СЕРГЕЙ ЖАДАН КРАСНЫЙ ЭЛВИС

"РЕВОЛЮЦИЯ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ, БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!"


СЕРГЕЙ ЖАДАН



КРАСНЫЙ ЭЛВИС



Annotation

 

 

Сергей Жадан один из немногих ухватил нашу эпоху, точно тигра за хвост, увидел смешное в ее печалях и трагичное в ее радостях, описал ее уникальность. «Время двигается у тебя под кожей, — говорит Жадан, — и если у тебя тонкая кожа, ты даже можешь его увидеть».        

Сергей Жадан Часть первая ВЛАДЕЛЕЦ ЛУЧШЕГО КЛУБА ДЛЯ ГЕЕВ БАЛЛАДА О БИЛЛЕ И МОНИКЕ СОРОК ВАГОНОВ УЗБЕКСКИХ НАРКОТИКОВ ОСОБЕННОСТИ КОНТРАБАНДЫ ВНУТРЕННИХ ОРГАНОВ ПУСТЬ СВЯЩЕННИК ДОГОВОРИТ, ВСЕ САМОЕ СМЕШНОЕ ТАМ В КОНЦЕ«МЕТАЛЛИСТ» ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ Часть вторая БЕРЛИН, КОТОРЫЙ МЫ ПОТЕРЯЛИ ДЕСЯТЬ СПОСОБОВ УБИТЬ ДЖОНА ЛЕННОНА БАЛАНЕСКУ-КВАРТЕТ ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ВОДЫ ЕЕ ВАННЫ ЦВЕТНЫЕ ВНУТРЕННОСТИ НАРОДНОГО АВТОМОБИЛЯ ПОРНОВИТОЛЬД, МОИ НОЧНЫЕ КОШМАРЫ АТЛАС АВТОМОБИЛЬНЫХ ДОРОГ УКРАИНЫ Часть третья КРАСНЫЙ ЭЛВИС

  

Сергей Жадан
 

 

 

  Часть первая
 ГИМН ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ МОЛОДЕЖИ
 © Перевод Е. Чуприна
 

 

 

  ВЛАДЕЛЕЦ ЛУЧШЕГО КЛУБА ДЛЯ ГЕЕВ
 

 

 

 Тот, кто переживал настоящее отчаяние, поймет меня наверняка. Однажды утром ты просыпаешься и вдруг понимаешь, что все плохо, все очень плохо. Еще совсем недавно, скажем вчера, ты имел возможность что-то изменить, исправить, пустить вагоны по другим путям, но теперь все — ты остаешься в стороне и больше не влияешь на события, разворачивающиеся вокруг тебя, как простыни. Вот это чувство беспомощности, отрешенности и отверженности человек ощущает, очевидно, перед смертью, если я правильно понимаю концепцию смерти: ты вроде все делал правильно, ты все держал под контролем, почему ж тебя пытаются отключить от перекрученных красных проводов системы, убить, как файл, и вычистить, как подкожную инфекцию? Почему жизнь, в которой ты недавно принимал непосредственное участие, прокатывается, как море, в восточном направлении, стремительно отдаляясь и оставляя после себя солнце ползучего умирания? Несправедливость смерти особенно остро ощущается при жизни — никто не убедит тебя в целесообразности твоего перехода на территорию умерших, у них просто не хватит аргументов для этого. Но все плохо, ты вдруг сам начинаешь в это верить, осознаешь и затихаешь, и позволяешь каким-то шарлатанам, алхимикам и патологоанатомам вырывать твое сердце и показывать его на ярмарках и в кунсткамерах; позволяешь им проносить его под полой для проведения сомнительных экспериментов и исполнения безрадостных ритуалов; позволяешь им говорить о тебе как об умершем и крутить в прокуренных пальцах твое сердце — черное от утраченной любви, легких наркотиков и неправильного питания. За всем этим стоят слезы, нервы и любовь твоих ровесников. Именно слезы, нервы и любовь, потому что все беды и проблемы твоих ровесников начинались вместе с половым созреванием и заканчивались вместе с дефолтом. И даже если что-то и может заставить эти распаленные славянские языки замолчать, а эти сильные прокуренные легкие задержать в себе воздух, это любовь и экономика, страсть и бизнес в своих наинеимовернейших проявлениях — я имею в виду и страсть, и, разумеется, бизнес. Все остальное остается за бортом, за бурным темным потоком, в который вы все прыгаете, едва достигнув совершеннолетия. Все остальное остается накипью, кругами на воде, необязательным дополнением к биографии, растворяется в кислороде и, хотя точно так же кажется необходимым, на самом деле таковым не является. Почему? Потому что на самом деле никто не умирает от недостатка кислорода, умирают именно от недостатка любви или недостатка денег. Когда однажды ты просыпаешься и понимаешь, что все очень плохо — она ушла, еще вчера ты мог остановить ее, мог все исправить, а сейчас уже поздно, — и ты остаешься один на один с собой, и ее не будет ближайшие лет пятьдесят, а то и шестьдесят, это уж на сколько хватит у тебя желания и умения без нее прожить. И от осознания этого тебя вдруг накрывает великое и безграничное отчаяние, и пот выступает, как клоуны на арене, на твоей несчастной коже, и память отказывается сотрудничать с тобой. Хотя от этого тоже не умирают, от этого, наоборот, — открываются все краны и срывает все люки. Ты говоришь: все нормально, я в порядке, вытяну, все хорошо — и каждый раз больно ударяешься, попадая в пустоты, образовавшиеся в пространстве после нее, во все эти воздушные тоннели и коридоры, которые она заполняла своим голосом и в которых теперь заводятся монстры и рептилии ее отсутствия. Все нормально, говоришь, я вытяну, я в порядке, от этого еще никто не умирал, еще одну ночь, еще несколько часов на территориях, усеянных черным перцем, битым стеклом, на горячем песке, перемешанном с гильзами и крошками табака, в одежде, которую вы носили с ней вместе, под небом, которое осталось теперь тебе одному. Пользуясь ее зубной щеткой, забирая в постель ее полотенца, слушая ее радио, подпевая в особо важных местах — там, где она всегда молчала, пропевая эти места за нее, особенно когда в песне идет речь о вещах важных, таких как жизнь, или отношения с родителями, или религия, в конце концов. Что может быть печальнее этого одинокого пения, прерываемого время от времени последними новостями? И ситуация складывается таким образом, что каждая следующая новость и вправду может оказаться для тебя последней.
 Печальнее может быть лишь ситуация с бабками. Все, что касается финансов, — бизнес, который ты делаешь, твоя персональная финансовая стабильность — загоняет тебя каждый раз во все более глухие углы, из которых выход лишь один: в направлении черного малоизученного пространства, где расположена область смерти. Когда однажды ты просыпаешься и понимаешь, что для продолжения жизни тебе необходима посторонняя поддержка, и лучше, чтобы это была поддержка непосредственно Господа Бога или кого-нибудь из его ближайшего окружения. Но какая поддержка, забудь это слово! Все в этой жизни замешано на тебе, значит, и выгребать придется самому, так что запомни: любовь и бизнес, секс и экономика — этот простатит среднего класса, тахикардия пионеров валютных бирж; пара неудачных законопроектов — и ты потенциальный утопленник, в смысле, тебя обязательно утопят, скорее всего в цементе, и смертельные цементные волны цвета кофе с молоком сойдутся над тобой, отделяя тебя от жизни и даже от смерти, потому что в подобном случае ты не заслуживаешь нормальной смерти. Выгребай не выгребай, уже ничем не поможешь — финансовая задолженность висит над тобой, как полная луна, и тебе остается лишь выть на нее, привлекая внимание налоговой инспекции. Сколько молодых душ поглотила неспособность правильно заполнить бизнес-планы, сколько сердец разорвала приватизационная политика! Морщины на их сухих лицах и желтый металлический отблеск в глазах остались после долгой борьбы за выживание — это наша страна, это наша экономика, это наш с тобой путь в бессмертие, присутствие которого ощущаешь, однажды проснувшись и неожиданно осознав, что в жизни нет ничего, кроме твоей души, твоей любви и твоего, блядь, долга, который ты никогда не сможешь вернуть. По крайней мере, в этой жизни. Об этом и поговорим.
 Историю о клубе мне рассказал непосредственно один из его основателей. Я давно о них слышал, но пересекаться не доводилось, что вообще-то и не странно, учитывая специфику заведения. Слухи о первом в городе официальном гей-клубе циркулировали уже несколько лет. При этом указывали различные названия и адреса, и поскольку никто точно не знал, где именно он находится, под подозрение попадали все. Чаще всего о клубе приходилось слышать на стадионе — правая молодежь города решительно осуждала появление заведений подобного профиля, обещая самим себе спалить этот клуб вместе со всеми геями, которые собираются в нем на свои, назовем их так, вечеринки. Однажды, в сезоне 2003–2004 годов, они даже подпалили кафе «Буратино», находившееся рядом со стадионом, однако милиция не связывала этот инцидент с деятельностью клуба для геев, потому что сами подумайте: какой гей-клуб может быть в кафе «Буратино», само название которого является гомофобским? С другой стороны, о клубе часто вспоминали в масс-медиа — в разнообразных обзорах культурной хроники или сюжетах о бурной клубной жизни города. Как правило, клубная жизнь города напоминала сводки с фронта: в телевизионных сюжетах на эту тему звучали сначала тосты, потом — автоматные очереди, а иногда, когда оператор не пренебрегал своими, скажем так, профессиональными обязанностями, то есть не нахуячивался дармового коньяка за счет заведения, автоматные очереди звучали в унисон со свадебными пожеланиями и прощальными проклятиями. И трассирующие пули дырявили теплое харьковское небо, как салют любви, верности и другим малопопулярным на телевидении вещам. В этом контексте известия о гей-клубе интриговали отсутствием четкой картинки и сообщений о непосредственных связях власти и криминала — так себе, мол, была вечеринка, проходила в гей-клубе, публика вела себя благопристойно, жертв нет. Так или иначе, слухи о клубе распространялись и дальше, но волна интереса уже спала, что с самого начала нетрудно было спрогнозировать — в нашем городе есть куда более интересные заведения, скажем Тракторный завод. И вообще, кого интересуют проблемы секс-меньшинств в стране с таким внешним долгом? А то, что клуб, по слухам, крышует губернатор, тоже особого резонанса не вызывало — ничего другого от губернатора, в принципе, и не ждали. Каждый, в конце концов, делает свой бизнес, главное — это чистая совесть и своевременно заполненная декларация об уплате налогов. С Сан Санычем мы познакомились во время выборов. На вид ему было под сорок, хотя на самом деле он был 74-го года рождения. Просто биография сильнее генов, и Саныч — яркое тому подтверждение. Он ходил в куртке из черной хрустящей кожи и носил с собой пушку — типичный среднестатистический бандит, если я понятно выражаюсь. Впрочем, для бандита он был слишком меланхоличным и мало разговаривал по телефону, время от времени звонил маме, а ему, насколько я помню, вообще никто не звонил. Он сам назвался Сан Санычем во время знакомства и подарил визитку, где золотыми буквами на мелованной бумаге было написано: «Сан Саныч, правозащитник», а внизу были указаны несколько телефонов с лондонским кодом. Саныч сказал, что это — телефоны офиса, я спросил — чьего, но он не ответил. Мы с ним сразу подружились — едва познакомившись, Саныч достал из кармана куртки пушку, сказал, что он за честные выборы, и сообщил, что может достать хоть сто таких пушек. У него было свое представление о честных выборах, отчего бы и нет. Еще он сказал, что у него есть знакомый на «Динамо», который достает стартовые пистолеты и в домашней мастерской перетачивает их на нормальные. «Гляди, — говорил он, — если спилить вот эту хуйню… — он показывал место, в котором, очевидно, и находилась раньше спиленная хуйня, — его можно заряжать нормальными патронами, а главный позитив в том, что никаких претензий со стороны милиции, это же стартовый пистолет. Если хочешь, могу подогнать партию, сорок баксов штука, плюс еще десять, чтобы спилить хуйню. Если надо, могу подогнать удостоверение члена „Динамо“ для полного легалайза». Саныч любил оружие, еще больше любил о нем рассказывать. Постепенно я стал его лучшим другом.
 Как-то раз он и рассказал мне о клубе. Сам как-то случайно обмолвился, что, мол, до того, как пойти в правозащитники и выступать за честные выборы, он занимался клубным бизнесом и, оказывается, имел непосредственное отношение к первому официальному гей-клубу — тому самому фантомному учреждению, которое так долго и безрезультатно пыталась спалить прогрессивная молодежь города. Тут я попросил его рассказать поподробнее, и он согласился, мол, о’кей, без проблем, это все давно в прошлом, чего бы и не рассказать.
 И рассказал приблизительно такую историю. Оказывается, он был членом ассоциации «Боксеры за справедливость и социальную адаптацию». Он кое-что рассказывал о них; возникла ассоциация при «Динамо» как общественное объединение бывших профессиональных спортсменов. Чем в действительности занимались «Боксеры за справедливость», точно не известно, но смертность в рядах ассоциации была высокой, каждый месяц кого-нибудь из них обязательно отстреливали, и тогда начинались пышные поминки с участием милицейских чинов и областного руководства. Время от времени, раз в несколько месяцев, «Боксеры за справедливость» устраивали товарищеские матчи со сборной Польши, во всяком случае, они это так называли. К офису подгоняли несколько автобусов, наполняли их боксерами и большим количеством отечественной электротехники, и караван отправлялся в Польшу. Отдельно ехали областное руководство и тренерский штаб. Приехав в Варшаву, боксеры шли на стадион и оптом сплавляли весь товар, после чего праздновали очередную победу отечественного паралимпийского движения. Интрига заключалась в том, что боксером Саныч не был — Саныч был борцом. В смысле, не за справедливость и социальную адаптацию, а вольным борцом. В борцы его привел дедушка. В свое время, в послевоенные годы, дедушка его серьезно занимался вольной борьбой и даже принимал участие в спартакиаде народов СССР, где ему сломали руку, чем он, в свою очередь, несказанно гордился — то есть не сломанной рукой, а фактом участия в спартакиаде. И вот дедушка привел внука на «Динамо». Саныч начал делать успехи. Участвовал в городских соревнованиях, подавал надежды, но через несколько лет ему тоже сломали руку. На тот момент он уже закончил учебу и пробовал делать свой бизнес, что ему не слишком удавалось, тем более — со сломанной рукой. Вот тогда-то он и пришел к «Боксерам за справедливость». «Боксеры за справедливость» посмотрели на его руку, спросили, точно ли он за справедливость и социальную адаптацию, и, получив утвердительный ответ, взяли к себе. Саныч сразу попал в бригаду, контролировавшую рынки в районе Тракторного. Оказалось, что сделать карьеру в этом бизнесе довольно несложно: как только убивали твоего непосредственного начальника, ты сразу же становился на его место. За год Саныч уже командовал небольшим подразделением, снова подавал надежды, однако бизнес ему не понравился: Саныч все-таки имел высшее образование, и погибнуть в неполные тридцать лет от спекулянтской гранаты ему не улыбалось. Тем более что бизнес забирал все свободное время, и личной жизни у Саныча просто не было, если не считать проституток, которых он вылавливал по базарам. Но проституток Саныч не считал, я думаю, они тоже не считали это личной жизнью, скорее, общественно-экономической — так, наверное, будет правильно. И вот Саныч начал серьезно задумываться о своем будущем. Решающим моментом стал случай с бронежилетом. Однажды, находясь в состоянии длительного алкогольного ступора (очевидно, речь шла о каком-то празднике, скорее всего Рождестве Христовом, мне так кажется), подопечные Саныча решили подарить своему молодому боссу бронежилет. Бронежилет они выменяли у работников Киевского Ровд на новый ксерокс, машину последнего поколения. Подарок тут же обмыли, после чего решили испытать. Саныч надел бронежилет, бойцы достали Калашникова. Бронежилет оказался надежной вещью — Саныч выжил, получив всего лишь три пулевых ранения средней тяжести. Но решил на этом остановиться — с карьерой вольного борца не вышло, карьера борца за справедливость и социальную адаптацию складывалась тоже не лучшим образом, нужно было что-то менять.
 Зализав раны, Саныч пошел к «Боксерам за справедливость» и попросил отпустить его из бизнеса. «Боксеры за справедливость» справедливо заметили, что в их бизнесе из бизнеса вот так просто не выходят, во всяком случае живыми, но приняли во внимание боевые раны Саныча и согласились. На прощание выразили надежду, что Саныч и далее не потеряет связи с ассоциацией и будет по жизни сохранять верность идеалам борьбы за справедливость и социальную адаптацию, и, напоследок пожелав Санычу скорейшего выздоровления, пошли грузить автобусы отечественной электроаппаратурой. Так Саныч оказался на улице — без бизнеса и личной жизни, зато с боевым опытом и высшим образованием. Хотя последнее мало кого интересовало. И в этот кризисный момент он встречает Гогу, Георгия Ломая. С Гогой они учились в одном классе, после чего Сан Саныч пошел в борцы, а Гога — в медицинский. Последние несколько лет они не виделись — Саныч, как отмечалось выше, активно занимался движением за социальную адаптацию боксеров, а Гога, как молодой специалист, выехал на Кавказ и принял участие в российско-чеченской войне. Причем, на чьей стороне он принял это участие, определить было сложно, поскольку выступал Гога в качестве подрядчика — закупал у российского Минздрава медикаменты и перепродавал их администрациям грузинских санаториев, где лечились чеченцы. Погорел Гога на анестетиках, неосторожно заказав слишком большую партию, что дало Минздраву все основания поднять накладные и поставить самим себе справедливый вопрос: зачем региональной детской поликлинике, на которую были выписаны все накладные, такая уйма наркотиков? Так Гога вынужден был вернуться домой, по дороге отстреливаясь от обиженных кавказских перекупщиков. Вернувшись, он с ходу взял несколько партий гипсокартона. Бизнес шел неплохо, но Гога уже увлекся новой идеей, которая занимала все больше места в его фантазиях и проекциях, — он решил пойти в клубный бизнес. Именно в этот тревожный момент наши герои и встретились.
 — Послушай, — сказал Гога другу детства, — я в этом бизнесе человек новый, мне нужна твоя помощь. Хочу открыть клуб. — Ну, ты знаешь, — ответил ему старый приятель, — вообще-то я в этом не очень разбираюсь, но если хочешь, могу расспросить людей. — Ты не понял, — сказал Гога, — мне не нужно расспрашивать людей, я сам все знаю, мне нужен компаньон, понимаешь? Я хочу, чтобы ты делал этот бизнес со мной, мне так выгодно, понимаешь: я знаю тебя с детства, знаю твоих родителей, я знаю, где тебя, в случае чего, искать, если ты надумаешь меня кинуть. И главное, ты тут уже со всеми работал. Ты настоящий компаньон. —  И что, — спросил Саныч, — ты правда собираешься на этом заработать? — Понимаешь, — ответил ему на это Гога Ломая, — заработать я могу на чем угодно. Ты думаешь, я это для бабок? Да у меня на Балашовке пять вагонов гипсокартона стоят, я их хоть сейчас продам — и на Кипр! Но понимаешь, в чем мой пафос, — я не хочу на Кипр. И знаешь, почему я не хочу на Кипр? Мне почти тридцать, кстати, как и тебе, правильно? У меня был бизнес в четырех странах. Меня разыскивает прокуратура нескольких автономных республик. Я давно должен был умереть где-нибудь в тундре от цинги. Я трижды попадал под обстрел. У меня брал шприцы Басаев. Меня едва не расстрелял красноярский ОМОН. Один раз в машину, на которой я ехал, попала молния — пришлось менять аккумулятор. Я плачу алименты одной вдове в Ингушетии, остальным не плачу. У меня половина зубов — вставные; однажды я чуть не согласился продать почку, когда нужно было выкупить партию металлообрабатывающих станков. Но я вернулся домой, у меня бодрое настроение и здоровый сон, половину моих друзей уже перебили, но половина еще живые. Вот ты тоже живой, хотя какие у тебя были шансы! Понимаешь, как-то так вышло, что я выжил, и раз уж я выжил, я себе подумал: ну, о’кей, Гога, о’кей, теперь все нормально, теперь все будет хорошо, если тебя не расстрелял красноярский ОМОН и не убило молнией, так какой еще Кипр тебе нужен?! И я вдруг понял, чего на самом деле мне хотелось всю жизнь. Знаешь чего? — Чего? — спросил его Сан Саныч. — Всю жизнь мне хотелось иметь свой клуб, понимаешь, свой клуб, в котором я смогу сидеть каждый вечер и откуда меня никто не выкинет, даже если я начну рыгать в меню. И что я сделал? Знаешь, что я сделал? — Гога засмеялся. — Я просто взял и купил себе этот гребаный клуб, понимаешь? — Когда купил? — переспросил его Саныч. — Неделю назад. — И что за клуб? — Ну, это не совсем клуб, это бутербродная. — Что? — не понял его Саныч. — Ну, кафе «Бутерброды» знаешь? Работы там до хуя, но место хорошее, в районе Иванова. Скину гипсокартон, сделаю ремонт, и все мои неврозы останутся в прошлом. Только мне нужен компаньон, сам понимаешь. Нравится идея? — спросил он Саныча. — Название нравится. — Какое название? — Название клуба: «Бутерброды».
 И вот они договорились на следующее утро встретиться в клубе. Гога обещал познакомить компаньона с будущим арт-директором. Сан Саныч подъехал вовремя; его напарник уже был на месте и ждал на улице под дверью «Бутербродов». «Бутерброды» выглядели не лучшим образом. Последний раз ремонт тут делали лет тридцать назад, а учитывая, что их и построили лет тридцать назад, можно сказать, что ремонт тут не делали вообще. Гога открыл навесной замок и пропустил вперед Сан Саныча. Сан Саныч вошел в полутемное помещение, заставленное столами и пластиковыми креслами. «Ну вот, — подумал он печально, — нужно было оставаться в „Боксерах за справедливость“». Но отступать было поздно — Гога зашел следом и запер за собой дверь. «Сейчас придет арт-директор, — сказал он и сел за один из столов, — давай подождем».
 Арт-директора звали Славиком. Славик оказался старым торчком. На вид ему было лет сорок, но это можно было списать на наркотики. Он опоздал на полчаса, сказал, что были пробки, потом сказал, что ехал на метро, одним словом, темнил. Был в старой джинсовой куртке и носил большие мудацкие солнцезащитные очки, снимать которые в темном подвале принципиально отказался. — Где ты его взял? — спросил тихо Саныч, пока Славик ходил и разглядывал помещение. — Мама порекомендовала, — так же тихо ответил Гога. — Он во Дворце пионеров худруком был, потом его выгнали, кажется за аморалку. — Ну, ясно, что не за религиозные убеждения, — сказал Саныч. — Ладно, — ответил ему Гога, — все о’кей. — Ну что, — крикнул он Славику, — нравится? — В принципе, нравится, — озабоченно ответил Славик, подошел к ним и сел на пластиковый стул. «Еще бы этому мудаку что-то тут не нравилось», — подумал Саныч и даже телефон отключил, чтобы никто не мешал. Тем более что звонков все равно не было. — Ну и что? — Гога откровенно наслаждался ситуацией. — Что скажешь, какие идеи? — Значит, так, — Славик тяжело выдохнул воздух и достал какую-то голимую папиросу. — Значит, так. — Он какое-то мгновенье помолчал. — Георгий Давидович, — обратился он наконец к Гоге, — я буду с вами откровенен. «Вот мудак!» — подумал Саныч. Гога довольно щурился в сумерках бутербродной. — Буду откровенен, — повторил Славик. — Я в шоу-бизнесе уже двадцать лет, я работал еще с Укрконцертом, меня знают музыканты, у меня есть зацепки на Гребенщикова, я организовывал харьковский концерт ю-ту… — В Харькове был концерт ю-ту? — перебил его Саныч. — Нет, они отказались, — ответил ему Славик. — И вот что я вам скажу, Георгий Давидович, — Саныча он откровенно игнорировал, — то, что вы купили этот клуб, это
клевая идея. Я вам говорю откровенно, я в шоу-бизнесе знаю все, я делал первый рок-сейшн в этом городе… — Тут он, очевидно, что-то вспомнил, утратил мысль и надолго смолк. — И что? — не выдержал наконец Гога. — Да, — кивнул ему головой Славик, — да. «Блин, так он же обдолбанный», — восхищенно подумал Саныч. — Что «да»? — не понял Гога. — Йес, — Славик опять закивал головой, — да… Сан Саныч обреченно потянулся за телефоном. В принципе, на предыдущей работе он таких убивал, но тут была другая ситуация, другой бизнес. В конце концов, пусть сами разбираются. — Я вам, Георгий Давидович, вот что скажу, — вдруг заговорил Славик и неожиданно для всех выдал такую телегу.
 — Клубный бизнес, — начал он издалека, — дело стремное, в первую очередь, потому, что рынок уже сформирован, вы понимаете, о чем я? (Все сделали вид, что понимают.) Это все из-за среднего бизнеса, он, блядь, этот средний бизнес, развивается в первую очередь. Вот вы купили помещение, — обратился он скорее все-таки к Гоге, — хотите запустить нормальный клуб, с нормальной публикой, с культурной программой, хуе-мое. — Славик, давай без агитации, — перебил его Гога. — Ладно, — согласился Славик, — но главное что? Что главное в шоу-бизнесе? Гога постепенно перестал улыбаться. — Главное — это формат! Да, да! — радостно закивал Славик и даже захлопал в ладоши. — Йес, это оно! — И что с форматом? — спросил Гога после тяжелой паузы. — Да хуйня полная с форматом, — сообщил Славик. — В этом бизнесе уже все занято, все места. — Он засмеялся. — Рынок сформирован, понимаете? Хотите сделать фастфуд — делайте фастфуд, но в городе уже есть сто фастфудов; хотите кабак — давайте кабак, я культурную программу устрою, это без проблем. Хотите диско — давайте диско; хотите паб — давайте паб. Только ни хуя у вас не выйдет, Георгий Давидович, вы уж простите, что я так откровенно, ни хуя! — Это почему? — обиженно спросил Гога. — Потому что рынок уже сформирован, и вас просто задушат. За вами ж никого нет, правильно? Вас просто сожгут вместе с вашим клубом. — И что ты предлагаешь? — Гога занервничал. — Идеи у тебя какие-то есть? — Йес, — довольно произнес Славик, — йес, есть одна
клевая идея, по-настоящему клевая идея. — Ну, и что за идея? — предчувствуя недоброе, спросил Гога. — Надо занять свободную нишу, если я понятно выражаюсь. И в этом бизнесе ниша есть лишь одна — надо открыть гей-клуб. — Какой клуб? — не поверил ушам Гога. — Гей, — ответил Славик, — то есть клуб для геев. Нужно заполнить нишу. — Ты что, ебнулся? — произнес Гога после очередной паузы. — Ты что, серьезно? — Ну а почему нет? — настороженно переспросил Славик. — Не, ты что, — Гога распалялся, — серьезно хочешь, чтобы я, Георгий Ломая, открыл в своем помещении гей-клуб? Все, ты уволен! — сказал он и соскочил со стола. — Подождите-подождите, Георгий Давидович, — теперь уже занервничал Славик, — никто ж не будет писать на нем большими буквами: «КЛУБ ДЛЯ ПИДОРОВ», правильно? — Ну а что ты будешь писать? — спросил его Гога, надевая пальто. — Напишем «Клуб экзотического отдыха», — выкрикнул Славик, — и название дадим какое-нибудь целевое. Например, «Павлин». — «Инсулин», — передразнил его Гога. — Кто в этот твой павлин ходить-то будет? — В том-то и дело, что будет, — заверил его Славик. — Я ж вам говорю, ниша свободная, в двухмиллионном городе ни одного клуба для геев! Это же золотая жила! Даже не надо работать на целевую аудиторию, они сами придут, только бери их теплыми. На эти слова Гога брезгливо скривился, но снова сел за стол, хотя пальто не снял. Славик воспринял это как добрый знак, достал еще одну папиросу и продолжил: — Меня самого перемкнуло, когда я подумал про это. Это же капитал, который лежит на улице, приходи и забирай! Я до сих пор удивляюсь, как никто до этого не додумался, это же месяц-другой, и украдут идею, сто пудов украдут, я вам говорю! — Славик все больше нервничал, похоже, на самом деле боялся, что украдут. — Фактически мы оказываемся вне конкуренции! Ну скажите, — обратил он наконец внимание на Сан Саныча, ища у него поддержки. — О’кей, — сказал наконец Гога, — в принципе, идея неплохая. — Ты что, серьезно? — переспросил его Саныч. — Ну а что, может быть. — Ясно, что может! — азартно выкрикнул Славик. — Да погоди! — перебил его Саныч и снова обратился к Гоге: — Послушай, мы с тобой, понятно, друзья и все такое, но я против. Я почти два года в «Боксерах за справедливость» работал, они ж меня проклянут, ты что! Мы же договаривались нормальный бизнес делать, а не какой-то там павлин. — Ну, скажем, не павлин, — возразил Гога, — павлином его никто называть не собирается. Придумаем нормальное название. Или оставим старое. — Это какое? — не понял Саныч. — «Бутерброды». А что, — снова заулыбался Гога, — нормально звучит: клуб экзотического отдыха «Бутерброды». А, Славуня? Славуня кивнул, потом кивнул еще раз. Чего-то большего от него ждать было трудно. — Да ты не парься! — сказал Гога компаньону. — Геев на себя возьмет вот он, — он показал на Славика. — Нам с тобой главное до лета ремонт сделать, а там посмотрим. В конце концов, — подумал он вслух, — почему бы не гей-клуб? Во всяком случае, блядей не будет. 


