., 2000. С. 527–692).

[97] Une hirondelle ne fait pas ouvre le printemps (франц.) — Одна ласточка не делает весны.

[98] Бюхнер Людвиг (1824–1899) — немецкий врач, естествоиспытатель, философ. Один из основоположников философии вульгарного материализма.

[99] Льюис Джордж-Генри (1817–1878) — английский физиолог, философ-позитивист.

[100] Прудон Пьер-Жозеф (1809–1865) — основоположник мютюэлистского направления в анархизме. Считается одним из авторов термина «анархизм».

[101] Кравчинский (псевдоним — Степняк) Сергей Михайлович (1851–1895) — российский революционер народническо-анархистского толка, писатель. С 1872 г. — член революционного кружка «чайковцев», в котором состоял и П. А. Кропоткин.

[102] Далее в рукописи присутствует набросок схемы, графически отображающей принадлежность одновременно к нескольким существующим социальным группам населения. На схеме отмечены такие группы, как «пролетарии», «купцы», «дворяне» и «интеллигенты» (здесь приводится фотокопия фрагмента страницы, включающего данную схему).