 И все принялись за работу. Гога толкнул гипсокартон, Саныч свел партнера с нужными людьми, и они начали ремонт. Славик, в свою очередь, вызвался зарегистрировать гей-клуб как клуб молодежных инициатив, чтоб не башлять за коммерческую деятельность. Как оказалось, Славика вправду знали все, поэтому старались избегать с ним общения. С утра Славик шел в исполком, заходил в буфет, пил там чай, беседовал с буфетчицами о погоде, после чего шел в управление культуры. В управление его не пускали, Славик обижался, прибегал в клуб, ругался с рабочими, делавшими ремонт, кричал, что он в шоу-бизнесе уже двадцать лет, и угрожал пригласить на открытие Гребенщикова. И вот, кстати об открытии, прошла весна, ремонт был сделан, клуб можно было открывать. Гога снова собрал всех, на этот раз в своем только что отремонтированном кабинете. — Ну что, — осведомился он, — у кого какие идеи насчет открытия? — Значит, так, Георгий Давидович, — деловито начал Славик, — есть ряд идей. Во-первых, фейерверк… — Давай следующую идею, — перебил его Гога. — Ладно, — не растерялся Славик, — предлагаю японскую кухню. — Где ты ее возьмешь? — поинтересовался Саныч. — У меня есть знакомые, — ответил ему Славик не без гордости. — Японцы? — Нет, вьетнамцы. Но работают под японцев. У них контейнеры на Южном. В одном они шубы шьют, в другом у них кухня. — Еще! — снова перебил его Гога. — Цирковой стриптиз, — победоносно выдал Славик. — Какой? — переспросил Гога. — Цирковой, — повторил Славик. — У меня есть зацепки: четыре телки в бикини, работают неделю через две, чаще не могут: подрабатывают во Дворце пионеров. — Так, — остановил его Гога, — отпадает, я же говорил, блядей у меня в клубе не будет. Мало мне геев, — озабоченно добавил он и снова обратился к Славику: — У тебя все? Славик достал папиросу, медленно зажег ее, выпустил дым, тяжело вздохнул и начал: — Ну что ж, хорошо, хорошо, — он сделал значительную паузу, — ладно, Георгий Давидович, я понимаю, к чему вы ведете, ладно, я поговорю с борей, если вы настаиваете, только, думаю, он не захочет бесплатно, даже для меня… — Короче, — отмахнулся Гога, — Саныч, будь другом, пробей каких-нибудь музыкантов, ладно? А ты, — это уже он Славику, — подумай, кого приглашать будем. — Как кого? — оживился Славик. — Пожарников нужно, налоговую, из управления культуры кого-нибудь. Помониторим, одним словом. — Ну хорошо, — согласился Гога, — только ты уж постарайся, чтобы среди этих пидоров и пара нормальных геев была.
 Открытие состоялось в начале июня. Сан Саныч пробил вокально-инструментальный ансамбль, игравший в ресторане отеля «Харьков». Программа у них была накатанная, брали они недорого, на работе не пили. Славик составил список приглашенных, всего сто с чем-то человек. Гога долго изучал предложенный ему список, потом долго его редактировал, вычеркнул фамилии буфетчиц из исполкома и четырех работниц Дворца пионеров, остальная часть списка была одобрена. Славик пытался отстоять хотя бы буфетчиц, но после долгого спора отступил. Гога пригласил партнеров по бизнесу, оптовиков, с которыми торговал гипсокартоном, друзей детства и братьев Лихуев. Сан Саныч пригласил маму, хотел позвать знакомую, бывшую проститутку, но подумал о маме и отказался от этой затеи. Открытие вышло пафосным. Славик упился за полчаса, Сан Саныч попросил охрану следить за ним, Гога велел всем расслабиться — открытие все-таки. Мама Сан Саныча вскоре ушла, сказав, что музыка играет слишком громко, Саныч вызвал для нее такси и вернулся праздновать. Оптовики посбрасывали галстуки и пили за здоровье владельцев, Славик громко пел и целовался с представителями налоговой. В принципе, изо всей публики он единственный вел себя как гей, во всяком случае, как он это понимал, и делал это целенаправленно, чтобы завести публику. Публика в конце концов завелась. В результате братья Лихуи подрались в мужском туалете с оптовиками — в принципе, нормальный мордобой, за что-то же они бабки платили. Из туалета доносились обиженные крики Гриши Лихуя: «Сам ты пидор!» Савва Лихуй поддерживал брата. Драка была быстро локализована, Саныч всех развел, и пьяные оптовики поехали догуливать в клуб со стриптизом, поскольку в «Бутербродах» стриптиза не было. Представители налоговой тоже поехали в клуб со стриптизом. Славика они с собой не взяли, чтобы не портить репутацию. Публика почти разошлась, лишь возле бара на стуле сидела какая-то девочка, а в углу шепталось двое мужчин среднего возраста, внешне похожих на тех же самых представителей налоговой. То есть что-то определенное об их внешности сказать было трудно. — Кто это? — спросил Саныч у Славика, который начинал потихоньку трезветь и теперь вспоминал, с кем он тут целовался. — А, это, — сказал он, сфокусировав взгляд. — Не хочу обидеть никого из присутствующих, но, по-моему, именно это и есть геи. — Ты их знаешь? — на всякий случай переспросил Саныч. — Да, знаю, — закивал головой Славик. — Это Доктор и Буся. — Какой доктор? — Не понял Саныч. — Нормальный доктор, — ответил Славик. — Пошли, я вас познакомлю. — Привет, Буся, — обратился он к чуваку, который выглядел младше и был больше похож на представителя налоговой. — Драсти, Доктор, — потряс он руку чуваку, выглядевшему более солидно и, соответственно, на представителя налоговой похожему меньше. — Знакомьтесь, это Санек. — Сан Саныч, — робко поправил его Сан Саныч. — Наш менеджер, — не дал ему закончить Славик. — Очень приятно, — сказали им Доктор и Буся и пригласили их к столу. Саныч со Славиком сели. Воцарилось молчание. Саныч занервничал, Славик потянулся за своими папиросами. — Что, Славик, — решил разрядить ситуацию Доктор, — ты теперь тут? — Да, — сказал Славик, подкуривая и гася спичку в их салате. — Друзья попросили помочь, думаю, почему бы и нет, у меня как раз окно в графике. Конечно, у них еще не все выходит, — продолжал Славик, взяв у Доктора вилку и зацепив ею салату. — Вот хотя бы и это открытие: в принципе, можно было по-человечески сделать, чтобы культурная программа, я уже договорился с гребенщиковым… Но ничего, — он положил руку Санычу на плечо, — ничего, я им подсказываю то тут, то там, все будет нормально, да… Саныч осторожно убрал его руку, встал, кивнул Доктору и Бусе, мол, приятного вам отдыха, еще поговорим, и отошел к бару. — Ты кто? — спросил он девочку, заказавшую очередную водку. На ее лице был пирсинг, и когда она пила, металлические шарики звякали о стекло. — Я Вика, — сказала она, — а ты? — Сан Саныч, — ответил Сан Саныч. — Гей? — деловито спросила Вика. — Владелец, — оправдываясь, пояснил Саныч. — Ясно, — сказала Вика, — отвезешь меня домой? А то я что-то совсем у вас назюзялась. Саныч снова вызвал такси и, попрощавшись с Гогой, вывел девочку во двор. Таксист оказался каким-то горбуном. Саныч его и раньше здесь встречал, теперь вот пришлось вместе ехать. Горбун весело посмотрел на них: — А, — сказал, — это вы из пидорского клуба? — Да, да, — озабоченно ответил ему Сан Саныч. — Куда нам? — спросил он у Вики. Вику в машине накрыло. — Что, — спросил горбун, — блевать будете? — Все нормально, — сказал Саныч, — не будем. — Как хотите, — несколько разочарованно отозвался горбун. — Так куда едем? — Саныч взял Вику за плечо, повернул к себе, залез во внутренний карман ее косухи и вытащил паспорт. Посмотрел на прописку. — Давай попробуем, — сказал он горбуну, и они двинулись. Вика жила совсем рядом, проще было отнести ее домой, но кто знал. Саныч вытащил ее на улицу, попросил горбуна подождать и понес Вику в подъезд. Под дверью поставил на ноги. — Ты в порядке? — спросил. — В порядке, — сказала Вика, — в порядке, паспорт отдай. Саныч вспомнил о паспорте, достал его и посмотрел на фото. — Тебе без пирсинга лучше, — сказал он. Вика забрала паспорт и спрятала в карман. — Если хочешь, — предложил Саныч, — я останусь у тебя. — Чувак, — ответила ему Вика, довольно улыбаясь, — я лесбиянка, ты что, не понимаешь? А ты даже не гей, ты владелец. Сечешь? Вика поцеловала его и исчезла за дверью. Саныч почувствовал на губах холодный привкус ее пирсинга. Ощущение было такое, будто он коснулся губами серебряной ложки. Начались трудовые будни. Главная проблема трудовых будней заключалась в том, что клуб оказался целиком неприбыльным. Целевая аудитория упорно обходила «Бутерброды». Гога ругался, Славик старался на глаза ему не показываться, а когда показываться приходилось, громко кричал о нише, об Укрконцерте и вьетнамской диаспоре, даже предложил перепрофилировать «Бутерброды» на суши-бар и работать исключительно на вьетнамскую диаспору, после чего получил от Гоги по голове и какое-то время на работе не появлялся. Гога сидел себе в кабинете и нервно разгадывал кроссворды, напечатанные в «Бухгалтерском учете». Сан Саныч разыскал Вику и пригласил ее на ужин. Вика сказала, что у нее месячные, и попросила оставить ее в покое, пообещав, впрочем, зайти как-нибудь в «Бутерброды». Лето было горячее, кондиционеры истекали соком.
 Появился Славик. Старательно пряча фингал, видневшийся даже сквозь солнцезащитные очки, он прошел в кабинет Гоги. Гога позвал Саныча. Славик сидел, печально кивая, и молчал. — Долго молчать будешь? — спросил Гога, радостно улыбаясь. — Георгий Давидович, — начал Славик, тщательно подбирая слова, — я понимаю, да, мы все были на нервах, я был неправ, вы погорячились. — Я? — продолжал улыбаться Гога. — В конце концов, мы профессионалы, — сказал Славик и поправил очки. — Я понимаю, бизнес есть бизнес и нужно его спасать. Я привык, чтобы все было начистоту, да… И если у вас ко мне есть какие-то претензии, говорите, я не обижусь. Но, — продолжал Славик, — я все понимаю, возможно, я где-то с вами не соглашался, возможно, наши позиции кое в чем не совпадали… ну, так уж вышло, я понимаю, вы в этом бизнесе человек новый, поэтому, нет, все нормально, я в команде, все хорошо. — Славик, — сказал ему Гога, — это просто фантастика, что ты в команде, только проблема в том, что наша команда вылетает из высшей лиги. — Да, — сказал Славик, — да, я понимаю, вы имеете право так говорить, я бы на вашем месте тоже сказал бы так, я понимаю, все хорошо… — Славик, — снова обратился к нему босс, — я тебя прошу, давай что-то конкретное, я в минусах, так бизнес не делают, понимаешь? Славик еще покивал, поразорялся по поводу команды, в которую он вернулся, высказал допущение, что на его месте так поступил бы каждый, стрельнул у Гоги на такси и велел ждать его завтра с хорошими новостями. Назавтра с утра он перезвонил с чужого мобильника и возбужденно прокричал, что сейчас он, мол, сидит в исполкоме и что сейчас тут, мол, решается вопрос на уровне облсовета, чтобы предоставить им право в этом году проводить «Вышиваные рушнычки». — Что? — переспросил его Гога. — «Рушнычки», — терпеливо повторил Славик. Слышно было, как законный владелец вырывает у него из рук свой телефон, но арт-директор не поддался. — «Вышиваные рушнычки»! Да погоди ты! — крикнул он по ту сторону разговора и, снова припав к трубке, продолжил: — Конкурс детского и юношеского творчества, непосредственно под патронатом губернатора, башляется из бюджета, если пройдет, они дают нам статус творческого центра, ни одна налоговая не доебется. — А ты уверен, что нам это подходит? — на всякий случай переспросил его Гога. — Ясно, что подходит, — закричал Славик, — это самое то, что нам нужно: рисунки на асфальте, конкурс детских моделей, старшеклассницы в купальниках, блядь. Распишем программу, бабло проведем через бухгалтерию, сделаем откат пожарникам, чтобы они нас в бюджет на следующий год поставили, и все, целый год кавээнить будем на народные бабки. Шоу маст гоу он, Георгий Давидович, я в этом бизнесе двадцать лет, ай, блядь! — закричал он уже скорее в пустоту, потому что трубку у него таки забрали. Гога тяжело вздохнул и вернулся к кроссворду.
 После обеда в клуб зашло четверо. Были в спортивных костюмах, но на спортсменов похожи не были — разве что на злостных нарушителей спортивного режима. Охранник спросил, к кому они, но они свалили его с ног и пошли искать директора. Гога сидел с Санычем и добивал кроссворд. Саныч увидел четверых и молча отключил телефон. — Вы кто? — спросил их Гога, уже наперед зная ответ. — Мы «Суперксероксы», — ответил первый, в синем спортивном костюме. — Кто? — переспросил Саныч. — Ты че, глухой? — сказал второй, тоже в синем спортивном костюме. — «Суперксероксы». Весь дом напротив — наш. Паркинг за углом — тоже. — И еще офис на Южном, — снова вступил в разговор первый, в синем. — В общем, мы лидеры на рынке, поял? — это уже добавил второй, тоже в синем. Третий, в зеленом, неудачно повернулся, и из-под полы его спортивной куртки выпал обрез. Зеленый быстро наклонился, поднял его и спрятал обратно, хмуро озираясь по сторонам. — Мы держим сеть оптовых центров, — продолжал первый, — у нас прямые поставки из Швеции. — Вы что, — попытался поддержать разговор Гога, — хотите продать нам ксерокс? Четверо угрюмо замолчали, тяжело переводя взгляды с Гоги на Сан Саныча. — Мы хотим, — наконец начал первый, вытирая вспотевшие ладони о синюю ткань спортивных штанов, — чтобы все было по-честному. Вы тут новые, вас тут не было. Это наша территория. Надо платить. — Мы платим, — попробовал пошутить Гога, — налоговой. Третий снова неудачно повернулся, и обрез загремел на пол. Четвертый отвесил ему оплеуху, наклонился, поднял оружие и спрятал его в карман своих малиновых спортивных штанов. — 
Братуха, ты не поял, — снова начал второй, вкладывая в слово братуха всю свою ненависть, — мы «Суперксероксы», мы покрываем весь регион. — Что вы имеете в виду? — спросил Сан Саныч. — Ты не перебивай, да? — резко сказал первый и повернулся ко второму: — Говори, Леня. — Да, — сказал на это Леня, — у нас выходы на администрацию. Это наша территория. Так что надо платить. — Ну, мы здесь тоже не чужие… — попробовал возразить Гога. — Нас здесь, в принципе, знают. — Кто тебя знает, братуха? — выкрикнул второй, сжимая кулаки, но четвертый взял его за локоть, мол, спокойно, Леня, спокойно, они сами не ведают, что творят. — Ну, кто тебя знает? — Ну как кто? — попробовал потянуть время Гога. — Я по гипсокартону вообще работаю, у меня знакомые на Балашовке плюс зацепки в налоговой. Братья Лихуи, опять-таки… — Что? — взревел второй, и Гога сразу понял, что о Лихуях можно было не вспоминать. — Лихуи?! Эти лохотронщики?!! Да они у нас, в «Суперксероксах», взяли партию старых принтеров и перепродали ее каким-то мудакам из Тракторного! Сказали, что это копировальные машины нового поколения! А те спихнули их в ментовскую академию, оптом, с нашей гарантией. Мы еле отмазались!!! Лихуи!!! Лихуи!!! — Второй рвал на себе синюю спортивную куртку и выкрикивал на весь клуб проклятую фамилию. — Не только, — добавил Сан Саныч, чтобы хоть что-нибудь добавить, — мы еще в исполкоме… — Что?! — не дал ему закончить второй. Похоже, он вправду обиделся. — В каком исполкоме?!! Ты хочешь сказать, что вас тоже крышует исполком?!!! Ты отвечаешь за свои слова?!!!! Четвертый решительно полез в карман за оружием. «Ну, все, — подумал Гога, — лучше бы меня убил красноярский ОМОН, не так противно было б». Все четверо надвинулись на стол, заступив собой полкомнаты. И выглядело все таким образом, что ни Гоге Ломая, ни Сан Санычу в этой ситуации ничего, кроме тяжелых телесных повреждений, ждать не приходилось.
 И тут открывается дверь, и в кабинет входит Славик, радостно улыбаясь и помахивая, как веером, какими-то ксерокопиями. Четверо застыли на месте с занесенными кулаками. Гога медленно осел на стул, Саныч сощурился и нащупал в кармане телефон. Все повернулись к Славику. — Привет, привет, — закричал Славик, не замечая общего напряжения, — всем привет! Он прошел к Гоге и пожал ему ватную руку. — Партнеры? — радостно указал он Гоге на четверку и, засмеявшись, пожал руку крайнему, тому, что был в синем. — Вот! — победоносно крикнул он и кинул перед Гогой стопку ксерокопий. — Что это? — выдавил из себя Гога. — Разрешение! — торжествующе объявил Славик. — «Вышиваные рушнычки». — «Вышиваные рушнычки»? — недоверчиво переспросил Гога. — «Вышиваные рушнычки»? — подошел Саныч и заглянул в документы. — «Вышиваные рушнычки», «Вышиваные рушнычки», — испуганно зашептали четверо, пятясь к выходу. — «Вышиваные рушнычки»! — безапелляционно повторил Славик и, наклонившись к Гоге, деловито заговорил: — Значит, так, Георгий Давидович, с пожарниками все согласовано, переводим через их счет, я все прикинул, берем налом и списываем, как коммунальную задолженность. — Он нервно засмеялся, резко оборвал смех и, повернувшись к четверке, строго спросил их: — Вы что-то хотели, товарищи? Гога тоже вопросительно посмотрел на четверку, не отважившись задать им тот же самый вопрос. — Братуха, — заговорил наконец второй, застегивая на груди молнию синей куртки, — так вас что, в натуре губернатор крышует? — Да-да, — нетерпеливо ответил ему Славик и снова зашептал Гоге: — Недостачу спишем на детские хоры, я пробивал через управление, они проведут это через квартальный отчет как целевой одноразовый платеж детям-сиротам. Четверка неуверенно толклась возле двери, не зная, что им делать. Четвертый пытался отдать обрез третьему, но тот отчаянно отпихивался. — Что, уже уходите? — повернулся Славик к четверке. — Георгий Давидович, мы, кстати, приглашаем товарищей на «Вышиваные рушнычки»? — «Вышиваные рушнычки», «Вышиваные рушнычки», — застонали четверо и начали высачиваться из кабинета. Когда дверь за ними закрылась, Гога глубоко выдохнул. — Дай папиросу, — обратился он к Славику. Славик вытащил свои голимые и протянул Гоге. Гога ухватил сигарету дрожащими губами. Славик услужливо поднес спичку. Босс затянулся и тут-таки закашлялся. — А что случилось? — не понял Славик. — Славик, — обратился к нему Гога, — вот ты человек с биографией, так? Ты двадцать лет в шоу-бизнесе. Ты знаешь этого… как его… — Гребенщикова, — подсказал Славик. — Ты организовывал харьковский концерт ю-ту, ты работал с пионерами. Скажи мне, бог есть? — Есть, — сказал Славик. — Безусловно есть. Но это не имеет никакого значения.
 В «Бутерброды» заскочила Вика: — Привет, пидоры! — крикнула компаньонам, одиноко сидевшим за столиком. Гога хмыкнул. — О’кей, — сказал напарнику, — я домой. — Я все закрою, — пообещал Саныч. — Ну ясно, — засмеялся Гога и, робко обогнув Вику, вышел на улицу. — Где пропадала? — спросил Саныч. — Тебе какое дело, — ответила Вика. — Где пирсинг? — поинтересовался Саныч. — Продала, — ответила Вика. Потом они пили водку, Вика плакала и жаловалась на жизнь, сказала, что разошлась со своей подружкой, что та свалила из страны, навсегда. — А ты почему осталась? — спросил Саныч. — А ты? — спросила его в свою очередь Вика. — Ну, у меня бизнес, — пояснил он. — К тому же я языков не знаю. — Она тоже не знает, — сказала Вика, — она актриса, у нее язык тела, понимаешь? — Не совсем, — честно ответил Саныч. — Слушай, — спросила его Вика, — вот тебе почти тридцать. Почему ты не женился? — Не знаю, — сказал Саныч, — я бизнесом занимался. У меня три ранения. Плюс сломанная рука. — Найди себе какого-нибудь гея, — посоветовала Вика. — Думаешь, поможет? — засомневался Саныч. — Вряд ли, — сказала Вика. — Хочешь, поехали к тебе, — предложил он. — Это что, трахаться? — Ну, можно не трахаться, — сказал Саныч, — можно просто. — Просто — нельзя, — авторитетно заявила Вика. И добавила: — Все-таки жалко, что ты не гей.
 Потом они долго лежали на полу ее комнаты. Воздух был темный и прогретый. Вика считала его пулевые ранения: — Одна… — считала она, — вторая, третья… Это все? — спросила она слегка разочарованно. — Все, — оправдываясь, кивнул Саныч. — Это почти как пирсинг, — сказала она, — только не заживает. — Все заживает, — ответил он. — Ну да, — не согласилась Вика, — моя подружка тоже так говорила. А сама уебала в Турцию. — Это тоже опыт, — рассудительно сказал Саныч. — Ага, — со злостью ответила Вика, — знаешь, каждый такой опыт — как эти штуки у тебя на теле: всегда видно, сколько раз тебя хотели убить.
 С клубом дела складывались совсем плохо. И даже успешно проведенные «Вышиваные рушнычки», во время которых Славика едва не побили пионервожатые за то, что он без стука зашел в гримерку, где переодевались старшеклассницы, ситуации в целом не спасали. Гога вечерами сидел в кабинете и считал на калькуляторе убытки. Саныч впал в депрессию, Вика не звонила и не брала трубку, бабки заканчивались. Саныч курил возле входа и завистливо наблюдал, как «Суперксероксы» начали пристраивать к своему дому пентхаус. Бизнес явно не шел, нужно было возвращаться к «Боксерам за справедливость».
 Однажды утром пришел Славик и объявил, что есть хорошие новости. — Будем делать шоу-программу, — сказал он. — Стриптиза вы не хотите, — обратился он к Гоге, — что ж, пусть будет так. Пусть будет. Я уважаю ваш выбор, Георгий Давидович. Но у меня есть чем вас удивить. Гога напрягся. — Я, — сказал Славик небрежно, — договорился-таки с Раисой Соломоновной. Она сначала наотрез отказалась, у нее, знаете, график, да, но я нажал на нее через свои каналы. Она скоро придет, было бы хорошо, чтобы все культурно прошло, ну вы понимаете… — и Славик бросил озабоченный взгляд на Саныча. — С кем ты договорился? — переспросил его Гога. Саныч засмеялся. — С Раисой Соломоновной, — с некоторым вызовом повторил Славик. — Это кто такая? — осторожно переспросил Гога. — Кто это такая? — высокомерно улыбнулся Славик. — Кто такая Раиса Соломоновна? Георгий Давидович, вы что? — Ну, ладно, ладно, не грузи, давай рассказывай, — перебил его Гога. — Что ж, — скорбно вздохнул Славик, — даже не знаю, что сказать. Как же вы клубным бизнесом собрались заниматься и не знали про Раису Соломоновну? Хм… Ну ладно. Ну, вы даете… Раиса Соломоновна — это цыганский муниципальный ансамбль, заслуженная артистка Белоруссии. Да вы слышали о ней! — уверенно выкрикнул Славик и полез за папиросами. — А у нас она что забыла? — недовольно спросил Гога. — Я ж говорю, — затянул Славик, — будем делать шоу-программу. По вторникам. В остальные дни она не может, у нее график. Я договорился. Ее знают все, заполним нишу. — Ты уверен? — без энтузиазма переспросил Гога. — Ясно, — сказал Славик и сбил пепел на только что разгаданный кроссворд. — А что она делает, эта твоя артистка? — на всякий случай спросил Гога. — У нее репертуар, — деловито сообщил Славик. — Полтора часа. Под минусовку. Цыганские романсы, песни из кинофильмов, криминальная тематика. — А как она поет? — поинтересовался Саныч, — по-белорусски? — Почему по-белорусски? — обиделся Славик. — Ну, в принципе, не знаю. По-цыгански, наверное, это же цыганский ансамбль. — Она одна будет, — переспросил Гога, — или с медведями?
 Раиса Соломоновна приехала около часу дня, задыхаясь от уличной жары. Ей было лет сорок пять, но она сильно красилась, поэтому можно было ошибиться. Она оказалась худой шатенкой в высоких кожаных ботфортах и какой-то прозрачной комбинации. Сказала, что только с концерта, выступала в детском доме, сказала также, что на всякий случай прихватила афишу, чтобы все было понятно. На афише большими красными буквами было напечатано: «Харьковська филармония приглашает. Заслуженная артистка Белоруссии Раиса Соломоновна. Свитанкови пэрэгукы». Внизу стояло незаполненное «Час» и «Цена». — Ну что, — бодро сказала Раиса Соломоновна, — показывайте клуб! Все пошли в зал. — Что у нас тут, — спросила артистка, — фастфуд или паб? — У нас тут клуб для геев, — неуверенно сказал Гога. — Заебись, — сказала Раиса Соломоновна и пошла на сцену. Славик, как представитель шоу-бизнеса, включил минусовку.
 Начала Раиса Соломоновна с криминальной тематики. Она пела громко, обращалась к воображаемой публике и призывно махала руками. Гоге неожиданно это понравилось, он засмеялся и начал подпевать, видно было, что слова знает. Славик напряженно стоял за пультом и боковым зрением пас шефа. Саныч растерянно глядел на все это. После пятой песни Гога зааплодировал и попросил сделать перерыв, подошел к сцене и, подав певице руку, повел к себе в кабинет. Саныч неуверенно зашел за ними. — Здорово, — сказал Гога Раисе Соломоновне, — просто здорово. Раиса, как вас… — Соломоновна, — подсказала она. — Да, — согласился Гога. — А давайте с вами выпьем. — А что — петь больше не будем? — переспросила артистка. — Не сегодня, — сказал Гога. — Сегодня давайте выпьем за знакомство. — Ну ладно, — согласилась Раиса Соломоновна, — только я, с вашего позволения, переоденусь, а то у вас тут такая жара. — Все что угодно, — весело сказал Гога и, позвонив в бар, заказал две бутылки холодной водки. Раиса Соломоновна сбросила ботфорты и достала из сумки домашние тапки в виде пушистых котиков. Гога поглядел на котиков и открыл первую бутылку. Саныч понял, к чему все идет, и печально отключил телефон. Славика в кабинет не приглашали. Он пришел сам.
 Сначала они пили за знакомство. Потом стали петь. Гога предложил вернуться на сцену. Раиса Соломоновна согласилась и, как была, в домашних тапках, полезла на эстраду. За ней полез Гога в ее кожаных ботфортах. В ботфортах и шелковой рубашке от Армани он напоминал разночинца. Славик запустил минусовку. Раиса Соломоновна вернулась к криминальной тематике, Гога подпевал. Ботфорты взблескивали в свете софитов.
 Зайдя в туалет, Саныч нашел Славика. Тому было плохо, он поливал себя водой из умывальника и тяжко глотал горячий воздух. — Хуево? — спросил его Славик. — Нормально, — прохрипел Славик, — нормально. — Славик, — сказал Сан Саныч, — я давно хотел тебя спросить, может, это не лучшее место для такого разговора, но все-таки не знаю, будет ли еще возможность… Ты как вообще к геям относишься? Славик подставил голову под холодную струю, выдохнул и присел под стеночкой. Какое-то мгновенье помолчал. — Я вам, Сан Саныч, так скажу, — доверчиво заговорил он, сплевывая воду. — Меня вообще от геев не прет. Но, — он поднял вверх указательный палец, — на это есть свои причины. — Ну, и что за причины? — спросил Саныч; возвращаться в зал не хотелось, и он решил переждать тут. — Причины
личного характера, — сообщил Славик. — Я аллергик. Мы, аллергики, как правило, сидим на колесах. Вот я, например, — сказал Славик и достал папиросу, — сижу. Уже десятый год. Раньше мне доктор прописывал. Но потом меня перестало вставлять, понимаете? А моя сестра работает в фармацевтической компании, у них под Киевом фабрика открылась. Им немцы на полмиллиона аппаратуры завезли, целый цех построили в рамках реабилитационной программы. Там какой-то дерибан был, фабрику открывали с понтами. Йошка Фишер приезжал на открытие, президент немецкий. — Славик нервно выпустил дым. — Бывший, — добавил он. — Запустили, значит, цех, сделали пробную партию, и тут Госстандарт сказал: ни хуя, продукт не отвечает нормам, слишком высокое содержание морфина. — Кого? — не понял Саныч. — Морфина, — повторил Славик. — Там фишка в том, что оборудование было ихнее, а сырье наше. А поскольку у них техника ориентирована на безотходное производство, то есть отходов у них просто не бывает, то вышло так, что они стали массово штамповать наркотики средней тяжести. Программу свернули, ясное дело. Фабрика обанкротилась. Профсоюзы подняли шум, их поддержали наши зеленые. Писали письмо Йошке Фишеру. Но он не ответил. Ну, одним словом, всех уволили, и мою сестру тоже. А чтобы как-то уладить конфликт с профсоюзами, зарплату коллективу выдали продукцией. Они теперь стоят на Житомирской трассе и продают эти таблетки туристам вместе с мягкими игрушками. А мне сестра несколько упаковок передала. Так что я аллергик, чтобы вы знали… — А при чем тут геи? — спросил Саныч после долгой паузы. — А хуй его знает, — признался Славик. — Вот, возьмите, — сказал он и протянул Санычу две таблетки. — Хорошая штука. Рубает на раз. Саныч взял две таблетки и глотнул их одна за другой. «Хуже не будет», — подумал он. Хуже не стало.
 Раиса Соломоновна совсем напилась. Она вырвала микрофон из рук Гоги и начала петь песни из кинофильмов. Свой рыжий парик она надела на озабоченного Славика. Гога попытался забрать у нее микрофон, но она вцепилась ему в волосы и начала кричать. Славик попробовал оттащить ее от босса, но напрасно — Раиса Соломоновна крепко держалась за Гогу одной рукой, другой стараясь выцарапать ему глаза. Гога сначала пытался ее оттолкнуть, но потом тоже завелся и начал вслепую махать кулаками. Первым ударом он свалил с ног Славика. Славик схватился за челюсть и снова кинулся оттягивать Раису Соломоновну. Раиса, встретив сопротивление, озверела и кинулась на Гогу с новой силой. После нескольких попыток она проехалась-таки по его левой щеке, оставляя кровавые борозды и ломая накладные ногти. Гога ойкнул, отступил и ввалил Раисе Соломоновне с носка прямо в живот. Раиса отлетела назад и вместе со Славиком, который за нее держался, завалилась в зал. Гога, ругаясь, вытирал кровь. — Саныч, — крикнул он, — будь другом, вынеси отсюда эту ведьму. И музыку ее выключи, — добавил он. Саныч подошел к певице, взял ее за шкирку и потащил на выход, следом с плачем бежал Славик в парике. Гога смотрел на все это со сцены и ругался. — Ведьма, — кричал он, стоя посреди сцены, — ведьма чертова! Саныч вызвал такси, сунул Славику бабки и вернулся в клуб. Гога сидел на краешке сцены, вытирая кровь шелковым рукавом, и пил водку из горла. — Ведьма! — заплакал он и ткнулся носом Санычу в грудь. — За что она меня? Вот ведьма! — Нормально, брат, — ответил ему Саныч. — Давай я тебя домой отвезу. Они вышли во двор. Горбун стоял возле своей машины — посмотрел на Гогу в ботфортах, перевел задумчивый взгляд на Саныча и молча сел за руль. По дороге все молчали, только Гога время от времени всхлипывал. — У меня тоже сосед пидор, — попробовал завязать разговор горбун. — Да? — хмуро отозвался Саныч. — А у меня целый подъезд.
 Утром Гога проснулся дома, в постели, в одежде и ботфортах. Задумчиво посмотрев на ботфорты, попробовал все вспомнить. И не смог. «Черт, — подумал Гога, — чем я занимаюсь! Мне скоро тридцать, я нормальный здоровый бизнесмен, на меня телки вешаются… Ну ладно, — снова подумал он, — телки не вешаются, но все равно, для чего мне этот клуб? Для чего мне все эти геи? Чего я сам себе порчу жизнь?» Он потянулся за телефоном, набрал номер знакомого оптовика и с лету купил у него партию гипсокартона.
 Саныч приехал в «Бутерброды» где-то в обед. На входе стоял испуганный охранник. — Сан Саныч, — сказал он, — там Георгий Давидович… — Разберемся, — коротко ответил Саныч и зашел в клуб. Зал был завален какими-то коробками. Они стояли всюду. Столы были сложены в углу. Бар не работал. Саныч зашел к Гоге. Гога сидел, закинув ноги на стол, и весело разговаривал с кем-то по телефону. На столе перед ним стояли ботфорты. — Что это? — спросил его Саныч, указывая пальцем в сторону зала. — Что? — безмятежно откликнулся Гога. — А, в зале? Гипсокартон. Взял партию дешево. — А как же «Бутерброды»? — спросил Саныч. — А никак, — ответил Гога. — Без понтов эти «Бутерброды». Я в минусах, Саныч, какие «Бутерброды»? Сейчас скину гипсокартон — и на Кипр. — А как же экзотический отдых? — спросил его Саныч. — Да какой экзотический отдых! — нервно засмеялся Гога. — У нас ментальность не такая, понимаешь? — Ну а какая у нас ментальность? — Черт его знает какая, — ответил ему Гога. — Нашей ментальности шо нада? Водку и телку для экзотического отдыха, правильно? А с вашими геями какая водка может быть? Не говоря уже о телке… — печально добавил он.
 В зале послышался пронзительный крик. Двери распахнулись, и в кабинет влетел Славик. — Что? — закричал он. — Что это? Он отчаянно показывал в сторону зала: — Георгий Давидович, Саныч, что это такое? — Гипсокартон. — Гипсокартон, — подтвердил Саныч. — Зачем гипсокартон? — не понял Славик. — Гипсокартон, Славик, — объяснил ему Гога, — для строительства архитектурных объектов. — Георгий Давидович сворачивает бизнес, — объяснил Славику Саныч, — он теперь будет торговать гипсокартоном на Кипре. — На каком Кипре? — обиженно возразил Гога, но Славик его уже не слушал. — Что? — переспросил он. — Сворачивает бизнес? А я? А наши планы? — Какие планы? — нервно перебил Гога. — Да, я понимаю, — затянул Славик, — я это сразу видел. Для вас это
так — сегодня открыли, завтра закрыли, для вас же это так. Я вас понимаю, я тоже на вашем месте так сделал бы. Да. Это как по делу, когда «Вышиваные рушнычки» нужно пробить, тогда «Славик, давай». Или когда Раису Соломоновну пригласить, тогда «Славик, пожалуйста». — Ведьма твоя Раиса Соломоновна! — закричал на это Гога. — Ведьма чертова! — Да? — в свою очередь закричал Славик. — Раиса Соломоновна — артистка! У нее репертуар! А вы ее ногой по печени! — Как ногой по печени?! — растерялся Гога. — Да! Ногой! По печени! А у нее репертуар! — Славик не выдержал, упал в кресло и, обхватив голову руками, зарыдал. Повисло гнетущее молчание. — Саныч, я что? Действительно? Ногой по печени? — Ну, ты защищался, — сказал Саныч, отводя взгляд. — Не может быть, — прошептал Гога и тоже обхватил голову руками. Сан Саныч вышел во двор. На противоположной стороне улицы стояли два «Суперксерокса» в зеленых спортивных костюмах, почти сливаясь с июльской зеленью.
 Наверное, Гога среагировал на эту историю с печенью, в смысле с Раисой Соломоновной. Как-то его перемкнуло после этого, стыдно перед коллективом стало или что, но на следующее утро он сплавил гипсокартон директору парка культуры и пригласил Саныча и Славика на разговор. Саныча заедала депрессия, но он взял себя в руки и поехал. Последним появился Славик, был собран и выглядел строго. Гога старался в глаза ему не смотреть. Ботфорты так и стояли на столе — похоже, Гога просто не знал, что с ними делать. Все сели. Помолчали. — Можно? — по-школьному поднял руку Славик. — Прошу, — несколько заискивающе позволил Гога. — Давайте я начну, Георгий Давидович, — начал Славик. — Я все это дело заварил, мне и спасать проект. Сан Саныч взглянул на него с отчаяньем. — Я понимаю, — сказал Славик, — мы все наделали много ошибок. Вы в этом бизнесе люди новые, я где-то недоглядел. Ну да. Не будем перекладывать вину на кого-то, — сказал Славик и поглядел на Саныча. — Но еще не все потеряно. У меня всегда есть запасной козырь в рукаве. Сейчас они придут. — Кто? — испуганно спросил Гога. — Бычки.
 И Славик рассказал о Бычках. Он нашел их через стриптизерш из Дворца пионеров. Отец и сын Бычки — дуэт — были цирковыми клоунами, но несколько месяцев назад в связи с финансовыми проблемами, которые переживал городской цирк, попали под сокращение и занялись сольной карьерой, как сообщил Славик. По его словам, у них была
клевая шоу-программа на полтора часа — с музыкой, акробатическими номерами и карточными фокусами. Славик поставил на Бычков все, сбоя быть не могло.
 И вот пришли клоуны. — Бычко, Иван Петрович, — представился старший Бычко и пожал руки Гоге и Сан Санычу. — Бычко Петя, — поздоровался младший, но руку пожать не решился. Гога пригласил всех сесть. — Ну что ж, — начал Бычко-старший, снявши очки и протерев их носовым платком. — Мне рассказали о вашей ситуации. Я думаю, мы с Петей можем вам помочь. — А какая у вас программа? — поинтересовался Гога. — У нас дистанция, — сказал Иван Петрович. — Династия, — поправил его Петя. — Да, — согласился Иван Петрович. — У нас цирковая династия с одна тысяча девятьсот сорок седьмого года. Именно тогда моя старшая сестра поступала в цирковое училище. — Поступила? — спросил Гога. — Нет, — ответил Иван Петрович. — Так что цирк — это у нас семейное. Я, молодой человек, чтобы вы знали, еще в одна тысяча девятьсот семьдесят третьем получил вторую премию на республиканском конкурсе молодых артистов эстрады в Кременчуге. Я со своим номером «Африка — континент свободы» устроил настоящий фурор во время межрегионального слета агитаторов в «Артеке» в одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом… Нет, — вдруг возразил сам себе Иван Петрович, — таки в семьдесят девятом. Да, в одна тысяча девятьсот семьдесят девятом в «Артеке»! — А нам, — попытался подключиться к беседе Гога, — а нам вы тоже будете показывать «Африку — континент свободы»? — Нет, — спокойно возразил Иван Петрович. — Нет, молодой человек. Мы стараемся идти в ногу со временем. У нас с Петей программа, работаем полтора часа, дополнительно — почасовая доплата, дебет-кредит, все официально, все легально. Оплату можно по безналу, но тогда плюс десять процентов банковских. — Ну хорошо, — сказал Гога, — это понятно. Но вы знаете нашу специфику? — А что у вас со спецификой? — спросил Иван Петрович и бросил на Славика недовольный взгляд. — У нас гей-клуб, — сказал ему Гога. — То есть клуб для геев, понимаете? — Так, что у нас по геям… — Иван Петрович достал из кармана пиджака замусоленную тетрадку. — Восемьдесят долларов в час. Плюс почасовая доплата. Плюс десять процентов банковских, — добавил он как завещание. — А вы вообще работали с такой публикой? — продолжал сомневаться Гога. — Кхм-кхм, — тяжело прокашлялся Иван Петрович. — Работали мы тут недавно корпоратив в консалтинге. Ну так публика, я вам скажу, солидная собралась, аккуратная. И вот представьте себе, подходит к нам с Петей исполнительный директор и говорит… — Ладно-ладно, — перебил его Гога, — знаю я этот консалтинг. — Так что? — подал голос Славик. — Берем Бычков? — Берем-то берем, — ответил Гога, — только как ты себе все это представляешь? — Значит, так, — перехватил инициативу Славик, — Георгий Давидович, я все продумал. Что у нас с календарем? — Ну? — спросил его Гога. — Купала! Сделаем гейского Купалу! — сказал Славик и весело засмеялся. Бычки тоже засмеялись — Иван Петрович хрипло и простуженно, Петя звонко и не в тему. И Гога тоже засмеялся, его смех был особенно нервный и неуверенный. Уже когда прощались, Иван Петрович вернулся от дверей. — Ваши? — спросил он Гогу и указал на ботфорты. — Да, — сказал Гога. — Друзья прислали. С Кипра. А размер не мой. Бычко-старший подошел и пощупал голенище ботфорта. — Хороший материал, — сказал он со знанием дела.
 К гейскому Купале готовились особенно тщательно. Гога больше не доверял Славику и публикой занимался сам. Снова приглашены были партнеры по бизнесу, оптовики, друзья детства и братья Лихуи, из которых, впрочем, пришел только Гриша, потому что Савва был избит в драке на Тракторном и лежал в четвертой больнице с переломанными ребрами. Славику было разрешено пригласить работниц Дворца пионеров, всех четырех. Кроме того, набилось много неизвестной публики, которая купилась непонятно на что, но точно не на гейского Купалу. Главной ударной силой были, конечно, Иван Петрович и Петя Бычки. Специально, как они сказали, к празднику ими был подготовлен номер «Огни Каира», что, по безапелляционному утверждению Славика, который присутствовал на прогоне, должен был всех порвать. На сцену Бычки вышли в костюмах фараонов, взятых в парке аттракционов. Зазвучала музыка. Вспыхнули софиты. Петя Бычко легко прогнулся и сделал мостик. Иван Петрович напрягся, крякнул, но тоже сделал мостик. Публика зааплодировала. Гриша Лихуй, который пришел уже пьяный, вскочил на ноги, но не удержался и завалил официанта. Охрана бросилась его поднимать и выводить, но Гриша сопротивлялся. Он свалил с ног одного охранника и успешно отбивался от другого. Саныч увидел драку и взялся растаскивать. Оптовики, которые уже сидели без галстуков, увидели, что бьют Гришу Лихуя, и, забыв прошлое, кинулись ему на выручку. Гриша в это время метнул одного охранника на сцену, тот врезался в стойку, где висели фонари. Стойка не выдержала и завалилась на Ивана Петровича, который стоял мостиком. Младший Бычко этого всего не видел, поскольку сам стоял мостиком. Публика бросилась вытаскивать Ивана Петровича из-под арматуры, но им мешал Гриша, который сцепился сразу с охранниками и оптовиками, не желая никому из них уступать. Тут младший Бычко повернул-таки голову и увидел папу под горой металлолома. Он дернулся было в его сторону, но отец угрожающе выбросил вперед руку, мол, назад, на сцену, ты артист, так что давай, дари людям радость! И Петя понял его, понял без слов этот последний отцовский наказ. И снова сделал мостик. И публика тоже все поняла, и скрутила Гришу Лихуя, и потащила его в туалет отливать холодной водой. — Давай, Петя, давай, сынок, — прошептал Иван Петрович из-под арматуры, и тут прозвучал взрыв: Гриша Лихуй, обидевшись на всех и не имея больше сил сопротивляться, достал из кармана пиджака ручную гранату и швырнул ее в крайнюю кабинку. Унитаз треснул, как грецкий орех. Из кабинки повалил дым. Публика кинулась на выход. Саныч пытался собрать побитых охранников, Гога стоял возле сцены и ничего не понимал за этим кавардаком и этим дымом. — Георгий Давидович! Георгий Давидович! — подбежал к нему запыхавшийся Славик. — Беда, Георгий Давидович. — Что случилось? — растерянно спросил Гога. — Кассир! — прокричал ему Славик. — Кассир, сука, сбежал! С выручкой! — Куда сбежал? — не понял Гога. — Да тут недалеко! — продолжал кричать Славик. — Я знаю. Сейчас будет спускать бабки на игровых автоматах! Давайте, мы еще успеем! И Славик побежал на выход. Гога, сам того не желая, пошел следом. Саныч оставил контуженных охранников и отправился за ними. На улице их уже ждал горбун. — Садитесь, — крикнул, — скорее! В машину, кроме Славика, Гоги и Сан Саныча, запихнулись еще две работницы Дворца пионеров, Петя Бычко и, что примечательно, задымленный и оглушенный Гриша Лихуй, кричавший больше всех, будто это его выручку только что украли. Горбун рванул вперед, Славик показывал дорогу, но ему мешал Гриша, на котором все еще дымился пиджак с одним оторванным рукавом. Горбун злился, но продолжал разгонять машину. Работницы Дворца пионеров визжали на поворотах. В конце концов горбун не удержал руль, и такси, выскочив на встречную полосу, вылетело с дороги и врезалось в киоск с газетами. Газеты разлетелись повсюду, как напуганные гуси. Было четыре утра, тихо и спокойно. По улице проехала поливальная машина. Двери разбитого такси тяжело открылись, и оттуда начали вылезать пассажиры. Первым вылез Гриша Лихуй в пиджаке с одним рукавом. Увидел газеты, взял одну и пошел вниз по улице. За ним со змеиной пластичностью выполз Петя Бычко в костюме фараона. За Петей вывалился Сан Саныч и вытащил двух работниц Дворца пионеров. Изнутри работниц выталкивал Славик. Потом вытащили Гогу. Гога потерял сознание, но скорее от горя. Горбун вышел сам — он, казалось, сгорбился еще больше. В принципе, больше всего пострадала одна из работниц Дворца пионеров, Анжела — по дороге Гриша Лихуй выбил ей зуб. Сан Саныч отошел в сторону и достал из кармана отключенный еще вчера телефон. Попробовал его включить. Посмотрел на время — 4:15. Проверил автоответчик, не было ли новых сообщений. Новых сообщений не было.
 За месяц Гога снова сделал ремонт, отдал долги и запустил в «Бутербродах» салон игровых автоматов. Горбун теперь работал у него кассиром. Славик вместе с Раисой Соломоновной выехали на Дальний Восток. Саныч из бизнеса вышел. Гога просил его остаться, говорил, что на автоматах они быстро поднимутся, и просил не бросать его одного на этого горбуна. Но Саныч сказал, что все нормально, что процентов ему не надо и что он просто хочет уйти. Разошлись они друзьями.
 Но это еще не все.
 Как-то раз в начале августа Саныч встретил на улице Вику. — Привет, — сказал он, — у тебя новый пирсинг? — Да, не дала ранам зажить, — ответила Вика. — Чего не звонила? — спросил Саныч. — Я в Турцию лечу, — увильнула от ответа Вика. — Попробую уломать свою подружку вернуться. Плохо без нее, понимаешь? — А как же я? — поинтересовался Саныч, но Вика лишь погладила его по щеке и молча пошла в сторону подземки.
 Еще через пару дней Саныч получил сообщение от Доктора и Буси. «Дорогой Саша, — говорили они, — приглашаем тебя к нам в гости по случаю дня рождения нашего Доктора». Саныч полез в нычку, взял остатки бабок, купил в магазине «Подарки» пластмассовую амфору и поехал на день рождения. Доктор и Буся жили в предместье, в старом частном доме, вместе с мамой Доктора. Встретили они его радостно, все сели за стол и стали пить красное сухое вино. — Как там «Бутерброды»? — спросил Доктор. — Нет больше «Бутербродов», — ответил Саныч, — прогорели. — Жаль, — сказал Доктор, — симпатичное было место. И чем планируешь заняться? — В политику пойду, — сказал Саныч. — Выборы скоро. Неожиданно кто-то позвонил. Доктор взял трубку и начал с кем-то долго ругаться, после чего сухо извинился и, хлопнув дверью, исчез. — Что случилось? — не понял Саныч. — А, это мама, — засмеялся Буся. — Старая швабра. Она постоянно достает Дока. Хочет, чтобы он меня похерил, сбегает к соседке и оттуда звонит. А Доктор не ведется. Его здоровье! — Буся придвинулся ближе к Санычу. — Слушай, Буся, — сказал ему Саныч, подумавши, — я вот что хотел у тебя спросить. Вот вы с Доктором геи, так? — Ну… — неуверенно начал Буся. — Ну, о’кей, геи, — не дал ему закончить Саныч. — И вот вы живете вместе, так? Ну, очевидно, вы любите друг друга, если я правильно понимаю. Но объясни мне такую вещь, вам, как бы сказать, физиологически хорошо вместе? — Физиологически? — не понял Буся. — Ну да, физиологически, когда вы вместе, вам хорошо? — А почему ты спрашиваешь? — растерялся Буся. — Нет, ты извини, конечно, — ответил Саныч, — если это что-то интимное, можешь не говорить. — Да нет, чего ж, — еще больше растерялся Буся. — Ты понимаешь, Саша, в чем дело, в принципе, это не так уж и важно, ну, я имею в виду физиологическую сторону, понимаешь меня? Главное ведь в другом. — И в чем же? — спросил его Саныч. — Главное в том, что он мне нужен, понимаешь? И я ему нужен, мне кажется. Мы проводим вместе все свое время, читаем вместе, ходим в кино, бегаем вместе по утрам — ты знаешь, что мы бегаем? — Нет, не знаю. — сказал Саныч. — Бегаем, — подтвердил Буся. — А физически на самом деле мне это даже не нравится, ну, ты понимаешь, когда мы с ним вместе. Но я ему этого никогда не говорил, не хотел расстраивать. — Почему я спрашиваю, — сказал ему Саныч. — Есть у меня знакомая, очень прикольная, правда, пьет много. И вот мы с ней один раз переспали, представляешь? — Ну, — неуверенно кивнул Буся. — И вот у меня та же самая ситуация — мне с ней хорошо было, даже без секса, понимаешь? Даже когда она пьяная была, а пьяная она была всегда. А теперь она взяла и свалила в Турцию, представляешь? И я не могу понять, в чем же тут мораль, почему я, нормальный здоровый чувак, не могу просто быть с ней, почему она валит в Турцию, а я даже не могу ее остановить? — Да, — задумчиво ответил Буся. — Ладно, — посмотрел на него Саныч. — Я думал, хоть у вас, геев, все нормально. А у вас та же самая хуйня. — Ага, — согласился Буся, — та же самая. — Ну все, пойду я, — сказал Саныч. — Привет Доку. — Подожди, — остановил его Буся. — Подожди немного. И выбежал на кухню. — Вот, держи, — сказал он, вернувшись и протягивая Санычу какой-то сверток. — Что это? — спросил Саныч. — Пирог. — Пирог? — Да, яблочный пирог. Это Доктор испек, специально для меня. Вообще знаешь, вот ты про секс говорил. Просто есть какие-то вещи, от которых я плачу. Например, этот пирог. Я же понимаю, что он его специально для меня готовил. Как я после этого могу от него уйти? Знаешь, у меня был знакомый, который объяснял мне, в чем разница между сексом и любовью. — И в чем? — спросил Саныч. — Ну, грубо говоря, секс — это когда вы трахаетесь и ты после этого хочешь, чтобы она как можно скорей ушла. А любовь, соответственно, это когда вы трахаетесь и после траха ты хочешь, чтобы она как можно дольше оставалась. На, держи, — протянул он Санычу сверток. — И что, — сказал Саныч, подумав, — это и есть мораль? — Да нет, никакая это не мораль. Это просто кусок пирога.
 И Саныч пошел себе в сторону автобусной остановки. По дороге к нему присоединился какой-то пес. Так они и шли — спереди Саныч с пирогом, сзади пес. Вокруг них разворачивались теплые августовские сумерки. Саныч пришел на остановку и, сев на лавку, стал ждать. Пес сел напротив. Саныч долго его разглядывал. — О’кей, — сказал он, — шавка, сегодня твой день. В честь Международного праздника солидарности геев и лесбиянок тебе достанется яблочный пирог! Пес с надеждой облизнулся. Саныч достал сверток и разломил пирог пополам. Вышло почти поровну.
 

 

 

БАЛЛАДА О БИЛЛЕ И МОНИКЕ
 

 

 

 Отношения всегда держатся на доверии. Скажем, ты доверяешь Господу. Ты говоришь ему: «ОК, Господь, я доверяю только тебе, вот последние пять баксов, поставь их сам». Господь берет твою пятерку, говорит подождать его и спускает бабки с первого захода, не имея даже теоретической возможности отыграться. Очевидно, это не лучший пример, но тем не менее. Люди часто не доверяют друг другу по непонятным причинам. Они просто отворачиваются друг от друга в самый нужный момент и спокойно засыпают, глядя в разноцветной темноте свои кошмары. Доверие же вынуждает тебя отказаться от индивидуального просмотра сновидений. Доверие в целом — вещь коварная, оно раскрывает тебя, как порножурнал, на самой неподходящей странице, и попробуй теперь объяснить, что именно ты имел в виду и каким образом. В этом случае доверие становится обременительным, и твои ближние удаляют тебя из своей жизни, как хирургические швы с тела. Потому и отношений настоящих почти не осталось. Каким-то образом на место старых добрых гетеросексуальных отношений пришли корпоративные вечеринки, и если ты не в корпорации, то и выпасать тебе нечего — эта новая жестокая реальность обойдется без твоего участия. Иди домой, смотри свое видео. Сколько раз я наблюдал за всем этим со стороны и думал: ну вот, все в порядке, вот у них все должно выйти, они хорошо выглядят вместе, они — красивая пара и у них будут красивые дети, а если детей у них и не будет, хуже от этого тоже никому не станет. Главное, чтобы они доверяли друг другу, не закрывались, как тяжеловесы на ринге, умели говорить об очевидных вещах, о своих тайных желаниях, даже если эти желания сводятся к одному, а так чаще всего и случается. Но проходит время, и снова повторяется то же самое — паузы в общении, напряженность в разговорах, какие-то моральные принципы, которые неизвестно откуда берутся и неизвестно куда потом исчезают. Все как всегда — вот они сидят в одной комнате, по разные стороны одной кровати, и делают себе на коже глубокие болезненные надрезы, следя, чей надрез будет глубже и болезненней. А после этого измученно расходятся, долго залечивают свои надрезы, во что бы то ни стало стараются залечить их — так, чтобы ни малейшего воспоминания не осталось, и если и встречаются после этого, то разве что в вагонах подземки, направляясь, как и раньше, в одну сторону. Корпорация постепенно перебирает на себя избыток их психоза, и ты сам начинаешь понимать — радость коллективного труда куда привлекательней индивидуальной влюбленности хотя бы потому, что ею можно поделиться с трудовым коллективом. Попробуй поделиться с трудовым коллективом своей страстью, попробуй рассказать группе менеджеров о том, как ночью в лунном свете взблескивает ее кожа и как остро проступают ее ключицы, словно дюны, под утро, когда она наконец изнеможенно засыпает. Расскажи это менеджерам — они проклянут тебя и наложат на тебя корпоративную анафему, они поджарят тебя прямо во время ближайшей корпоративной вечеринки и будут играть в футбол — офис на офис — твоей отбитой печенью. Именно радость коллективного труда помогает тебе продраться сквозь очередную депрессию. И, продравшись, ты смотришь из окна офиса на осенние деревья, на их вертикальную глубоко прочерченную графику и вдруг осознаешь, что вот снова пришла осень, и воздух с утра прогревается с каждым разом все дольше, и деревья стоят такие строгие и аскетичные. Ты смотришь на все это и меланхолично думаешь, что в таком офисе хорошо работать, такой осенью хорошо думается, а на таких деревьях хорошо повеситься.
 Есть у меня приятель, его зовут Каганович, юридические консультации, правовая защита; и с ним произошел такой случай. Его подружка решила, что им время как-то более четко оформить свои отношения, поскольку встречались они уже третий месяц, а дальше пьяного секса дело не шло. И не то чтобы им это не нравилось, просто однажды она сама предложила перевезти к нему вещи. Как это обычно происходит, однажды утром он куда-то спешил и, не имея лишних ключей, помогал ей собраться. Утром она собираться не любила, то есть она не любила собираться вообще, а утром об этом и речи не могло быть. Она по ошибке хватала его одежду, допивала вчерашнюю водку, стоявшую на ночном столике, тушила окурки в его чае — одним словом, он опаздывал, а она не уходила. «Послушай, — сказала она, отдавая ему его ботинок, в который уже успела пролить водку, — чего ты мучаешься, давай я перевезу к тебе вещи, и все будет хорошо». «Думаешь? — засомневался он. — Ну ладно, давай, только сейчас выметайся отсюда, я опаздываю». Она обиженно запустила в него ботинком. Вернулась она на следующее утро, таща за собой безразмерный чемодан. «Я взяла вещи повседневного употребления, — заявила она холодно. — Меня не хотели пускать с ними в трамвай, представляешь? Где можно положить мои книги?» Из книг она привезла третий том энциклопедии на букву «г». «Остальные ты что, уже прочитала?» — спросил Каганович. «Я генетикой занимаюсь», — ответила она и положила третий том под подушку. На самом деле она к нему не переехала, она и дальше пропадала где-то неделями, появлялась на день, точнее, на ночь и снова исчезала. Вещи лежали посреди комнаты. Каганович долго к ним привыкал, пытался собрать их, сложить в кучу, но она каждый раз приходила и вываливала из чемодана какие-то коробки и пакеты, свертки и альбомы. «Не трогай мои вещи, — обижалась она, — не трогай их и не ройся в моем чемодане, извращенец». Она была идеальным объектом для клептомании, поскольку с вещами у нее отношения откровенно не складывались. Она постоянно оставляла их в барах и столовых, забывала на почте и теряла в трамваях, которыми откуда-то добиралась. Каганович даже не знал точно, где она живет. Приблизительно представлял себе, поскольку она часто ездила трамваями, и при желании можно было бы как-то проследить за маршрутом, находя в вагонах и на остановках ее зонтики и блокноты, карандаши и фломастеры, другие вещи ее повседневного употребления. Идя за ними, можно было бы вычислить ее жилище, усеянное еще бо́льшим количеством одежды и книжек, вязаных шапок и перчаток. У нее было очень много вещей. Возможно, именно поэтому она не хотела переезжать из своего злосчастного обиталища, о котором рассказывала страшные истории, мол, трамваи, соседи, постоянно исчезают вещи. Она с ужасом думала, как придется все это собирать, распихивать по чемоданам, тянуть на себе. Каганович думал об этом с неменьшим ужасом. Одним словом, тема их пугала, и они старались об этом не говорить. Они вообще старались не говорить — в подобных случаях, когда люди могут рассказать друг другу так много, они, как правило, молчат. Потому что в подобных случаях любая попытка о чем-то поговорить превращается во вскрытие тела с последующим стремлением спрятать труп куда-нибудь подальше. Тем более для нормального общения не обязательно говорить, достаточно просто внимательно слушать. А в случае с ней и расспрашивать о чем-то не требовалось, достаточно было лишь однажды ее увидеть, потому что она вела себя как трава, если можно себе представить траву с такой биографией. Скажем, когда она говорила по телефону и связь внезапно обрывалась, она реагировала так, будто это оборвалась подача кислорода, и она просто не понимала, как так вышло и чем теперь она должна заполнять свои легкие. Достаточно было просто наблюдать за ней, за ее привычками, за изменением ее настроения, тем более что оно у нее постоянно менялось — такое ощущение, что у нее настроения вообще не было. Это тоже можно было понять — перепады давления, недостаточная влажность. Какое может быть настроение, если тебе с утра перекрыли подачу кислорода? Такие странные отношения двух даунов, которые никак не могут договориться, поскольку мало того, что являются даунами, так еще и говорят на разных языках, как тут договоришься? Отношения держатся на постоянном замалчивании, на тишине, на ровном безмолвном дыхании, которое в некие моменты — как правило, ближе к утру — наконец становится настолько тихим, насколько возможно, чтобы только не остановилось сердце. Самое худшее начиналось с утра, когда Каганович куда-то срывался, что-то ей говорил, к чему-то призывал и в чем-то обвинял. Тогда она начинала разгневанно кричать и угрожать, бегала по комнате и решительно собирала свои вещи, забегала в ванную, сгребала зубные щетки и одноразовые бритвы и распихивала их по карманам своих армейских штанов, хватала свои тампаксы и запускала ими в Кагановича. «Отдай мою щетку», — говорил он, но она показывала фак и выбегала из ванной, копалась в постели, вытаскивала оттуда третий том энциклопедии, вытаскивала журналы, белье и ботинки. «Неужели я на этом спал?» — думал Каганович. Она перекатывалась на другую сторону кровати и вытаскивала из-под него свою любимую пепельницу в форме Элвиса. «Смотри, — кричала она, — Элвиса я забираю!» «Твой Элвис — американский ублюдок», — говорил он ей, после чего она победоносно высыпала окурки в постель и бросала Элвиса в свой рюкзак. «И это я тоже забираю», — она бежала на кухню и сгребала в рюкзак фен и вилки, кассеты и охотничий нож, недопитую водку и теплые августовские яблоки, потом вбегала обратно в комнату и хватала уже все, что попадалось на глаза, — например, телефонные справочники, которые она откуда-то и непонятно для чего притащила перед этим. Она пыталась впихнуть справочники в рюкзак, но рюкзак уже был переполнен бельем и яблоками. Тогда она нервно вытаскивала Элвиса, давала подержать Кагановичу, впихивала-таки справочники в рюкзак и, рассыпая во все стороны проклятия, выскакивала на лестницу. Каганович выходил за ней. Она, демонстративно не оглядываясь, сбегала по ступенькам вниз. «Эй, — кричал он ей, — ты забыла своего американского ублюдка!» Она останавливалась, замирала на миг, потом решительно поднималась назад, выхватывала пепельницу и, угрожающе размахивая ею в воздухе, бежала на трамвайную остановку.
 Корпорация — это как анонимные алкоголики: она не лечит, зато дает понять, что не один ты так облажался. Философия корпоративности лишь на первый взгляд лежит в плоскости сугубо профессиональных отношений. На самом деле корпорация остается с тобой, даже когда ты о ней не думаешь. Хотя попробуй о ней не думать, и она пробьет твою грудную клетку в самом тонком месте. Вкус корпорации остается на твоих пальцах, когда ты приходишь с собрания, ее запах впитывается в сукно твоего комбинезона. Корпорация проливается кофе на твои финансовые разработки, разъедает желтым производственным кариесом твои резцы, проникает тебе под кожу, как утопленники — под разбухший мартовский лед. Ты носишь ее с собой изо дня в день, из ночи в ночь, с производства — в банк, с вокзала — на стадион. Корпорация следит за тобой, она формирует твое социальное поведение. Ты отхаркиваешь ее с кровью после ночной драки, ты выдавливаешь ее по́том во время утреннего секса. Корпорация сидит в твоем горле во время разговоров, распыляется во время кашля, забивает тебе выдох во время утренних пробежек. За каждым твоим шагом стоит корпорация, за каждым твоим поступком угадывается ее внешняя политика, каждым своим словом ты повторяешь условия индивидуального контракта, который ты пытаешься любой ценой продлить. Корпорация выполняет функцию прикладных духовных практик. Корпорация делает из тебя человека, который не боится просыпаться утром и сверяется с рабочим планом. Корпорация учит тебя правильно расставлять вещи возле себя, так, чтобы не натыкаться на них в осенних сумерках. Корпорация упорядочивает твою персональную камеру, придавая ей более-менее цивилизованный вид, насколько это нужно тебе как работнику корпорации. Корпорация как разновидность церкви спасает души безнадежных грешников, которым гореть бы в аду, если бы не их профсоюзные билеты, которые они покажут святому Петру на заводской проходной, и старик просто вынужден будет допустить их к потустороннему небесному конвейеру, поскольку корпорация связывает все. Корпорация побеждает диалектику с ее недальновидным материализмом, корпорация попирает смертью смерть, потому что смерть на производстве — это начало хорошей карьеры, кто бы там что ни говорил. Корпорация сама по себе является формой сексуальности, поскольку в контексте корпоративной этики дух команды и чувство локтя перестают быть метафорами. Речь идет о способности в случае производственной надобности целиком заменить своего напарника, прикрыть его в прямом и переносном смысле. В какой-то момент ты откроешь для себя эту корпоративную бисексуальность, делающую тебя полноценным членом дружного коллектива, способного решать серьезные экономические задачи. Рабочая семья, собранная в кулак группа единомышленников, братья, обращенные корпорацией в большую единоверную общину, дают тебе возможность ощутить всю полноту личной жизни, которой ты не мог ощутить раньше, не влившись в команду. Корпорация дает тебе шанс на спасение, она избавляет тебя от холодных страстей, которые леденили твою душу, не давая ей до конца прогреться. Корпорация говорит тебе, что настоящий бизнес не предусматривает обогащения. Настоящий бизнес, — говорит корпорация, — требует постоянного капиталовложения, когда ты вкладываешь в корпорацию все свои сбережения, наперед зная, что по ним тебе и воздастся. Дети корпорации, как апостолы, вы идете с конференции на конференцию, с презентации на презентацию, обремененные великим корпоративным учением, держась за него и неся его страждущим, как хлеб и вино; словно первые, еще неумелые проповедники, обращаете вы в веру новых братьев и сестер прямо во время бизнес-ланчей; точно мученики, принимаете на себя тычки и враждебность этого мира, который поворачивается к вашей корпорации спиной, впадая во тьму и безверие. Свет над вашими головами, запах роз в ваших одеждах, золотом сияют ваши тени, когда вы проходите сквозь безъязыкую толпу. Вот только кариес, сука, кариес — тридцать два испорченных зуба, и никакой тебе, сука, медицинской страховки.
 Вернулась она неожиданно, где-то через неделю. «Только не думай, что я вернулась, я за вещами пришла», — сказала она и начала распаковывать свой рюкзак. Достала телефонные справочники и кинула их посреди комнаты, достала третий том энциклопедии на букву «г» и спрятала его под подушку, отнесла на кухню вилки и фен, разбросала по постели свою одежду и фотографии, осторожно достала бумажную коробку, вынула оттуда Элвиса и спрятала под кровать. Каганович сразу успокоился — ее шарфики свисали со стульев, как флаги союзников, жизнь была долгой и прекрасной, а главное, что она принесла его зубную щетку. На следующий день он сделал для нее запасные ключи. Это очень просто, — говорил он ей под утро. Становилось холодно, и он накрывал ее тяжелым одеялом, которое она сразу прожгла в нескольких местах. Это все очень просто, это как в истории про Билла и Монику, помнишь ее? Любовники занимались бог знает чем, хотя бога тут лучше не поминать, занимались себе своей любовью, так и не объяснив друг другу самых важных вещей — вещей, которые их объединяли и которые их в конце концов разлучили. А что потом? — говорила она ему сквозь сон. Потом? Потом произошло непостижимое — они разошлись, и вдруг выяснилось, что она сохраняет на своей одежде следы его любви. Понимаешь, просто какие-то апокрифы начались, истории о гонении первых христиан, апостол Билл и святая Моника, сохраняющая платье со следами его любви, словно Туринскую плащаницу. И тут к ней приходят какие-нибудь фарисеи и саддукеи из си эн эн и говорят: мэм, отдайте нам следы его любви, отдайте их нам, мы выиграем этот процесс, и на вас просто посыплется дармовое бабло. И что она? Что она, она согласилась, отдала им плащаницу, сдала апостола Билла и разводит себе сейчас где-нибудь кроликов. Или вышла замуж за арабского студента и открыла ему все радости и прелести западной цивилизации — после апостола Билла она его такому могла научить! Или сбухалась где-нибудь на ранчо — у нее была склонность к полноте, со временем это могло развиться во что угодно, но скорее всего — в алкоголизм, ну, ты понимаешь. А апостол Билл? Апостола Билла канонизировали и изобразили его портрет на пятибаксовой купюре, чтобы потомки, глядя на его резной профиль, помнили, насколько суетны все наши страсти и устремления и к чему приводит неконтролируемая ебля в рабочее время. Идиотская история, — сказала она и заснула. К чему я веду, — вел дальше Каганович, — иногда я думаю, что мы все повторяем ошибки Билла и Моники. Мы оставляем всюду следы нашей любви. Мы развозим ее по плотным гостиничным простыням и серым колючим одеялам, наша одежда и наши тела перемазаны ею, этой нашей любовью, которой оказывается так много, что ее следы обнаруживаются везде, где мы появляемся. По нашим с тобой маршрутам, по адресам и случайным остановкам можно составить большой путеводитель. Уже столько времени мы с тобой боремся сами с собой, мы бьем друг друга острыми предметами и прикладываемся друг к другу свежими ранами, так чтобы кровь наша могла перемешаться и перетечь из артерии в артерию, а когда кровь сворачивается, как уличная торговля вечером, мы вдруг забываем об этом, забываем о своей крови и следах своей любви, и о том, что всему этому можно было бы найти объяснение, но объяснение никому, оказывается, не нужно — ни тебе, ни мне. Поэтому завтра ты снова будешь отбиваться от меня и метать мне в сердце вилки и кухонные ножи, ты будешь убегать отсюда, как будто я тебя держу, а я буду сидеть среди твоих вещей и долго перебирать их, пытаясь найти на каждой из них следы твоей любви.
 Я вижу будущее за движением профсоюзов. В идеале профсоюзы должны заменить и церковь, и родину, и систему образования как таковую. Люди все сильнее боятся покидать пределы производственной сферы, охватывающей с каждым разом все бо́льшие участки их жизни. Профсоюзы, как форма коллективной защиты, постепенно выходят за фабричные ворота и становятся первыми моделями будущего общества — общества, построенного на принципах коллективизма и корпоративной ответственности. Такое общество, в отличие ото всех предыдущих известных нам форм общежития, имеет одно неоспоримое преимущество — оно является самодостаточным и не требует внешних коммуникативных проявлений. Оно не требует от тебя открываться каждый день, раздраивать свои защитные люки, подставляться под перекрестные удары, лишать себя возможности отступления. Общество будущего, основанное на принципах внутренней корпоративности, позволяет тебе согласовывать все свои личные интенции с правилами и обычаями твоих ближних, готовых всегда поддержать тебя в твоем одиночестве и твоем отчаянии. Потому что иначе все равно не выходит, и каждая история заканчивается фронтовыми подвигами влюбленных в жизнь главных героев, которые вваливаются в эту жизнь веселой шумной гурьбой и которых выносят поодиночке, оттаскивая за кулисы их еще теплые тела, из которых вылетают счастливые души. Иначе просто не выходит. Никто даже не знал, что они были любовниками. Когда она умерла, ей не было двадцати пяти, не говоря обо всем остальном.
 

 

 

СОРОК ВАГОНОВ УЗБЕКСКИХ НАРКОТИКОВ
 

 

 

 «Братья Коэны, Итан и Джоэл, научили меня не бояться крови», — писал мой друг Бондарь. В Харькове пятнадцать лет назад нормально стояли братья Лихуи, Гриша и Савва, — крышевали общежития, так сказать, с молчаливого согласия администрации. Хотя попробовала бы администрация что-нибудь сказать Савве или, тем более, Грише — братья б ее всю съели. Братьями Лихуи были не родными, но кровь в них текла общая, я в этом не сомневался. Стояли они правда нормально, враги их уважали — они могли выйти вдвоем на стенку, их ломали и смешивали с черной харьковской почвой, пораженные их мужеством и ебанатством враги относили их на плечах домой и вызывали «скорую». Братья отлеживались, заливали раны спиртом (я сейчас говорю о душевных ранах) и снова шли в бой. Это вызывало если не уважение, то, по крайней мере, опаску: попадешь под такого, как под экскаватор, — лечись потом, если сможешь. Ко мне братья относились с интересом; еще во время первого, назовем его так, знакомства, когда нас, салаг, выгнали в два часа ночи для ознакомления с командным составом, братья увидели меня и — а что у тебя с волосами? — спросили, — ты что, панк? Потом мы с ними часто говорили о национальном возрождении и спасении души. Тогда, в свои семнадцать, я убеждал их, что эти понятия тождественны. Они, кажется, верили мне — вспомнить стыдно. В конце девяностых, получив свою критическую массу шрамов и черепно-мозговых травм, братья решили, что хватит им пиздиться с неграми на футбольной площадке, тем более что вон их сколько, негров, — целый континент, а их, братьев Лихуев, всего двое, да и то не родные. Так что решили они выйти из криминальной тени и как-то легализоваться, насколько это возможно в условиях нашей поднебесной республики. Сначала в одном из общежитий они открыли кафе-гриль. Это мало что изменило в их личной и общественной жизни. Защищая сомнительную честь двух несчастных сотрудниц кафе-гриль, Гриша и Савва и дальше вынуждены были через вечер выходить вдвоем на стенку, бабла это особо не давало, удовольствие тут не считается, все-таки речь идет о бизнесе, поэтому кафе братья прикрыли и взяли вскладчину автостоянку. С автостоянкой у них не сложилось сугубо случайно: по врожденному славянскому легкомыслию и таким же врожденным криминальным наклонностям братья на своей стоянке разрешали друзьям ставить краденные в России машины, которые потом распиливались на запчасти и продавались в сети фирменных магазинов бээмвэ. Поскольку салонов было мало, а машин из России пригоняли много, иногда краденая техника стояла под открытым небом долгие недели. И когда однажды конкуренты сдали салоны бээмвэ органам, те (имеются в виду органы) быстро вышли на владельцев автостоянки, где под трепетным весенним снегом ржавели лучшие образцы немецкой автомобильной промышленности. Братьям удалось откупиться — они выкатили со стоянки вишневого цвета бээмвэ без двигателя и покатили его прямо на штраф-площадку райотдела милиции. Конфликт был улажен, салоны, кстати, тоже отмазались, но краденую технику девать было некуда, поэтому братья продали автостоянку строительной компании под застройку. Против застройки выступили жители района, но братья Лихуи к этому отношения уже не имели и взирали на конфликт со стороны с интересом и отрешенностью. Однажды они даже вышли на митинг протеста вместе с жителями района, встали в первых рядах и смотрели на раскопанную под фундамент бывшую автостоянку, возле которой бегал прораб и отгонял жителей района. Савва стоял с флагом коммунистической партии, Гриша стоял с транспарантом, на котором было написано: «НАТО — руки прочь от украинской земли». Савва смеялся над братом, что это у тебя за мудацкий транспарант? — говорил. Гриша обижался и отвечал, что ничего не мудацкий, правильный транспарант, все верно, — говорил, — это только дебилам непонятно. Тогда обижался Савва и громко кричал протестные лозунги. Сдав флаг и транспарант организаторам митинга, братья пошли домой, думая о переменчивости судьбы и нестабильности экономической ситуации в стране. На память об автостоянке у них остался тяжелый моток колючей проволоки — метров сто пятьдесят, если не больше, который братья решили строителям не продавать, скрутив его и принеся домой. Колючая проволока лежала посреди комнаты, как тревожное эхо войны, в которой их отцы участия, впрочем, не принимали, поскольку отец Гриши в то время сидел за убийство инкассатора, а у Саввы отца вообще не было, и по чьей линии он был Лихуем, никто точно не знал, хотя родные любили его больше, чем Гришу.
 Новый бизнес придумал Савва. Он сидел вечерами на кухне и просматривал рекламные газеты. — Гляди, — сказал он как-то раз старшему брату, который газет не читал и целыми днями таскался по базару, а тут случайно забежал домой и нервно ходил по комнатам, время от времени натыкаясь на колючую проволоку, — гляди, тут рекламируют все. Тут рекламируют даже такие штуки, о которых я никогда не слышал. На первой странице есть даже реклама боев без правил среди инвалидов, а в разделе «Культура и отдых» рекламируют еженедельные собрания евангелистов под памятником первым комсомольцам в парке Артема. — И что? — не понял Гриша. — Ты дебил, — сказал ему брат, — ты не знаешь, кто такие первые комсомольцы или кто такие евангелисты? — Мне по хую евангелисты, — ответил ему Гриша. — Вместе с тем, — согласился с ним Савва, — смотри, какая вещь: никто не рекламирует ритуальные услуги. — Ритуальные услуги? — удивился Гриша. — Что за услуги такие, что-то типа интима? — Не совсем, — сказал Савва, — это когда поминки, понимаешь, там, венки, гробы, в крематории когда сжечь надо, тогда это ритуальные услуги. — Так ясно, что не рекламируют, — понял брата Гриша, — у нас же крематории государственные. — С чего ты взял? — не поверил Савва. — Ясно, что государственные, — убеждал его Гриша, — я тут Жорика видел, помнишь Жорика? Ну, Жорик, ему еще чечены ухо отрезали за долги, сами и в больницу отвезли, а хирурги все после смены были, пришили ему ухо, но не той стороной. Пришлось еще раз везти, перешивать, помнишь? — Ну? — сказал Савва. — Так он работает в крематории, истопником. — Кем? — Истопником. И за проезд никогда не платит, у него корочки. Он бюджетник, к тому же льготник, ну, ему с этим ухом инвалидность дали. — Заливает он, твой Жорик, — не поверил Савва брату. — Если крематории правда государственные, то какому министерству они принадлежат? — Не знаю, — ответил Гриша, — может, угольной промышленности.
 Но Савва уже начал думать. Ниша ритуальных услуг привлекала его своей незанятостью и возможностью развернуться сразу широко и с понтами. Савва навел справки, Гриша встретился с Жориком и напоил его в зюзю. Пока Жорик еще держался на ногах, он вел себя высокомерно, требовал чистых салфеток и пива к водке. Потом спустился и стал плакаться, сказал, что давно пошел бы из истопников, что ему жмуры уже ночами снятся, да куда ж он пойдет? Там коллектив, его уважают, на день рождения грамоту дали, план они выполняют, и вообще… — Ага, — сказал Гриша, — план. Значит, вы таки бюджетники? — Да, — расплакался снова Жорик, — мы бюджетники. К тому же льготники. — А в чем фишка твоей работы? — спросил Гриша. Жорик помолчал, попросил еще одну чистую салфетку, вытер слезы и ответил: — Фишка моей работы, Гриша, в моей безотказности, понимаешь? — Объясни, — попросил Гриша. — Я истопник, — сказал Жорик и снова вытер слезы. — Я сожгу кого угодно, хоть маму родную. На мне держится демографическая ситуация в Ленинском районе, сечешь? Потому что это я держу топку теплой, а котлы — прогретыми. Я, можно сказать, вообще тут центровой. Кстати, пиво будет? — Ну, у вас же не единственный в городе крематорий… — справедливо удивился Гриша. — Так-то оно так, — ответил Жорик. — А ты попробуй сжечь жмура в соседнем районе, я посмотрю. Мы ж бюджетники, у нас все прописано, у нас план, я жмуров с утра кидаю, у меня топка всегда прогрета, сечешь? — снова спросил он. — Со жмурами главное что? Главное порядок. Останови я котлы, остынет топка, куда жмура кидать будешь? Жмур, он ждать не будет, он разлагаться начнет. Так что от меня здесь вся демографическая ситуация и зависит. Несомненно, под демографической ситуацией Жорик понимал что-то свое. Гриша задумчиво качал головой. — Так что, выходит, — сказал он наконец, — вся фишка в том, что вы бюджетники? — Да, — подтвердил Жорик не без самодовольства, — в этом вся фишка. — Значит, выходит, — говорил дальше Гриша, — если я построю рядом свой крематорий, на более человеческих условиях, то я вам весь бизнес перебью? — Что ты?! — забеспокоился Жорик. — А истопника где возьмешь? — Ну, истопник — не академик… — задумчиво сказал Гриша. — Вот ты, например, что заканчивал? — Музыкальное училище, — сказал Жорик, — по классу баяна. — Так что же ты в истопники пошел? — Я с коня упал, — объяснил Жорик. — С какого коня? — Меня после одного концерта домой на коне везли, пьяного. И я упал с коня. Сломал средний палец. Пробовал играть дальше, но не все ноты беру, сечешь?
 Тогда братья собрали совет и стали совещаться. Гриша, все еще пребывая под впечатлением рассказов о жмурах, предлагал открыть приватный крематорий, например, в котельной, завести туда импортный финский котел и устроить с Жориком стахановские соревнования. Вообще Гриша к идее относился легкомысленно. Создавалось впечатление, что он собирается открывать сауну. Савва, наоборот, солидно возражал, акцентируя внимание на том, что импортный финский котел, во-первых, еще достань, а во-вторых, он, сука, столько электричества жрет, что они по бабкам просто не потянут. — Послушай, — говорил он Грише, — котлы-мотлы — это все несерьезно. Надо нормальный бизнес ставить. Запускать полный комплекс ритуальных услуг от «а» до «я». — От «а» до «я» — это как? — спрашивал Гриша, — это что, жмуров самим собирать по улицам? — От «а» до «я» — это полный комплекс услуг, — объяснял Савва, — с крематорием, с бабками-плакальщицами, с изготовлением памятников. Столовку можно открыть, чтобы отпевать было где. Наладить бизнес надо, и народ сам к нам потянется. — Вот тут я сомневаюсь, — ответил на это Гриша.
 За какое-то время братья выкупили земельный участок в пределах города. Пожарные хотели бабок, но Савва убеждал их, что проект некоммерческий, а значит, бабки за это брать нельзя. — Это ж экологически важный архитектурный объект, — объяснял Савва пожарным, — это ж легкие города, это нужно нам всем. — Нам это не нужно, — возражали пожарные. Наконец с пожарными договорились. Гриша снова встретился с Жориком, Жорик затянул было свою сагу о жмурах и истопниках, но Гриша коротко попросил его нарисовать им схему котла. Савва посмотрел на рисунок Жорика, молча отдал его Грише и посоветовал найти священника. — Что, отпевать будем? — поинтересовался Гриша. — Надо освятить место, чтоб бизнес пошел. Гриша снова встретился с Жориком. — Послушай, — сказал он, — вы ж там отпеваете своих жмуров? — Ну да, ну да, — завелся Жорик с полоборота, — жмура, его отпеть надо, а как же, перед тем, как в топку, жмур, он отпет должен быть. Через Жорика Гриша вышел на отца Лукича. Жорик дал ему длинный номер мобильного. Гриша позвонил. — Я отзвоню, — коротко сказал отец Лукич, — у меня безлимитный. Договорились о встрече в кафе. К кафе отец Лукич подъехал на вишневого цвета бээмвэ. Братья рассказали ему о своих планах. Отец Лукич задумался. Попросил себе пива к водке. Выпил. Задумался еще раз. — Хорошее дело делаете, хлопцы, — сказал наконец, — хорошее. Благослови вас Господь! — Перекрестил он братьев, а заодно и соседний столик. За соседним столиком притихли. — Так что, отче, — начал Савва, — можно на вас рассчитывать? — Можно, — рассудительно сказал отец, — можно… Но если вы думаете, что я вам буду ваших жмуров отпевать, то лучше забудьте об этом… — Что же делать, отче? — спросил Савва. Отец помолчал. — Часовенку вам, хлопцы, надо, часовенку. — Часовенку? — Да, — задумчиво почесывая рыжую бороду, сказал отец, — часовенку… Часовенку. И водки. — Водки? — не понял Гриша. — Да, мне водки. И часовенку. — А часовенку освятите? — поинтересовался Савва, прежде чем заказать водку. — А чего же, — рассудительно вел дальше отец, — часовенку освящу. Приеду к вам, у меня машина своя, освящу место, организуем молебен против злого глаза, против голода, против мора. — Отче, — напомнил Савва, — нам против мора не надо. Принесли водку. Отец поднялся, поднял рюмку и сказал: — Мудры дела твои, Господи, воистину по делам твоим познается мудрость твоя. За соседним столиком оцепенели. Вообще весь зал, затаив дыхание и сжав в горле водку, смотрел на отца Лукича. В это время его мобила завибрировала. Отец поднес трубку: — Да, — сказал — да, Валюня, я перезвоню, я тебе перезвоню. Что? Блядь, я ж сказал, я перезвоню! — Отец Лукич склонился над мобилой и стал искать нужный номер. Наконец, ощутив общее напряжение в зале, поднял глаза и увидел оцепеневшие взгляды, направленные на него. Он огляделся кругом, посмотрел на рюмку, перевел взгляд на мобилу, потом снова — на зал. — У меня безлимитный, — объяснил.
 Через какое-то время отец Лукич и братья Лихуи приехали на отведенный под кладбище участок. На участке бездомные дачники уже копали грядки. Гриша начал их выгонять, дачники отбивались лопатами. Наконец из вишневого цвета бээмвэ вышел отец Лукич и достал из-под полы своего твидового пиджака тяжелый серебряный крест зековской работы. Дачники отступили. — Вот тут, — сказал отец Лукич, — вот тут благословенное место, истинно вам говорю, можете класть фундамент. Савва достал из багажника колючую проволоку и хмуро начал ее разматывать. Кроме того, отец обещал дать объявление об их конторе в епархиальной прессе, лишь попросил принести готовый текст. «Пишите о главном, — сказал он, — слоган, прайс-лист, система скидок, о церкви что-нибудь. Чтобы к вам хотелось прийти, понимаете?» Братья подумали и побежали в бюро переводов. В бюро переводов увидели братьев, тоже подумали и согласились написать текст, лишь попросили подетальнее описать «профиль бизнеса». — Ну как, — горячился Савва, — это некоммерческий проект, легкие города, это нужно нам всем. Бюро переводов кивало головами. — Для нас главное — сервис! — горячился дальше Савва. — Да, — добавил Гриша, — работаем до последнего клиента! — Да, — горячился Савва, — услуги от «а» до «я». Плюс у нас патриархальное благословение. — Здесь написано «епархиальное», — заглянуло в их документы бюро переводов. — И еще часовенка, — добавил Савва. — И гибкая система скидок. — Понятно, — сказало бюро переводов, — попробуем учесть все ваши предложения. Братья вздохнули. На следующий день Грише перезвонили из бюро переводов, попросили зайти, сказали: «Знаете, у нас кое-что вышло, было бы хорошо, если бы вы зашли и посмотрели». Братья зашли, прочли текст и устроили скандал. Гриша бросался бить переводчика с немецкого, Савва сдерживал брата. Наконец бюро переводов пообещало все переделать. Без доплаты. — Вы поймите, — кричал им Савва, удерживая двери, которые снаружи выламывал его брат, — нам главное — сервис! От «а» до «я»! И про церковь чтоб было! Иначе нам без понтов, без церкви, вы поймите! Встретились через два дня. Гриша остался ждать в коридоре. Переводчика с немецкого закрыли на кухне. Стороны сели за стол. — Мы учли ваши замечания, — сказало бюро переводов. — Частично они были справедливыми. Но вы отбили нам звонок возле входной двери, за это придется доплатить. — Текст покажите, — коротко сказал Савва. — Хорошо, — нервно согласилось бюро переводов, — договорились, доплачивать не надо. Может, кофе? — Давайте текст, — повторил Савва. — Ну ладно, — согласилось бюро переводов и показало Савве текст. Текст был такой: Иисус отдал за вас свою жизнь! Мы отдаем вам тепло своих сердец! ООО «Лихуй и сыновья». Полный комплекс ритуальных услуг!
 В живописном уголке Харькова, в районе новых жилищных массивов, стремительно возносящихся вверх, раскинуло свои угодья бюро ритуальных услуг «Лихуй и сыновья». Взлелеянное заботливой хозяйской рукой, бюро каждое утро гостеприимно раскрывает свои двери перед первым посетителем. С утра до вечера не покладая рук выполняют свои профессиональные обязанности работники бюро. С первого же дня работы комплекс ритуальных услуг «Лихуй и сыновья» полюбился населению жилищных массивов и стал традиционным местом отдыха харьковчан и гостей города. Что и неудивительно, поскольку, в отличие от других заведений соответствующего профиля, наше бюро вам гарантирует полный комплекс ритуальных услуг. Взяв себе за принцип качество исполнения и индивидуальный подход к клиенту, наш коллектив надежно держит высоко поднятую планку оперативности и профессионализма. В нашем бюро вам предложат дешевые участки в одном из живописнейших районов Слобожанщины, ритуальные аксессуары по демпинговым ценам, автоперевозку, а также услуги профессиональных работниц ритуальных услуг, духовных особ и тамады. На территории комплекса находится также уютная модернизированная часовня европейского класса, где вы всегда сможете провести несколько незабываемых часов.
 Говорит один из основателей бюро, Лихуй Григорий Владленович: Мой отец, ветеран войны, часто говорил мне: «Гриша, это твоя земля. Что ты в нее бросишь, то из нее и вылезет». Поэтому, когда мы с братом выросли и настало время выбирать свою дорогу в жизни, я вспомнил слова отца. Ведь ничто так не греет душу, как возможность отдать вам частичку своего вдохновения, своего сердечного тепла. Для меня бюро — это не просто работа, для меня оно давно стало местом отдыха и душевной отрады. И если, не дай бог, со мной завтра что-то случится, я бы хотел, чтобы меня похоронили здесь — на территории ООО «Лихуй и сыновья»!
 Трудно не согласиться с уважаемым Григорием Владленовичем. Вот уж воистину, живет на земле хозяин!
 Также наше бюро с радостью сообщает вам о гибкой системе скидок для постоянных клиентов. Так, уже с третьего заказа идет бонусное начисление процентов, которыми можно будет воспользоваться впредь. Принимаются также коллективные заказы.
 Попав к нам однажды, вы обязательно захотите вернуться!
 Если хоронить, то только с Лихуями! Савва долго думал. Слышно было, как на кухне бьется сердце переводчика с немецкого. — Гм, — сказал Савва, — чего-то в этом роде я от вас и хотел. Только два момента. Первый — тут, где отдаем вам тепло своих сердец, может, лучше тепло заменить на жар? — Понимаете, — сказало Савве бюро переводов, — учитывая специфику вашей работы, мы бы вам этого не советовали. — Ну ладно, — недовольно сказал Савва, — ладно. И еще одно, вот эта фраза: «И если, не дай бог, со мной завтра что-то случится». По-моему, звучит как угроза, нет? — Ладно, — отозвалось бюро переводов, — уберем. Еще какие-нибудь замечания? — Нет, — ответил Савва, — все нормально. Выложил сто баксов, забрал текст и пошел искать брата. Пора было открываться.
 Открытие вышло пафосным. Под свежевыстроенной часовенкой толпился народ. Пришли пожарные. На бээмвэ приехал отец Лукич. Пришла сестра братьев Лихуев с сыном. Пришли заинтересованные обитатели жилищных массивов. Пришли представители коммунистической партии со знакомым братьям лозунгом «НАТО — руки прочь от украинской земли!». Пришел Жорик в желтой рубашке и привел с собой почетного ветерана — надо, объяснил, чтобы что-то сказал старший человек. Братья не спорили, молча пожали Жорику руку и нервно поводили вспотевшими шеями. На обоих были белоснежные турецкие рубашки, которые обтягивали братские торсы и пропитывались по́том. Первым слово попросил отец Лукич. Он решительно отключил мобилу и приступил к речи. — Дорогие миряне, — начал отец Лукич, то и дело поглядывая в сторону своего бээмвэ, возле которого крутились дети из жилищных массивов, — в благословенном месте собрались мы сегодня. Благословенно место сие, ибо возвысилось оно из благодати Божьей. Поэтому, дорогие миряне, как сказал Господь наш, возлюбите друг друга, а обо всем остальном он позаботится сам, — произнес отец Лукич, поведя широким жестом вдоль обтянутого колючей проволокой кладбища. Миряне боязливо закрестились. Жорик вытер слезу желтым рукавом рубашки. Следующим слово взял почетный ветеран. — Вспоминается мне, — сказал он, — один героический фронтовой эпизод. Стояла лютая зима сорок четвертого. Мы тогда как раз стояли под Москвой, грудью легли. Зима была лютая, но мы грудью легли, не пустили гада. — Жорик, — подошел к Жорику Гриша, — что он несет, какая зима сорок четвертого, какая Москва? — Да расслабься, — примирительно сказал Жорик, — он на «Ленфильме» работал, они тогда кино под Москвой снимали, с Любовью Орловой или еще с какой-то проблядью, я их всегда путаю. — И вот однажды, среди ночи, выхожу я на позицию, а мороз аж звенит, танки не выдерживают, что и говорить о человеке, да… А я не слабого десятка был, на меня четырех таких, как вы, надо было, — показал он на братьев Лихуев. — А месяц аж полнится, и такой мороз, что танки не выдерживают. Э-э-э, думаю, меня голыми руками не возьмешь, я не слабого десятка был, да… И вызывает меня главнокомандующий Иван Степанович Конев и говорит мне: «Рядовой Билялетдинов…» Тут все зааплодировали и довольного почетного ветерана стащили со сцены, чему он, в общем, не придал значения. Ветеран схватил Жорика за желтый рукав и продолжил свой спич. Братья глядели на старика, как грифы на помирающую в пустыне скотину. В них уже проснулся профессиональный инстинкт, и в почетном ветеране они справедливо видели потенциального клиента. После этого отец Лукич оперативно провел молебен, и все потянулись в часовенку на фуршет. Выходя с фуршета, пожарные жали братьям руки. «Мы с вами свяжемся, — сказали. — Нужно выходить на серьезный уровень».
 Пожарные позвонили через неделю. — Значит, так, — сказали, — тут сейчас в Будапеште, по программе городов-побратимов, проходит конференция. По ойкумене. Поедете? — По чем? — переспросил Гриша. — По ойкумене, — повторили пожарные. — Короче, коммунальный сектор, негосударственные организации, паранормальные практики. Вы попадаете под все категории. Поедете? — А бабки? — спросил Гриша. — Они все башляют, — успокоили пожарники. — Мы бы сами поехали, но у нас ОБСЕ. — Что? — снова переспросил Гриша. — Короче, — повторили пожарные, — едете на ойкумену? — Едем, — выдохнул Гриша. — ОК, — сказали пожарные. — Тогда мы даем им ваш телефон, они вам скинут факс. — У нас нет факса, — сказал Гриша. — Купите, — посоветовали пожарные и бросили трубку. Гриша рассказал все брату. Савва дал ему двадцать баксов. Гриша пошел в ближайший жэк и за двадцатку купил у них их факс. «Спишем по квартальному отчету», — кратко пояснил ему начальник жэка, пряча двадцатку в карман своих безразмерных штанов. Перезвонили из Будапешта. В офисе случайно не оказалось никого, кроме Гриши, поэтому разговаривать пришлось ему. Сначала он стремался их английского, потом свыкся, вспомнил весь запас английских слов, которым научился в свое время у негров из общежития, и более-менее успешно отбил первую атаку. Себя он хвастливо называл «зэ президент», свою фирму «хауз оф зэ дэс», а определяя профиль бизнеса, употреблял не до конца понятное ему самому «готик стайл». На следующий день пришел факс из Будапешта. Факс принял тоже Гриша, который научился пользоваться аппаратом и никого к нему не подпускал. Братья склонились над бумагой, но кроме уже знакомого Грише «хауз оф зэ дэс», на чей адрес и был адресован факс, ничего не поняли. Братья подумали и снова побежали в бюро переводов. Те молча закрыли на кухне переводчика с немецкого и так же молча склонились над бумагой. — Вас приглашают на конференцию, — объяснили они братьям, — по ойкумене. — Это мы и без вас знаем, — выкрикнул Гриша, но брат его одернул. — Просят сделать презентацию вашей фирмы, в мультимедийном режиме, — перевело дальше бюро переводов. — У вас тридцать минут времени, рабочие языки венгерский и немецкий. — Что такое мультимедийный режим? — спросил Савва. — Что такое презентация? — спросил Гриша. — Ну, — сказало бюро переводов, — нужно, чтобы вы тридцать минут говорили о своей фирме, желательно со слайдами. Желательно на венгерском языке. — Ты сможешь? — спросил Савва Гришу. — На венгерском не смогу, — сказал тот. — А на немецком? — И на немецком не смогу, — вздохнул Гриша. — Мы вам можем сделать презентацию на немецком, — сказало бюро переводов, — и специально для вас сделаем перевод на нормальный. Вы сможете показывать слайды, а там уже все будет написано. — А вы шарите в ойкумене? — недоверчиво переспросил Савва. — Наш переводчик с немецкого шарит, — сказало бюро переводов. — Хорошо, — решил Савва и еще раз одернул брата. Озираясь на Гришу, вошел переводчик с немецкого. — Я попробую, — сказал он, прочитав факс, — но хотелось бы получить более детальную информацию о профиле вашего бизнеса. — Малой, — сурово двинулся на него Гриша, — малой, я тебе одно скажу, — Савва успел схватить его за руку, — у нас сервис, у нас сервис от «а» до «я», ты меня понял? Переводчик с немецкого резво спрятался за компьютером. Савва положил на стол техническую документацию фирмы. Гриша достал из кармана сложенный вчетверо лист в клеточку с рисунком Жорика. Переводчик выглянул из-за монитора и посмотрел на рисунок. — Я могу, — сказал он, — попробовать расписать это как рециклинговую программу гуманитарного профиля. — А это будет по-ойкуменному? — спросил его Савва. — По-ойкуменному, понятно, что по-ойкуменному, — поспешил заверить его переводчик с немецкого. — Малой, ох малой!.. — только и прохрипел Гриша.
 Переводчик с немецкого сам нашел Савву. — Мы сменили адрес офиса, — сказал он, — поэтому не ищите нас. Вот ваша презентация, — протянул он Савве компакт-диск, — я сделал для вас ДВА экземпляра. Доплаты не надо.
 Когда переводчик с немецкого ушел, Савва позвал брата. Они долго крутили в руках диск и изучали перевод. Перевод состоял из нескольких основных тезисов, сопровождаемых наглядными схемами и рисунками. На рисунках схематичные фигуры стояли возле маленьких домиков. Рядом стоял схематичный котел, похожий на полевую армейскую кухню, из него шел черный густой дым. — Гм, — сказал Гриша, — хорошо поработал малой. — Такие рисунки, — сказал Савва, — в самолетах рисуют на схемах эвакуации в случае авиакатастрофы. В основу презентации был положен уже знакомый текст про живописные уголки Слобожанщины и модифицированную часовенку. Братья еще раз пробежали глазами по тексту и начали советоваться, кого послать на конференцию. Гриша ехать боялся. Сказал, что у него с языками плохо, и что он летать боится, и что не может он покинуть офис. «Кто ж факсы принимать будет? — говорил. — Нет-нет, — говорил он брату, — мне не до баловства». Савва ехать тоже не хотел, прежде всего потому, что боялся бросить бизнес на Гришу. Гриша предложил послать Жорика. Савва согласился, но не в Будапешт. — А что отец Лукич? — спросил Савва. — Не, — ответил задумчиво Гриша, — не, не выйдет, на Лукиче три судимости висят. И подписка о невыезде. Не… — Подожди, — вдруг сказал Савва, — давай Ивана пошлем. — Ну точно, — обрадовались братья, — что ж это мы сразу не подумали! Ясно, что надо посылать Ивана! И они позвонили своей сестре.
 Сестра, Тамара Лихуй, родной сестрой доводилась Грише, однако Савву тоже считала за брата, что, впрочем, не помешало им переспать в свое время. В юном возрасте Тамара вышла замуж за лейтенанта авиации, по происхождению осетина. От осетина-то у нее и родился сын Иван. С началом первой чеченской ее муж-авиатор неожиданно занервничал, сказал, что наконец настал его час и что он едет в Грозный создавать независимую ичкерскую авиацию. «Просыпается Кавказ!» — угрожающе кричал он с балкона, помахивая кулаком в направлении областной телевизионной башни. Доехал он, впрочем, лишь до Ростова, где устроился таксистом и успешно грачевал в районе аэропорта. Тамара воспитывала сына сама, работала в гостинице «Харьков», в старом корпусе, заведуя этажом и отвечая в основном за гостиничных проституток. В сами проститутки ее не брали, прежде всего из-за ее фамилии. Братьев своих Тамара любила, сын Иван третий год изучал социологию. Братья позвонили Тамаре. — Сестренка, — сказали, — ты просила малого пристроить, есть хорошая работа. Международный уровень. Коммунальный сектор. — Хорошо, — сказала Тамара, — я его пришлю к вам. Только ж вы смотрите, чтобы на этот раз без наркотиков.
 Иван дядю Савву, а особенно дядю Гришу боялся, но материнского слова послушался и пришел к братьям в офис, пугливо обходя нагроможденные в коридоре свежеотесанные гробы. — Иван, — деловито начал Савва, — хочешь в Будапешт? От слова «Будапешт» у Ивана встал. — Хочу, — сказал он, — а что надо делать? — Малой, — зарычал с места Гриша, — ты послушай, малой… — Погоди-погоди, — перебил его Савва, — надо выступить на конференции по ойкумене. — Ты хоть знаешь, что такое ойкумена? — снова зарычал Гриша. — Знаю, — робко ответил Иван, — у нас семинар был по паблик рилейшинз, вот, и там ойкумена тоже… — Ой малой, ой малой… — закивал на это головой Гриша. — Тогда так, — держа брата за руку, закончил Савва, — вот тут на диске наша презентация, вот тебе экземпляр перевода, ВТОРОЙ ЭКЗЕМПЛЯР я оставляю себе. Вот тебе сто баксов, беги в ОВИР, скажешь, что ты из коммунального управления, там тебя ждут, сделаешь паспорт, купишь билет, послезавтра твое выступление. Дядя Гриша лишь горестно лязгнул зубами.
 И после этого происходят такие события:
 В новом костюме, новых ботинках и новом плаще, в отцовском авиаторском кожаном шлеме, с дипломатом искусственной кожи в руках, молодой ойкуменист Иван Лихуй ступил на борт самолета и, разместившись, заказал себе скотч. Плохо скрывая профессиональную неприязнь, стюардесса предложила ему лимонад. Иван сразу же раскис. — Земеля, — вдруг обратился к нему сосед, — земеля, дернешь? Сосед дружески улыбался, был тоже в костюме и ядовито-салатовой рубашке. Иван подумал, что вот, наверное, о таких людях в книгах пишут «дородный молодец», и утвердительно кивнул. Молодец достал из кармана брюк 0,75 «Абсолюта» и дородно подмигнул. — Сева, — протянул он Ивану пухлую руку, агрессивно сорвал крышку и, надпив, передал абсолют Ивану. Иван присосался к горлышку, закашлялся и запил лимонадом. — За знакомство! — приветливо сказал дородный молодец и снова отпил. — А что, брат, — начал дорожную беседу молодец, когда самолет сорвался в небо и лимонад подступил Ивану к горлу, — по бизнесу или так? — Культурная программа, — тяжело сглатывая, прошептал Иван, — коммунальный сектор. — А я, брат, — дородный молодец удовлетворенно откинулся на спинку кресла, придавив какую-то бабушку, сидевшую сзади, — по партийной линии. — Это как? — не понял Иван. — Я, брат, с Донбасса. Молодец внезапно выкинул в сторону Ивана пухлую руку, Иван успел пригнуться, и Сева перехватил стюардессу, которая ходила по салону и пристегивала ремнями безопасности делегацию пьяных украинских дипломатов, которым в Будапеште еще надо было пересаживаться в Брюссель на саммит по свободным экономическим зонам. — Мать, — сказал, — мать, нам два чая. — Да, брат, — обратился он снова к Ивану, — я сам донецкий, с Донбасса, значит, из Донецкого обкома. Идеологический, так сказать, сектор. Лечу по партийной линии. — Он снова отпил и схватил Иванов лимонад. — А чем вы там, в партии, занимаетесь? — спросил его Иван. — Мы? — Молодец весело засмеялся. — Мы, брат, создаем платформу. Ты Маркса читал? — Читал, — ответил Иван. — А Энгельса? Иван снова кивнул. — А переписку Маркса с Энгельсом читал? — усложнил задание дородный молодец. Иван растерянно развел руками. Молодец засмеялся: — Ха, брат, в том-то и штука! Вы все читаете не того Маркса и не того Энгельса. Надо читать переписку. Я тебе одну книгу покажу, — доверчиво зашептал он на ухо Ивану, склонившись к нему так близко, что Ивану даже показалось, будто дородный молодец им просто занюхивает. — Это, брат, всем книгам книга, ее наш предыдущий зав идеологическим сектором написал еще десять лет назад. До сих пор читаю и открываю для себя что-то новое. Тут как раз о переписке Маркса с Энгельсом. Держи! — Сева радостно сунул Ивану мятую брошюру. — Мы, брат, к выборам готовимся, — продолжил он и, откинувшись назад, снова придавил бабушку, выбравшуюся было из-под завалов. — Мы им еще покажем диктатуру пролетариата! — Молодец дородно сжал кулаки. — Мы, брат, еще ого-го! Вот только спонсора нашего выпустят… — Откуда выпустят? — не понял Иван. — Да его мадьяры прихватили. Он офшор через их банк переводил, ну, они и прихватили. Он у нас на трубе сидел, понимаешь? О, брат, у нас такой спонсор — всем спонсорам спонсор! Он у нас сидел на трубе, а тут реверс и терминал новый, и, ты понимаешь, ухудшение таможенных договоренностей. И он пообещал каким-то кентам из мадьярского госдепартамента под шумок провести к ним тоже трубу, — ну, под шумок, понимаешь, нам не жалко. И вот чего меня зло берет: его ж свои и сдали, из фракции — ну, он же, во-первых, ревизионист, а во-вторых, на трубе сидит. Кто такое терпеть будет, понимаешь? И сдали его мадьярам, а мадьяры прихватили и держат будто бы за офшор, а какой такой офшор, никто не знает, такое дело, брат. Ну да ничего, на то она и диалектика. Ты Ленина читал? — Иван утвердительно кивнул. — Вот, так сказать, в условиях нарастания классовой борьбы. Ничего-ничего. — Дородный молодец снова жадно приложился к бутылке. — Призрак, он бродит по Европе, ничего! Пролетариат не запугаешь, мы уже нашли концы в госдепартаменте, сейчас дадим на лапу, и до выборов его выпустят. Вот тогда и посмотрим на три источника социал-демократии! На, — Сева ловко вытащил из рукава пачку листовок, — держи! — Что это? — спросил его Иван. — Это моих рук дело, — округло заулыбался Сева, — я разрабатывал. У нас школа, понимаешь, продолжаем, так сказать, дело отцов. Наш предыдущий зав идеологическим сектором в свое время, десять лет назад, разработал ахуенную, брат, теорию самозаменяемости капитала как такового. — А что это? — снова спросил Иван. С недопитой бутылкой абсолюта в одной руке и недопитым лимонадом в другой он ощущал себя немного неуверенно в этом самолете, среди этих дипломатов, рядом с Севой, рядом с полузадушенной бабушкой. Он совсем растерялся и поэтому выпил снова. — Что это? — продолжал смеяться молодец. — Это, брат, бомба, вечный двигатель. Я их всех порвал, понимаешь? Мы сейчас вводим это через бюджетный комитет. Пробьем инвестирование, сделаем откат во фракцию, а там и спонсора выпустят. Э, брат, — Сева приобнял Ивана, — только та революция чего-то стоит, которая умеет защищаться. Почитаешь потом как-нибудь, — деловито сказал он, забрал у Ивана бутылку и быстро ее допил. Иван растерянно достал дипломат, вытащил оттуда пресс-релиз и протянул Севе. — Держи, — сказал, — а это от меня. — Деловая документация? — с пониманием просмотрел пресс-релиз дородный Сева. — Технические характеристики? — Там есть номер нашего факса, — объяснил ему Иван, — в случае чего, обращайтесь, милости просим. — Эх, брат, — разочарованно сказал на это Сева, — тут же по-английски, а я ж немец, я ж с Донбасса. — Немец? — Ну да, — дородность молодца приобрела печальные очертания, — с четвертого класса учил, зайд берайт, иммер берайт, эс лэбэ эрнст тельман, понимаешь? — На, держи, — Иван снова открыл дипломат и достал оттуда распечатку. — Это перевод. — Ага, — Сева охватил пальцами распечатку, — понимаю, — с уважением сказал он, увидев схему котла.
 В международном аэропорту города Будапешт Ивана накрыло. Стюардесса шла вдоль салона и отвязывала украинских дипломатов. — Ладно, брат, — сказал Сева, — пошел я. Меня товарищи из венгерского ЦК должны встречать. Помни: самозаменяемость капитала как такового! — Он помял Ивана в дородных объятиях, боднул ногой пустую бутылку из-под абсолюта и пошел на выход. Иван пошел за ним. За Иваном потащилась недодушенная бабушка. В Будапеште шел дождь.
 В Будапеште Севу встречали цыгане. Впереди стоял цыган с гитарой, к красной рубахе у него был пришпилен красный бант, рядом стоял цыган с цымбалами, сзади перекрикивались несколько пестро одетых женщин — без инструментов, но с готовностью в любой момент подпеть. Сева увидел цыган, ага, выбросил вверх пухло сжатый кулак, камарада, эс лэбэ эрнст тельман! Цыган с бантом коснулся струн, его напарник ударил по цимбалам, все запели «Интернационал».
 Сознание к Ивану вернулось на следующее утро в гостинице. Над ним стояли две женщины в строгих костюмах. — Мистер Лихуй? — спросили они. — Хауз оф зэ дэс? — Йа, йа, — ответил Иван и потащился в конференц-зал. — Слушайте нас, — говорили ему по дороге женщины, — сегодня второй день конференции. Вы выступаете третьим. — Можно четвертым? — спросил Иван. — Нет, — жестко ответили женщины, — четвертым выступает представитель сионистов, если его выступление переставить, будет скандал. — Если я вам тут нарыгаю, — заметил Иван, — тоже будет скандал. — Все будет хорошо, — сказали ему на это женщины. — Где ваша презентация? Иван молча отдал им диск. — А тезисы? — спросили женщины. — Да, а тезисы? — согласился с ними Иван и начал копаться в карманах нового, но уже помятого плаща. А тезисы? А тезисы? — думал он с отчаянием, перебирая в руках авиационные билеты, таможенные декларации, рекламные буклеты гостиницы и кучу каких-то листовок. — А тезисы? Черт! — вдруг понял он, — я ж их вчера Севе подарил, на память, черт. — Это? — нетерпеливо спросили женщины, увидев в его руках листовки, выхватили одну из них и, утратив к Ивану интерес, пошли в пресс-центр. Иван побрел за ними. До выступления оставалось пара часов, можно было попробовать что-то сделать. И он не придумал ничего лучше, чем из пресс-центра позвонить на фирму. Трубку, как и следовало ожидать, взял дядя Гриша. — А, малой! — зарычал он. — Долетел, курва! — Дядя Гриша, — начал Иван, пытаясь выбирать слова из той пустоты, что образовалась у него под горлом, — дядя Гриша, вы бы не могли мне сейчас на этот номер факсом сбросить текст презентации? — Малой, — рассерженно закричал Гриша, — ты там чо, я тебе чо? — Ну, дядь Гриш, — заплакал Иван, — ну, очень надо! — Ну чо ты, малой, — Гриша почувствовал серьезность ситуации, — ну ты чо, ты пойми, я тебе выслал бы этот блядский факс, но я не умею, я их только получать научился. Так что без мазы.
 Иван даже попробовал поговорить с представителем сионистов. Тот приветливо улыбался Ивану и говорил по-венгерски. И тут закончил свое выступление второй докладчик. Иван утер холодный пот и пошел на сцену. Потоптался под экраном, набрал полные легкие воздуха, достал из кармана Севину листовку. Значит, что, — подумал он, — значит, так, минут пять можно будет делать вступление, поздороваться с ними, передать приветы, спеть гимн. В конце концов, можно объявить минуту молчания, это уже будет шесть минут. Зазвучала музыка. На экране появилось изображение дружественно настроенного Иисуса, за которым шла группа мирян. Внизу готическим шрифтом высветлилось: «Хауз оф зэ дэс прэзэнтз. Вэлкам ту Юкрэйн — лэнд оф зэ готик парадайз!» В бюро переводов к делу отнеслись ответственно — Иисус действительно производил впечатление человека, который только что отдал жизнь за всех присутствующих. — Призрак бродит по Европе! — трагическим голосом зачитал Иван первое предложение. — Призрак коммунизма! После этого музыка оборвалась, и народ как-то затих, что ли. Зато появился первый рисунок — небольшой схематический домик, возле которого тянулась ограда со схематической колючей проволокой. Около домика росла схематическая трава, на горизонте высились неприветливые небоскребы. Внизу шли готические титры, где немецким языком говорилось о живописных уголках Харькова. — Товарищи, — более уверенно заговорил Иван, — в условиях продолжительной политической стагнации, на фоне непрерывного обнищания рабочих масс, стремительно растущего вверх, развернул свою бурную деятельность идеологический сектор Донецкого обкома! Выпестованное заботливой партийной дисциплиной молодежное крыло ЦК держит свои двери открытыми для всех, кто болеет душой за судьбу трудового народа. Появился рисунок номер два. На нем была изображена схематическая семья — отец, мать и дитя без определенных половых признаков. Они сидели под колючей проволокой и ели схематический ланч. — Каждый день, — продолжил Иван, заглядывая в листовку, — не утрачивая веры и партийного сознания, становятся на защиту своих профессиональных обязанностей трудящиеся региона. Неудивительно, что инициативы идеологического сектора давно вызывают симпатию и любовь среди беднейших слоев населения. После этого появился рисунок, на котором были изображены несколько могильщиков, прикапывающих гроб. Могильщики были схематические, а вот кресты на холмах были выдержаны в общем готическом стиле и издалека напоминали свастики. Сбоку был изображен график — стрелка решительно держалась вверху. Очевидно, это был намек на высоко поднятую планку оперативности и профессионализма. — В отличие от других политических сил, — объяснил Иван присутствующим, — наша партия имеет четкий план общего экономического роста. Взяв на вооружение бессмертное учение Маркса-Энгельса, идеологический сектор ЦК решительно берет обязательства поднять жизненный минимум каждого отдельного гражданина, независимо от социального происхождения, профессии и вероисповедания. Появился рисунок номер четыре, с изображенной на нем часовенкой, по бокам которой стояли схематический священник, схематические бабки-плакальщицы и схематический тамада с бокалом в руке. — Идеологический сектор ЦК, — прокомментировал Иван, — решительно борется за улучшение экономических и социальных условий проживания рабочих масс, последовательно осуждая и выступая против таких рудиментарных проявлений темного прошлого, как религия, проституция и алкоголизм! Вдруг на экране появилось большое, усатое и недовольное лицо Григория Лихуя. Бюро переводов, видимо, не отважилось изобразить его схематически, поэтому целый монолог об отце-ветеране располагался прямо под Гришиными усами. Иван, увидев знакомое лицо, на какое-то мгновение упал духом, но заставил себя снова заглянуть в листовку. — Однако не следует утрачивать бдительность, — выкрикнул он в зал, глядя прежде всего на представителя сионистов. — Наглое рыло мирового империализма снова лезет на родимую землю! Для них это не просто место работы! Для них это место жесткой эксплуатации и наживы. Но господам с Уолл-стрит, сующим к нам свое рыло, — Иван решительно ткнул пальцем в сторону дяди Гриши, — хотим напомнить: не дай бог, завтра случится политическая инвазия с вашей стороны, тут мы вас и похороним — на территории, залитой кровью и по́том активистов идеологического сектора ЦК. Иван перевел дыхание. Участники конференции — тоже. Но оказалось, что это еще не конец. Появился последний рисунок, пятый. Там был изображен схематический котел, из которого шел густой черный дым. Возле котла стояли схематические рабочие и швыряли в котел предметы неопределенного органического происхождения. Рядом были изображены несколько показателей в процентах, причем проценты эти неуклонно возрастали. Представитель сионистов возмущенно вышел из зала. Иван слегка растерялся, но все-таки завершил свою речь: — С глубоким оптимизмом и верой в политическую перспективу в преддверии выборов идеологический сектор ЦК заявляет о постоянном росте числа членов партии, в частности о все более частых случаях активного вступления рабочих масс в стройные ряды партии. Пришел в партию сам, — патетически завершил Иван, — приведи в партию соседа! Или соседку, — добавил он уже от себя, менее уверенно.
 После выступления сотрудники пресс-центра говорить с Иваном отказались. Коллеги-ойкуменисты тоже старались на него не смотреть, отводили глаза и изучали программу на следующий, заключительный день конференции. Зато к Ивану подошел пожилой мужчина. — Гратулирую! — закричал он. — Гратулирую! Очень приятно мне тут гостить представителя национальной молодежи! Иван посмотрел на его массивный слуховой аппарат и закивал. — То было знаменито! — снова закричал человек. — Попросту знаменито! Ласло Конашевич, — закричал он, называясь. — Наказной атаман Ференцварошской паланки Задунайской Сечи! Дюже меня потрясла та ваша адская машина! — Это котел, — объяснил Иван. — Ага, ага, — не совсем понял его Ласло Конашевич, — а то попрошу вытолковать для меня, это каким-то способом свидетельствует про развитие украинской мовы на том сроссийченном востоке? — В какой-то степени, — ответил Иван, — в какой-то степени.
 Вернувшись домой, Иван пошел на фирму, отдал братьям использованные билеты, подарил дяде Савве футболку с непонятной надписью по-венгерски, а дяде Грише — набор китайских порнографических открыток. О конференции рассказывать не захотел, сказал, что ойкумена развивается, и поехал домой спать. Следом за Иваном из Венгрии пришел факс. Факс, как полагается, принял Гриша. Факс был отправлен из Шевченковской светлицы Ференцварошской слободы и подписан Ласлом Конашевичем. В своем послании Ласло Конашевич еще раз гратулировал за приятный случай гостить представителя молодежи, высказывал свое искреннее восхищение по поводу адских машин и желал украинской стороне дальнейших успехов в развитии украинского языка и продолжении партизанской борьбы, следствием которой, по его меткому определению, должна была утвердиться Украинская Соборная Духовная Республика. Хуже всего было то, что факс этот Ласло Конашевич продублировал и на адрес коммунального управления. Пожарные приехали к братьям Лихуям сами. Стали кричать. Гриша полез драться, но пожарные достали табельное оружие. В результате пожарные наговорили братьям Лихуям, а особенно Грише кучу неприятных вещей, после чего поехали оправдываться перед начальством. — Ох ты ж блядь, — жаловался Савва, — что же делать, что же делать?! — Ну, малой! — кричал Гриша. — Ну, малой! — Да оставь ты малого, — говорил ему брат. — Тут главное, чтобы Тамара не узнала. Она кастрирует нас. Что же делать, что же делать?!. Надо малого куда-то заслать, — подумав, заговорил Савва, — куда-нибудь подальше. — Давай его в часовенке спрячем, — предложил Гриша. — Есть будем носить. Пусть сидит, никто не пронюхает. — Отец проклянет, — не согласился Савва. — Надо куда-то подальше. А как там Ева? — спросил он Гришу. — Ничего, — ответил тот, — ждет.
 Ева работала у братьев бухгалтером. Было ей сорок пять лет, но она всегда носила прикольные шмотки и вообще во всей их фирме была единственной, кто выглядел хорошо. Неделю тому назад братья, не желая оставлять бизнес друг на друга, послали ее в Мариуполь за партией камня, которую должны были доставить морем непосредственно в порт. Братья сняли несколько платформ, доцепили к ним отдельный вагон, посадили туда Еву и отправили все это в Мариуполь. Но груз задерживался. Ева уже неделю жила в купейном вагоне на сортировочной станции и каждый день писала Грише отчаянные эсэмэсы. Гриша эсэмэсы прочитывал, но сам их писать не умел, поэтому переписка у них выходила односторонняя.
 Ивана братья застали дома. — Где мать? — строго спросил Гриша, проходя в кухню. — В гостинице, — испуганно ответил Иван, закрывая за братьями входную дверь. — У них там комиссия ОБСЕ приехала, она третий день не приходит, разруливает с проститутками. — Да, — задумчиво произнес Савва, — в стране бардак. Значит, так, Иван, собирайся, поедешь на море. — На какое море? — не понял Иван. Гриша залез в холодильник, нашел там холодную курицу и теперь грозно разрывал ее зубами, глядя Ивану прямо в глаза. — Поедешь в Мариуполь, — сказал Савва, — найдешь там нашего бухгалтера, тетю Еву, получишь груз, привезешь в Харьков, купим тебе скутер. Хочешь скутер? В это время Гриша сломал курице ногу, поэтому Иван решил промолчать. — Вот тебе билет, — сказал Савва. — Давай собирайся, вечером мы за тобой заедем.
 Вечером братья Лихуи вместе с отцом Лукичом заехали за Иваном. Иван долго не открывал, наконец разобрался с ключами, и братья вошли. Малой едва держался на ногах, по квартире валялись вещи, которые он так и не собрал. Савва успел схватить за руки Гришу и потащил его к выходу. Посадив брата в вишневого цвета бээмвэ, он попросил отца приглядеть за ним, а сам побежал за Иваном. Спустился он через десять минут, на плече нес племянника, в руке — его спортивную сумку, из которой по дороге выпадали носки и презервативы. Гришу брат попросил пересесть на переднее сиденье, ближе к водителю. Отец Лукич посмотрел на Ивана, в который раз выразил искреннее удивление по поводу мудрости промысла Господнего и стартанул на вокзал. — Я не возьму его, — сказала проводница, увидев Ивана, — он мне здесь все загадит. Отец Лукич попробовал было взять проводницу на понт, заведя речь о семи смертных грехах и наложении анафемы, но проводница неожиданно оказалась евангелисткой, поэтому с отцом не захотела разговаривать вообще. — Что ж делать? — спросил Савва сам себя. — Послушайте, миряне, — произнес за них отец, — этот же поезд через Узловую идет? — Ну? — не понял Савва. — Когда он там будет? — Часа через три, — ответил Савва. — Так повезем его туда. Воистину, пока доедем, его попустит. А там загрузим, и, с Божьей помощью, пусть едет на море. Тут все восславили имя Господне и поехали на Узловую.
 На вокзале они оставили Ивана в салоне бээмвэ и пошли в привокзальную чебуречную. В чебуречной Гриша поссорился с работниками депо. Работники депо выкинули Гришу из чебуречной и уже собирались добивать, но тут отец Лукич вытащил из-под полы своего твидового пиджака крест, и работники депо недовольно вернулись в чебуречную. Но понятно было, что это ненадолго и что нужно сваливать домой. Братья вернулись к бээмвэ, заглянули в окно. Иван уже проснулся и, глядя в окно, пытался понять, где он. — Значит, так, Иван, — коротко объяснил ему Савва, — вот твой билет, поезд будет через час, твоя платформа первая, вагон двадцатый. Смотри ничего не перепутай и не засни на рельсах, понял? Иван кивнул. — А мы должны ехать, — сказал Савва, садясь рядом с отцом Лукичом, — у нас там коллективные заказы, демпинговые скидки, сам понимаешь. Отец Лукич нервно его подгонял, Гриша затаился на заднем сиденье, закрыв дверь изнутри. — Привезешь груз, — крикнул Савва, уже отъезжая, — купим тебе скутер! Иван взял сумку, постоял посреди пустой привокзальной площади и пошел на золотые огни чебуречной.
 В три часа ночи на кукурузных полях и административных строениях лежит тишина, и в ночном небе светится ночное солнце — холодное и невидимое. Настолько холодное, что иногда создается ощущение, будто небо — пустое, будто в нем совсем ничего нет, так же как в окружающей кукурузе и окружающих строениях. И вот минут через пятнадцать он выползает из темноты на свет семафоров — поезд-призрак, длинный подвижный дракон из детских страхов, монстр, приходящий во сне к молодым китайцам, к изнуренным культурной революцией хунвейбинам, сходя в их предутренние фантазии с фарфоровой посуды, расписанной на национализированных предприятиях красного Китая; он тяжело дышит и выпускает из ноздрей голубой дым. Выскочив из кукурузных полей на эту тихую и пустую железнодорожную станцию, он в последний раз вздрагивает своими фарфоровыми мышцами — всего лишь на миг, стоянка две минуты. Иван стоит на краю перрона с сумкой в одной руке и билетом — в другой и уже знает, что не успеет добежать за эти две минуты до своего двадцатого плацкартного в конце поезда. Для этого ему нужно пробежать вдоль помещения вокзала, вдоль липовой аллеи, под холодным ночным солнцем, стоящим как раз у него над головой. Он никак не успевает — остановка посреди ночи выдумана как раз для того, чтобы выскочить на миг из драконьего нутра, вбежать в сонное гулкое помещение вокзала, купить в буфете номер два бутылку теплой водки и, заскочив на ходу в свой вагон, оставить навсегда все эти липы и всю эту кукурузу. Поэтому Иван еще раз смотрит на свой билет и заскакивает в первый вагон. Поезд издает гневный драконий свист и принимается отползать в направлении ночи, которая начинается через двадцать метров, заканчиваясь где-то на Донбассе.
 И он заходит в первый вагон, и начинает идти вперед, то есть на самом деле — назад, против движения поезда, против общего движения темноты, продвигается в обратном направлении, против часовой стрелки, останавливая собственный хронометр, который у него и без того не слишком хорошо работает, разворачивая его от первого вагона до двадцатого, ловя все запахи и вспышки ночи, которую ему придется пережить в этих двадцати вагонах.
 Миновав двух проводниц, тихо перетягивающих из одного купе в другое какие-то трупы, Иван прошел дальше и углубился в бесконечный сладкий тоннель плацкартных сумерек. В вагоне пахло углем и пряностями, ко всему этому примешивался запах кипяченой воды, и чем дольше Иван стоял в наполненных дыханьем коридорах, тем больше запахов различал, выделяя и называя их для себя, каждый отдельно — отдельно запах проводниц, пахнущих вишневым чаем и крашеными волосами; отдельно запах солдат, пахнущих одеколоном и спермой; отдельно запах проституток, пахнущих одеколоном и спермой солдат; запах цыганских детей, пахнущих анашой и молоком матерей, пальцы и губы которых пахли острым херсонским драпом, которым они набивали свои трубки; запах группы инвалидов, ехавших на гастроли в шахтерские районы и пахнущих кожаными кошельками и перстнями, сделанным из фальшивого серебра, ко всему этому примешивался запах золотых коронок, деревянных протезов, теплых яблок, фруктовых настоек, вчерашней прессы, армейских одеял, он перетекал из тамбура в тамбур, из одного вагона
 во второй, где пахло церковными календариками за прошлый год в карманах артели глухонемых, которые уже несколько месяцев не могли выбраться из этого поезда; пахло краплеными колодами в пиджаках катал, которые ехали на море открывать сезон; пахло теплыми ксерокопиями в папках членов делегации ОБСЕ, которые ехали закрывать металлургический комбинат; пахло бижутерией девчонок еще одной большой цыганской семьи, которая занимала полвагона и тамбур; Иван шел за этим запахом и переходил
 в третий вагон, чувствуя запах фольги на иконах; запах деревянных четок в руках семинаристов, один из которых только что принес теплую водку из буфета номер два; запах свежих поддельных паспортов; запах монет и нагретого шоколада; запах адреналина, выделяемый двумя дилерами, ехавшими за товаром; запах детских игрушек, паленого коньяка, хромированного железа, медной посуды, свежих порезов на коже, смешанной с сахаром слюны, залитых спиртом язв, размазанных по лицу слез, запах женской кожи — на протяжении всего путешествия, шаг за шагом, из вагона
 в вагон — женская кожа, пахнущая родинками и шрамами, венами и татуировками; кожа, пахнущая дыханием и голосом, которым с ней разговаривали; женская кожа, пахнущая воском и тканью, табаком и медом, сухим вином и желтыми простынями, этот запах забивался в складки одежды и въедался в потайные швы,
 и, зайдя в пятый вагон, он еще ловил его в воздухе, ощущая вместе с тем все более затейливые и причудливые запахи, например запах серийного убийцы, которого давно ищут в западных регионах республики; запах дамских журналов; запах школьного мела; запах хлеба в утренних магазинах; запах университетских аудиторий; запах нательных крестиков, браслетов, бюстгальтеров, телевизоров; запах речной воды; запах собственного пота; запах перчаток давней знакомой, которые она когда-то забыла, а он ей так и не отважился вернуть; запах бабок, сладкий, возбуждающий запах бабла — запах потертых банкнот, кисловато-терпкий, щемящий и насыщенный запах денежных знаков, запах бабок, похожий на запах жизни, похожий на запах речной воды и осеннего дыма — так пахнет первая губная помада, так пахнет водка, что выблевываешь с утра, так пахнет воздух вокруг тебя, и тогда он открыл двери тамбура и вошел
 в шестой вагон, в котором ехали скауты и стоял запах брезента и сахарной ваты, запах фотопленки и запах разлитого бензина, запах пепла, рваной бумаги, травы на одежде, запах петтинга, киосков, смазки, тягучего, бесконечного клея, клея, что растекается между пальцами, стынет во тьме, заливает вагоны, подступая к горлу, белый тягучий клей, из которого он пытается вырваться, тащит его на себе, словно пожизненную ношу, — этот свой клей с его запахом, с его тяжестью и легкостью, прямо
 в седьмой вагон, в котором ехали вьетнамцы и резко пахли итальянским секонд-хендом, ремонтной известкой и горячими блюдами, которые они взяли с собой в бесконечное путешествие по восточным областям, и их язык пах октябрьским снегом и землей, где уже давно никто ничего не сажал, поэтому они, по большей части, и молчали, держа при себе свой запах и свой язык, и в этой тишине он замер на миг между вагонами, но потом нашел в себе силы и начал продвигаться дальше,
 в восьмой вагон, где пахло одеждой чужих людей, парикмахерской, асфальтом, птицами на подоконнике, сломанными ключицами, порезанными запястьями, проломленными черепами, жевательной резинкой, прилепленной снизу к поверхности стола, бинтами и портвейном, сексом и нагретым августовским озерным илом, дождевой водой, натекающей в оставленные на веранде чашки и тарелки, песком, пересыпающимся в пальцах, песком, забивающимся в обувь, поднимающимся в воздух, застревающим в волосах и скрипящим на зубах, пересушенным мертвым песком, который высыхает, как фотоотпечатки, запах пыли на раскиданной ею одежде,
 в девятом вагоне пахло перцем и мебелью; пахло их старым жильем, с которого они съехали, когда ему было семь лет; пахло часовым механизмом, с которого сдуваешь паутину и пытаешься его запустить по новой, но старые часы почти не имеют запаха, они теряют запах вместе с чувством ритма; мертвые вещи пахнут по-разному — мертвая кожа пахнет своим прошлым, мертвая жизнь по-особому пахнет тем, что начинается после нее, и он оставил этот запах и вошел
 в десятый вагон, увидев там кучу знакомых лиц, настолько знакомых, что он даже не мог их назвать по имени, к тому же они и не нуждались в назывании, он помнил, как пахнут вещи этих знакомых, их ключи, документы, фотоальбомы, рубашки в их шкафах, бритвы, щетки для обуви, ножи для убийства животных, оружие для самозащиты, алкоголь для самоуспокоения, йод для самоуничтожения, радио для злости, телефонные автоматы для сохранения тишины, штопоры для внутренней дисциплины, солнцезащитные очки для защиты от солнца, медные таблички на дверях, вытертые поручни в подъездах, почтовые ящики, разбитые балконы, теплые тротуары, трамвайные маршруты, автомобильные развязки, осенние парки, пустые улицы, густой летний воздух, наполненный запахом еще не начавшегося дождя,
 и уже в следующем, одиннадцатом, вагоне он вдруг понял, что это было последнее, что он мог узнать, и дальше его уже вел запах, которого он раньше не знал, поэтому и узнать не мог — странное шаткое ощущение, будто кто-то прошел мимо тебя, не оставив ни знака, ни намека, оставив только само ощущение, которого, впрочем, хватает, чтобы идти за ним, выискивая его продолжение в следующих вагонах, во тьме, их наполняющей, ловить его развеявшиеся остатки, словно остатки разбитой армии, прячущейся в лесах, — странный запах, которому он никак не мог дать названия и который никак не мог его оставить в покое; так пахнет воздух, когда он исчезает, так пахнет отсутствие воздуха, отсутствие жизни и отсутствие воспоминаний; может быть, именно за этим запахом он и зашел так далеко, аж до своего двадцатого вагона, а зайдя и отыскав свое место, вдруг понял, что оно, место, оказывается, кем-то занято, и что поезд этот, оказывается, совсем не его, и что он шел совсем не в том направлении, хотя в этом поезде направлений всего два — с начала до конца или с конца до начала, поэтому он молча развернулся и начал выбираться назад, ориентируясь в окружающей темноте по звездам, по голосам проводников, по знакам и зарубкам, сделанным по дороге сюда, но преимущественно все-таки по запахам.
 — Вставай, — услышал Иван над собой, открыл глаза и увидел женщину, склонившуюся над ним, так что ее волосы падали ему на лицо, — вставай, сколько можно спать? Иван попробовал подняться. С первого раза ему это не удалось, но потом он все-таки поднял голову и огляделся. Собственно, оглядываться было не на что — он лежал в купе, возле него сидела женщина в каком-то прикольном официальном костюме и курила беломорину, выпуская дым прямо ему в лицо, отчего ему становилось еще хуже, хоть, казалось бы, куда хуже. — Где я? — спросил он, даже не ожидая в ответ ничего хорошего. — Сынок, — сказала женщина, — ты в Мариуполе, и я сегодня — твоя мама. — Мама, — повторил Иван и снова упал. В сознание он пришел через пару часов. Женщина зашла в купе и выставила на столик разные компрессы, примочки, бутылочки с микстурами и другие вещи, с помощью которых она собиралась вернуть подопытного к жизни. — Кто вы? — снова спросил Иван. — Сынок, — сказала женщина, — я твой бодун, и отныне ты будешь слушаться меня. — Что значит «отныне»? — не понял Иван. — Отныне, — сказала женщина, — это с тех пор, как я выкупила тебя у цыган на станции Мариуполь-пассажирский и перевезла сюда, на сортировочную, где нам с тобой, видимо, и придется пережить несколько ближайших дней. — Тетя Ева, — наконец понял Иван и откинулся на подушку. — Ну-ну, — сказала тетя Ева, — все будет хорошо. Она взяла компресс и наклонилась над Иваном. Волосы у нее пахли лекарствами и сухой травой. Она коснулась кожаного авиаторского шлема, в котором он спал, и Иван вдруг притянул ее к себе. Она сначала засветила ему мокрым компрессом, но неожиданно попустилась и бросила компресс на соседнюю полку. Иван даже не знал, что с ней делать, просто касался ладонями ее лица, размазывая помаду и тушь. Тогда она схватила его за шкирку и резким движением разорвала его рубашку. Ну а потом они уже начали возиться в теплых плацкартных простынях и в своей одежде. Он расстегивал ее застежки, она терзала его рубашку; он касался губами ее сережек, она кусала его вены и ключицы; он стягивал с нее все, что можно было стянуть, она вылизывала языком его нёбо. Он перевернул ее и посмотрел на нее сверху — у нее были крашеные темные волосы и куча разных украшений на шее — разные амулеты, бусы, цепочки, иконки и сатанинские знаки. Он долго и тщательно перебирал их пальцами, приглядывался и принюхивался к ним, так что она не выдержала, сбросила его с себя и просто оттрахала, насколько женщина может сделать это с мужчиной в дорожных условиях, то есть долго и страстно.
 — Что мы здесь делаем, Ева? — спрашивал он. Стоял августовский вечер, они закрылись в своем купе, одни на целый вагон. Она лежала на нем и учила его курить беломор. — Мы ждем груз, — ответила Ева. — А когда он будет? — Иван закашлялся. — Не знаю, — ответила Ева, — сходи к начальнику станции, спроси, может, он что-то знает. — Ладно, — сказал Иван, — хорошо. Забрал у нее из рук папиросу, забычковал и полез целоваться.
 Потом он долго блуждал среди товарняков, среди цистерн и почтовых вагонов, переходил рельсы, топтал красную вокзальную траву, пытаясь выйти к станции, наконец увидел какого-то железнодорожника, который и объяснил ему, как найти начальника станции. Начальник станции к работе относился фанатично, поэтому на станции и ночевал. Иван подошел к его кабинету, постучал. — Я раздетый, — крикнул начальник. — Спасибо, — ответил Иван и вошел. Начальник сидел на кровати в розового цвета семейных трусах и офицерской шинели, которую он использовал вместо халата. — Ты кто? — недовольно спросил он Ивана. Иван путано объяснил. — Ага, — ответил начальник, — знаю твоих родственников, они меня когда-то от негров спасли, я должник, — сказал он и повел Ивана показывать станцию. Он шел впереди, в железнодорожной фуражке, китайских кроссовках и офицерской шинели на голое тело. Иван шел следом в авиаторском шлеме. Ему начинал нравиться этот бизнес, к тому же нравилась Ева, к тому же она научила его курить — чем не начало нормальной жизни? Впереди шел начальник станции и объяснял: — Это, — говорил он, — сахар, это — насосы, тут у нас нефть, а тут — радиоактивные отходы. Никто, блядь, не знает, а они у нас тут уже второй месяц стоят. Это вагоны Минобороны, они зимы ждут, хотят в Россию перегнать и продать на Кавказ. — Тут у нас аммиак, тут у нас тоже аммиак, на хуй никому не нужный, — объяснял он Ивану. — Завезли и бросили, а мне охранять. Так, дальше, тут гипсокартон, будем гнать на Харьков, тут станки, тут снова сахар. А тут, посмотри, — он подвел Ивана к бесконечному товарняку, последними вагонами терявшемуся в синем августовском воздухе. — Знаешь, что это? Это наркотики. — Как наркотики? — не поверил Иван. — Так, натурально, наркотики, — ответил начальник станции и застегнул шинель на верхнюю пуговицу, — сорок вагонов наркотиков. — А как же? — растерялся Иван. — А вот так, — объяснил начальник станции. — Они у нас как хлопок проходят по накладным, посредников перестреляли, и они тут уже второй год стоят, представляешь?
 Вдруг засигналила рация, начальника вызвали к телефону, он пожал Ивану руку, сказал заходить, если что, и побежал на станцию, взмахивая полами шинели. Иван покрутился возле вагонов с наркотиками и пошел к Еве.
 Так прошла неделя. Груз в порт все не прибывал, Ева писала братьям все реже, Иван из вагона почти не выходил. Они целыми днями лежали на теплых простынях и занимались любовью. Ева сначала научила его не кончать сразу, потом — кончать вместе с ней. Она засыпала первой, и Иван долго разглядывал ее тело. По возрасту она была как его мама, только выглядела лучше и умела, очевидно, больше. Иван перебирал ее металлические и пластмассовые ожерелья, ощущал, как к утру охлаждается серебро ее сережек и перстней, наблюдал, как лущится лак на ее ногтях, смотрел, как отрастают ее волосы. Она просыпалась, и тогда засыпал он. Она надевала свою официальную одежду, красилась и приобретала цивильный вид, но тут он просыпался и тянул ее в постель, и так без конца.
 — У тебя есть дети? — спрашивал он ее. — У меня есть общественные обязанности, — отвечала Ева. Она запретила ему расспрашивать о ее жизни, говорила, что она на работе, угрожала, что, если он будет ее доставать, она напишет братьям и пожалуется, как он, то есть Иван, вместо того, чтобы заниматься ритуальными услугами, занимается с ней оральным сексом. Иван конфузился, затихал и шел бродить среди товарняков. Он познакомился с железнодорожниками, железнодорожники с уважением отзывались о своем начальнике станции, говорили, что чувак уже второй год прячет где-то на станции сорок вагонов наркотиков и никто не знает где. Кое-кто из железнодорожников допускал, что и сам начальник не знает. Иван на это многозначительно молчал. Вечерами они садились под вагонами и курили анашу. Ивану нравилось ходить бесконечными августовскими вечерами вдоль товарняков, читая маркировки и прислушиваясь, что там у них внутри. Иногда он заходил к начальнику станции. Комната начальника станции была заставлена ящиками с вином. Начальник откупоривал бутылку, и они сидели до утра у открытого окна, за которым начиналась сортировочная станция с сотней тысяч товарных вагонов.
 — Ты не забеременеешь? — спрашивал Иван у Евы. — Не от такого ублюдка, — говорила Ева. Иван обижался, но она хватала его за руки и не давала ему уйти. Они целыми днями блуждали по вагону и занимались любовью — достойное занятие для двух беззаботных людей посреди бесконечного августа на одной, всеми забытой сортировочной станции. — Мне сейчас сорок пять, — объясняла она, — через пару лет я начну стареть, и тогда все это — и косметика, и серебро, и одежда — будет значить для меня гораздо больше. Я буду прятаться в них, буду придавать им все большее значение. Сейчас я раздеваюсь для тебя и не надеваю белье, когда ты просишь, так и хожу целый день, зная, что ты думаешь об этом все время, но потом и это пройдет. С возрастом у женщин появляется привязанность к вещам, зависимость от привычек, которые в более юном возрасте кажутся милыми и симпатичными. Не спорь, ты не знаешь об этом совсем ничего. Ты даже не знаешь, какой пастой я чищу зубы. Если бы мы встретились с тобой всего на пару лет позже, всего этого не было бы, понимаешь? Я просто не позволила бы тебе раздевать себя, потому что в определенном возрасте, раздеваясь, человек лишается не только одежды, он лишается жизни. И чтобы не лишиться ее окончательно, ты не позволяешь никому раздевать себя, как бы тебе этого ни хотелось. И хотя жизнь идет как и прежде, кожа уже начинает терять эту способность реагировать на чужие прикосновения, на постороннее дыхание. Просто ты этого тоже не понимаешь сейчас, для этого должно пройти какое-то время, и для меня оно будет проходить болезненней, чем для тебя. Какой изо всего этого вывод? — обращалась она к нему. Но он не знал, что сказать, и она сама давала ответ: — Как бы там ни было, попробуй всегда кончать вместе с ней, может быть, тогда что-то у вас и выйдет.
 В конце августа приехали Гриша с Саввой. Сначала Ева хоть иногда посылала эсэмэсы, потом перестала писать вообще. Не то чтобы братья волновались, но Тамара устроила скандал, они собрались и приехали на выкупленном у отца Лукича бээмвэ. Нашли своего друга, начальника станции. Начальник станции сказал, что с малым все ОК, а вот груза по-прежнему нет, и платформы их стоят порожняком, лучше забрать их отсюда от греха, — сказал он. Братья занервничали и побежали искать свои платформы. Наконец нашли вагон, вскарабкались наверх и пошли по коридору, открывая двери купе. В третьем увидели Ивана. Ева лежала на нем сверху и курила беломор. Гриша застыл в дверях. Из-за его спины высунулся Савва. — Ах ты, сука! — крикнул он. — Блядь, что с малым сделала! Схватил Еву за волосы и потащил ее к выходу. Иван бросился было к нему, но Гриша завалил его обратно на полку: — Давай, малой, — сказал, — одевайся, домой поедем. Иван начал быстро одеваться. Гриша все контролировал: «Давай-давай, — подгонял, — давай быстрей». Наконец Иван натянул обувь и выскочил из купе. Гриша побежал за ним. Возле вагона Савва добивал своими «саламандрами» Еву. Она лежала на красной железнодорожной траве, прикрывая руками голову. Савва между тем по голове и не метил, бил в основном по животу. — Что ты делаешь?! — закричал Иван, но Гриша схватил его за шею: — Спокойно, малой, — сказал он, несколько испуганно глядя на брата, — спокойно, он знает, что делать. Гриша, очевидно, сам такого не ожидал. Савва еще раз завалил Еве, отошел в сторону и вытер травой кровь с ботинка. — Вот сука! — сказал. — «Саламандры» совсем новые были, разбил об суку. Иван стоял и смотрел на голую Еву, которая тяжело дышала, истекая кровью. — Давай-давай, — сказал Гриша, — надо идти, пошли отсюда. Савва перевел взгляд на Ивана: — Поехали, — сказал, — поехали. — А как же она? — спросил Иван. — Поехали, — повторил Савва и пошел в направлении станции. Гриша потащил Ивана за ним. На станции они запихали Ивана в бээмвэ, посигналили начальнику и отъехали в северном направлении. Иван смотрел за окно, разглядывал облака, плывущие с моря, разглядывал фуры, которые они легко обгоняли, разглядывал дома и прохожих и думал, что часа полтора они будут гнать вперед, на север, а уже потом где-то остановятся, потому что всякое путешествие требует остановок. И всякий водитель, каким бы выносливым он ни был, должен в какой-то момент остановиться. И чем дольше ты едешь, тем более долгими становятся остановки, пока в какой-то момент ты не остановишься совсем, не в силах двинуться дальше, на расстоянии одного перегона от того места, куда ты должен был приехать, где ты не был так давно и где тебя совсем-совсем никто не ждет.
 

 

 

ОСОБЕННОСТИ КОНТРАБАНДЫ ВНУТРЕННИХ ОРГАНОВ
 

 

 

 Особенностью перевоза внутренних органов (или их частей) через государственную границу Украины является, прежде всего, несогласованность отдельных пунктов или целых разделов налоговой декларации, принятой Украиной на Общеевропейском экономическом саммите в Брюсселе в мае 1993 года. Согласно пункту пятому раздела первого вышеупомянутой декларации, Украине следовало бы ответственнее относиться к вывозу внутренних органов с собственной территории на территории дружественных ей стран. Однако уже из поправок, принятых внеочередной сессией парламента и подписанных непосредственно президентом страны, становится неясно, какие именно страны считать дружественными. И здесь возникает несогласованность первая. Кому из соседей можно протянуть руку доверия и экономического сотрудничества? Румынам? Румынские пограничники выходят теплым августовским вечером из казармы, серая полынь растет у ворот, и печальный заспанный часовой обтирает пыль с ручного пулемета марки «льюис». Впереди идет капитан, за ним — два рядовых пограничника, они достают упакованные для них сухпайки, жуют свою мамалыгу или какие-нибудь другие румынские народные блюда. Один из рядовых достает из зеленой военной сумки литровую бутылку вина, отпивает из горла, передает капитану, капитан тоже отпивает, хмурится и смотрит в плавни, покрытые голубым утренним туманом, куда-то туда, на восток, откуда по утрам прилетают цапли и вылавливают в камышах беззащитную румынскую рыбу. Пограничники идут молча, пьют тоже молча, лишь иногда кто-нибудь из них сгоняет с насиженного места случайную птицу, и та гулко влетает в туман, отчего рядовые дергаются, а капитан лишь презрительно прищелкивает языком, мол, что за засранцы, что за туман, что за жизнь такая. В месте, где река сужается, они спускаются к берегу и начинают пробираться камышами, по тропинкам, протоптанным коровьими стадами. Впереди идет капитан, за ним — солдат с мамалыгой, последним идет солдат с вином, которое он, кстати, уже почти допил. «Стоп!» — вдруг тихо приказывает капитан, и солдаты настороженно снимают карабины с плеч. «Вот она!» — показывает он на большую черную трубу, лежащую в густом тумане, теряясь в нем почти целиком. Капитан подходит к трубе, приседает и достает из походного планшета пакет из штаба. Солдаты становятся по бокам его и держат карабины наготове. Один из них добивает свою мамалыгу, другому хочется отлить, но кто ему даст отлить на посту. Капитан разворачивает пакет, долго разглядывает нарисованную на листе бумаги схему нефтепровода, наконец подходит к трубе, находит нужный кран и решительно его закручивает. «Все, — говорит капитан, глядя куда-то на восток. — Пиздец вашему реверсу», — говорит он, и все возвращаются в казармы.
 Кто дальше? Молодой венгр, сегодня чуть ли не впервые заступивший на дежурство, все время смущается, когда к нему обращаются водители фур. Он понимает, что они переезжают эту границу по нескольку раз в неделю, а он еще пацан, он еще ничего об этом не знает, он не знает еще ничего о жизни и смерти, о любви и предательстве, о сексе, кстати, он тоже почти ничего не знает, он даже дрочить как следует не умеет, поэтому, когда к нему обращаются женщины, смущается особенно, густо краснеет и переходит с русского на английский, на котором ни одна женщина не говорит, и от этого он смущается еще больше. Старый капрал, начальник смены, еще с ночи куда-то исчез, очевидно, опять смотрит порно по спутнику, или бейсбол, в Америке сейчас играют в бейсбол. А он должен стоять в кабинке и говорить с этими женщинами, от которых пахнет жизнью и водкой, говорить с ними на ломаном английском или ломаном русском, слушать их ломаный от жизни и водки украинский, объяснять им условия перевоза внутренних органов и алкогольных изделий, забирать у них лишний алкоголь, забирать у них электрические устройства и шоколад, забирать у них взрывчатку и ручные гранаты ргд, забирать у них для капрала журналы «Хастлер», забирать у них для венгерской экономики спирт, эфир, кокаин, ароматические палочки с запахом гашиша, освежающее масло с героиновыми вытяжками для тайского массажа, антигеморроидальные свечи с конопляным экстрактом, цыганские женские волосы в шкатулках, рыбью и человеческую кровь в термосах, замороженную сперму в капсулах из-под духов «Кензо», серое вещество мозга в кулечках с салатом оливье, горячие украинские сердца, завернутые в свежую русскоязычную прессу, все те вещи, которые они пытаются провезти в туристических рюкзаках или клетчатых сумках, в дипломатах, обтянутых искусственной кожей, или в футлярах из-под лэптопов. Он измученно смотрит на футляры из-под лэптопов, набитые мясом и презервативами. Он растерянно разглядывает белые безразмерные бюстгальтеры, сделанные из сукна для парусов и матросских роб. Наутро к нему подходит женщина лет сорока, но ей никогда этих сорока не дашь — эти украинские женщины, они так выглядят, что им никогда не дашь их возраста, ты и знаешь, скажем, что ей уже сорок, но дать ей эти сорок никогда не дашь. И от нее тоже пахнет долгой жизнью и теплой качественной водкой, и она говорит: «Пропусти меня, я спешу, у меня сын в больнице». И губы ее так отчаянно перемазаны темно-красной помадой, что угорца вдруг перемыкает. «Стоп, — говорит он себе, — какой сын, какая больница?» Что-то его настораживает в этом всем — может, то, что она курит крепкие мужские папиросы, а может, то, что никакой такой больницы поблизости нет. Но он говорит ей: «Секундочку» — и бежит за капралом. Капрал едва успевает застегнуть ширинку и, страшно злясь, выходит-таки за ним на площадку для автомобилей, оставив на произвол судьбы свой бейсбол. Видит старую «копейку», на которой притащилась женщина с темно-красными следами крови и помады на губах, и все понимает. Он зовет двух механиков, те снимают передние крылья и находят там целый арсенал — блоки сигарет, россыпи нелегального табака, бриллианты, золото и чеки из ломбарда. Окрыленные первым успехом, они лезут в салон и снимают заднее сиденье. Там, ясное дело, находят остатки контрабанды, потом еще разбирают дверцы и приборную доску и вообще разбирают «копейку», насколько это возможно в походных условиях, однако больше ничего не находят и исчезают с чувством честно выполненной работы. Женщина обреченно приседает на холодный асфальтовый бордюр и внимательно разглядывает молодого венгра. И во взгляде ее ненависть так странно перемешана с нежностью, что чувак подходит к ней и просит у нее закурить. Она нервно смеется, показывает на гору изъятого табака, но потом дает свою крепкую мужскую папиросу. Так они и сидят, счастливые и измученные, она — трехмесячной беременностью, он — первой самопроизвольной эякуляцией.
 Ну, и еще такое. Три поляка вот уже второй час пытаются избавиться от украинской проститутки, которая, в свою очередь, упрямо собирается пересечь границу. Послушай, говорят они, какой Ягеллонский университет? Мы ж тебя третий раз в этом году пропускаем, это не говоря про другие смены. Езжай домой, мы не хотим неприятностей. Но она им говорит: стоп, вы не хотите неприятностей, я не хочу домой, давайте решим этот вопрос полюбовно, как принято у нас в Ягеллонском университете. Я все равно не поеду домой, а вы меня знаете, так что бояться вам нечего. У вас есть презервативы? И они почему-то соглашаются, почему-то у них не хватает духу сопротивляться. Как раз ночь, самое спокойное время. Их тут, наверное, никто не застанет, до утра, во всяком случае, их оставят в покое, тем более — презервативы у них есть! И она начинает раздеваться, они же наоборот — раздеваться не спешат, пристраиваются как-то к ней, прямо на диванчике для отдыха персонала, втроем — ну и плюс она, конечно же, выстраивают странную конструкцию, в сердце которой бьется она, и только им все начинает удаваться, только она привыкает ко вкусу презерватива и к их несколько аритмичным движениям, как за окном звучит взрыв — резкий гранатный взрыв, от которого стекло трескается и вылетает, и пыль поднимается в фонарном свете. Тогда они вдруг вспоминают о колонне цыганских автобусов, набитых японскими, как хозяева утверждали, телевизорами без кинескопов, им вдруг вспоминается, какими недобрыми взглядами провожали их с вечера цыгане, которых они мариновали на таможне третьи сутки, до них вдруг доходит смысл непонятных проклятий и официальных апелляций, выкрикиваемых цыганами в адрес Господа Бога и польского правительства. Тогда они резко из нее выходят, последний выходит особенно резко и больно, она вскрикивает, но ее уже никто не слушает, — заправляя на ходу форму, поляки выбегают на улицу. Она тоже выбегает за ними, и первая же случайная пуля разваливает ей правое колено. Она падает на асфальт, на холодный польский асфальт, такой свежий и такой негостеприимный. Через несколько часов ее заберут украинские врачи, через несколько месяцев она начнет ходить — сначала на костылях, а потом, всю жизнь, с палочкой, так и не попав ни в один настоящий западный бордель, не говоря уже о Ягеллонском университете.
 Вся твоя жизнь — борьба с системой. Причем ты с ней, блядь, борешься, а она на тебя даже внимания не обращает. Она, едва ты останавливаешь ее на улице и начинаешь валить прямо в глаза все, что думаешь, демонстративно отворачивается к случайному прохожему и спрашивает, который час, сбивая весь твой пафос и оставляя тебя один на один с твоими протестными настроениями. Почему они выстраивают передо мной бастионы и линии обороны? Почему они лишают смысла мои попытки поладить с ними? Зачем им мое отчаяние — неужели они получают от этого удовольствие? Ужасные средневековые процессии, жестокие души контрабандистов, ненависть и обреченность курьеров и погонщиков караванов, которые пытаются протиснуться сквозь неприступные стены границ вместе со всем своим преступным товаром, вместе со всем нелегальным бизнесом, не понимая, откуда взялись эти пропасти в теплом августовском просторе, кто разделил их караваны на чистые и нечистые, кто разделил их души на праведные и грешные, кто разделил, в конце концов, их визы на шенгенские и поддельные?
 Тут вспоминается такая история. Один мой знакомый, с которым мы учились в университете, влюбился, что с ним, в принципе, случалось не так часто. Его девушка была филологом, учила иностранные языки, сука была редкостная, но он на это не обращал внимания, влюбился, одним словом. И вот она — я же говорю, сука — неожиданно решила поехать в Берлин на языковую практику. Он проводил ее на вокзал, долго и страстно обещая ее ждать, она вполуха слушала, на прощанье печально его поцеловала и поехала. А он с горя запил. Через месяц кто-то сказал ему, что она в Берлине вышла замуж — кинула родной университет, забила на языковую практику, нашла себе какого-то итальянца и вышла за него замуж. После этого он, как бы это правильно назвать, запил еще интенсивнее, пил целый месяц, завалил сессию, в какой-то момент остановился и пошел в ОВИР. «Стой, — говорил я ему, — куда ты поедешь? Эта сука снова кинет тебя». Но он не слушал, просил не называть ее так, говорил, что понимает ее: «Что ей еще оставалось? — говорил. — Она, — объяснял, — просто несчастная впечатлительная женщина, которая не выдержала разлуки». «Сука она!» — пытался я его убедить, но он даже слушать не хотел. В августе он получил паспорт и поехал в Польшу.
 «Что-то случилось, что-то страшное и неотвратимое, что-то заставило ее предать», — думал он, стоя на польской границе и приглядываясь в августовских сумерках к колонне цыганских автобусов, груженных испорченными вьетнамскими телевизорами, глядя на машину «скорой помощи», ярко светившуюся в темноте, будто большая раковина на океанском дне, рассматривая трех растерянных польских таможенников, грузивших в «скорую помощь» студентку Ягеллонского университета. «Что-то, без сомнения, случилось, но все еще можно поправить, все еще может встать на свои места, все будет хорошо». Но он не знал главного — поправить никогда ничего нельзя.
 В Хельме он купил у цыган шенгенскую визу. Цыгане долго торговались, предлагали купить у них партию телевизоров, предлагали купить у них белорусскую проститутку, выводили ее из автобуса, показывали. «Гляди, — говорили, — какая красавица». У проститутки не было переднего зуба, она была пьяная и веселая, все время кричала и мешала торговле, но цыгане не сдавались. Мой знакомый уже было согласился купить ее, но тут проститутка начала кричать слишком громко, и раздраженные цыгане загнали ее назад в автобус, вернулись и продали ему шенгенскую визу за двадцатку. «Все еще можно поправить, — думал он, — все еще можно поправить». Поляки его не выпустили, взяли под арест, обвинили в подделке документов и депортировали домой. Дома он снова пошел в ОВИР. «Хочу оформить документы на эмиграцию, — сказал он, — на еврейскую эмиграцию». «Вы что, еврей?» — спросили у него. «Да», — ответил он. «Это с фамилией Бондаренко?» — засомневались в ОВИРе. «Да, — твердо стоял он на своем, — мои родители с Винницы, они выродки». «Полукровки», — поправили его. «Так что с эмиграцией?» — переспросил он. «Знаете, — сказали ему, — еще если б не ваша фамилия, может, мы что-то и придумали бы, но с такой фамилией какая может быть еврейская эмиграция?»
 «Так что ж мне, — думал он отчаянно, блуждая августовским Харьковом, — из-за этой проклятой фамилии так и мучиться всю жизнь? Что ж мне, сдохнуть тут с этой фамилией? Что ж я теперь, до самой смерти буду вспоминать ее, ее теплую кожу, ее черное белье?» — вспомнил он белье, сел в поезд и поехал в Польшу. Преодолев польскую границу, он нашел в Хельме цыган и попробовал снова купить у них шенгенскую визу. Цыгане задумались. «Послушай, — сказали они, — видим, тебе действительно надо в Берлин, поэтому давай так: купи у нас проститутку». «Да вы заебали, — его отчаянию не было пределов, — зачем мне ваша старая кляча?» «Это кто старая кляча?» — вдруг обиделась проститутка и начала кричать, но цыгане быстро загнали ее в автобус и закрыли дверь на большой навесной замок. «Послушай, — сказали они ему, — ты не понял, мы ее тебе не просто так продадим, мы вас поженим, временно, ясное дело, заодно на вашей свадьбе погуляем, оформим вас как еврейскую семью из Витебска, переедете через границу, поможешь ей в бундесах скинуть партию японских телевизоров без кинескопов и благополучно разведешься. Тебе ж надо в Берлин?» «Надо», — печально сказал он. «Ну так в чем же дело? — удивились цыгане. — Гляди, какая красавица!» — взялись они за старое, боязливо косясь на автобус, в котором грозно кричала что-то белорусская проститутка. «Ладно, — согласился он наконец, — а фамилия у нее хоть еврейская?» «Еврейская, — успокоили его цыгане, — у нее чудесная еврейская фамилия, ее звать Анжелой Ивановой, это по первому мужу».
 Поляки их не выпустили. Они остановили автобус, нашли в салоне кучу вьетнамских испорченных телевизоров, нашли моего сонного знакомого, еще не отошедшего после свадьбы, он смотрел на них из телевизора, словно передавал последние известия. И в известиях этих говорилось, что мир наш катится в пропасть, что мы, чем дальше тем больше, проваливаемся в его трясины и западни, что мы все больше отдаляемся друг от друга, теряя между собой всякую связь, блуждаем в бесконечном космосе, портим сами себе жизнь, здоровье и нервы, лишая сами себя веры и надежды, одним словом, известия были тревожными. Белорусской проститутки, что характерно, в автобусе не нашли. Куда она делась, не знал никто, даже цыгане в Хельме этого не знали, хотя они, кажется, знали все. Знакомый проходил по делу сам. Ему инкриминировали повторное использование фальшивых документов, незаконную торговлю нелицензионными вьетнамскими телевизорами без кинескопов, но доказать смогли только управление автотранспортом в нетрезвом состоянии. В тюрьме он сделал себе наколку на правом предплечье — грустное женское лицо с длинными волнистыми волосами. Наколка кровоточила. Вызвали доктора. Доктор посмотрел на наколку с отвращением. Через пару месяцев знакомого выпустили. Он вернулся в Хельм, нашел цыган и остался с ними продавать русским краденые машины. Его бывшая девушка, что тоже характерно, вскоре развелась. Вернее, она даже не разводилась — ее итальянца однажды побили скинхеды после футбола, проломили ему череп арматурой, и он благополучно умер, не приходя в сознание. Оставшись одна с ребенком на руках, она решила завязать с изучением языков и попробовала устроиться в турецкий фастфуд возле Александерпляц. Турки ее радостно взяли — в отличие от них, она знала язык. С моим знакомым, насколько мне известно, они больше не встречались.
 Чем примечательны все истории любви? Возможно, тем, что человек, когда он по-настоящему влюблен, на самом деле не требует помощи извне. Ему совсем не нужны никакие благоприятные обстоятельства, никакое постороннее содействие, ему все равно, как складываются обстоятельства вокруг него, как вокруг него развиваются события, насколько благосклонно относятся к нему святые, насколько удачно расположены звезды и планеты; влюбленный человек переполнен своей страстью, он руководствуется исключительно своим подкожным безумием, его ведет вперед его сердце, его душа и внутренние органы, они не дают ему покоя, не дают отдыха, выматывают ежедневной бесконечной жаждой — глубокой, как артезианский колодец, черной, как свежая нефть, сладкой, как смерть во сне, в пять утра, в старом «фольксвагене», на польско-немецкой границе.
 

 

 

ПУСТЬ СВЯЩЕННИК ДОГОВОРИТ, ВСЕ САМОЕ СМЕШНОЕ ТАМ В КОНЦЕ
 

 

 

 И вот, уважаемые радиослушатели, зрители нашего канала, подписчики с опытом, как и было отмечено в анонсе, наше заведение, не изменяя своим традициям, работает для вас этим долгим летним вечером, в этом полупустом, полумертвом городе, в котором вам повезло застрять; огни зажжены, музыка запущена, и весь персонал — от младшего курьера до самой опытной шалавы — сидит под тяжелыми ленивыми вентиляторами, раскручивающими под потолком свои лопасти, сидит и переживает вместе с вами это сладкое, нервное ощущение праздника и приключения, которые таят бордели и притоны этого города, — старый добрый набор радостей и депрессантов для тех, кто дотянул до конца недели, не утратив чувства юмора, потому что юмор понадобится вам, уважаемые телезрители, в этих коридорах и на этих чердаках, где почти не осталось ненависти и страха, где эти чувства давно и успешно заменены социальной страховкой; без чувства юмора вам просто не досидеть до конца представления, за которое вы, кстати, платили свои честно заработанные бабки, без чувства юмора вам здесь вообще нечего ловить, в этом уютном зале, где ближайшие несколько часов перед вами развернется история неизведанной страсти и невиданной подлости, где трупы любовников будут падать вам под ноги, а честный пот и горячая кровь статистов прольются так натурально, что вы забудете обо всем на свете, вы забудете о своем скепсисе и стоимости входных билетов, тем более, не такая уж она и высокая в сравнении с тем крашеным безумием, которое выплеснется вскоре на ваши головы, поэтому занимайте свои места, садитесь и смотрите, ведь в этом городе, в этот час у вас не так много вариантов — лучше уж сидеть и ждать, рассчитывая, что на этот раз, вот именно на этот раз, вас действительно никто не наебет.
 Обычно мы сидим тут, пока нас не начнут выгонять, а выгонять нас начинают, едва мы тут появляемся. Никто не верит, что мы будем сидеть спокойно, не разбивая посуду и не провоцируя постоянных клиентов. Хотя бы потому, что мы — тоже постоянные клиенты. К тому же нас тут много — постоянных клиентов всех этих баров, столовых, пивных подвалов, буфетов и фастфудов. Я столько лет наблюдаю за клиентами этих заведений, что могу, в случае чего, выступить официальным свидетелем на судебном процессе, где их всех будут обвинять в растлении и пресыщенности. В случае чего именно я могу присягнуть перед всеми святыми и представить бесспорные письменные доказательства того, что на моих глазах на протяжении нескольких лет происходил процесс роста, возмужания и, главное, просветления этих героев, хотя со стороны все это действительно могло напоминать обычную алкогольную оргию. Однако на подобные претензии я всегда могу сказать всем святым: уважаемые радиослушатели, зрители нашего канала, подписчики с опытом! Возможно, частично вы правы, возможно, алкоголизм, точно так же как и просветление, является процессом нелинейным и исполненным непостижимых внутренних движений и динамики. Но даже в этом случае попробуйте представить себе оргию, которая успешно длится пятнадцать лет подряд, набирая размаху, силы и драматизма, попробуйте себе это представить, и если вам это удастся, а вам это не удастся, тогда ваши претензии к постоянным клиентам баров и фастфудов я приму как справедливые. Но поскольку вам это не удастся, то позвольте мне говорить именно о возмужании и просветлении, уважаемые подписчики с опытом. Потому что просветление, даже если оно сопровождается похмельно-депрессивными синдромами, заслуживает своего постоянства и своих клиентов. И даже более того.
 Я сознательно говорю именно о них, потому что их я знаю лучше всего, однажды, много лет назад, мы вместе с ними вошли в эти бары и эти фастфуды, и так началась жизнь. С тех пор менялись лишь цены на алкоголь, главные же участники, постоянные клиенты, оставались при своих ролях, каждый на своем месте, поэтому и говорить я о них могу непринужденно, с придыханием, теплотой и глубокой ненавистью. Я сказал, что менялись цены на алкоголь, на самом деле как они менялись, кто за этим следил? Да никто, если честно, главные герои в этом случае куда интереснее социального фона, а их импровизации, на которых преимущественно все и держалось, важнее разрисованных кулис у них за спиной. Вот он — большой, реальный кусок времени, который им достался, который они выгрызли изнутри, бросив костяк, и чем дальше они от него отходили, тем более величественным выглядел этот труп, эта туша убитого и растерзанного ими времени; они пережили его, им повезло больше — не всем, но большинству из них. Вот они, мои тридцатилетние герои, — перебинтовывают раны, зализывают свой сифилис, делают зарубки на прикладах, готовясь к новым победным свершениям и успешным прорывам на участках невидимого фронта. Поэтому, дорогие зрители нашего канала, все вы — от младшего курьера до самой опытной шалавы — встаньте и почтите минутой своего блядского молчания тех, кто по каким-то причинам не дожил до конца представления, встаньте, поскольку обслуживать таких постоянных клиентов — большая профессиональная удача. Когда-нибудь потом, в старости, если она у вас будет, если вам удастся вымолить ее у всех своих святых, вы будете вспоминать эти молодые мужественные лица, эти сладкие пьяные откровения, эти злорадство и всепрощение, которыми они одарили свою неблагодарную малоподвижную жизнь. Вы будете вспоминать, как они взяли эту жизнь за грудки и вытрясли из нее все, что хотели, выбили из нее все говно, выпустили всю лишнюю кровь, как они, эти тридцатилетние капитаны, боцманы и старшины, вели пьяный корабль жизни прямо на рифы и подводные камни, нисколько не сомневаясь ни в рифах, ни в конечном успехе.
 Даже не спрашивайте о правдивости увиденного. Я знаю, кто первым начинает спрашивать о правдивости увиденного, — как правило, это люди, работавшие в системе образования. Ну, или люди, задействованные в социальной сфере жизни. Одним словом, те, кого среди постоянных клиентов не оказалось в силу профессиональной занятости. Мне нечего вам ответить. Само построение разговора по принципу «вопрос-ответ» выдумано людьми, работавшими в системе образования, потому что таким образом им легче контролировать воспитательный процесс. И здесь не может быть точек пересечения, потому что воспитательный процесс, в отличие от процесса просветления, есть, собственно, процесс линейный, линейность эта, собственно, и убивает. Можно обвинять меня в нежелании отвечать на прямо поставленные вопросы, можно, наконец, говорить, что это не совсем нравственно. ОК, уважаемые подписчики, но как можно говорить о нравственности с человеком, который каждый день читает газеты, страницу за страницей, а в конце обязательно пытается разгадать кроссворд. Я пас, дорогие работники системы образования, даже если от этого будет падать общий тираж.
 И эти дети со своим клеем, и эти профессора политехнического, которые проводят здесь лучшую часть семестров, и эти женщины, которые умирают здесь, вместо того чтобы умирать дома, и эти таксисты, которые курят, чтобы не пить, и эти герои войн, закладывающие оружие, и карманные воры, которые приходят сюда, зная, что им здесь ничего не светит, и студенты, которые выносят отсюда своих профессоров и несут их в аудитории принимать экзамены, и туристы, ошибочно попадающие сюда и уже не желающие выходить, и спекулянты, которых первыми пропустят в небесные врата, чтобы не скандалить, и весь уличный криминал, который как никто чувствует, где больше всего пахнет жизнью, — за ними стоит огромный опыт этой жизни, потому что они знают одну тайную штуку, а штука эта состоит в том, что они без жизни обойдутся, а вот жизнь без них — вряд ли.
 И если вы, уважаемые радиослушатели и зрители нашего канала, досидели до этого места, я приведу пример. Дело в том, что большинство предложенных вам обстоятельств вас на самом деле не касается. В большинстве случаев вам вообще никто ничего не предлагает. Поэтому и жалеть особо не о чем. И вот, собственно, как пример, я хотел рассказать одну необычайно лирическую историю, которую, по большому счету, можно было и не рассказывать.
 «Работа забирает у меня слишком много времени, — говорил мне Гавриил, — слишком много. От меня из-за этого даже жена ушла: я ее во сне называл техническими терминами. Но я не жалею. Я умею в своей области все. Если бы у меня были возможности, я бы снял „Звездные войны“. Однако возможностей нет, и я снимаю криминальную хронику». Гавриил работал оператором на государственном телевидении. Кроме этого, много халтурил, едва не свадьбы снимал, причем делал это не столько ради бабок, сколько из любви к искусству. Время от времени его засылали снимать футбол или отловленные в харьковских реках трупы, или пресс-конференции мэра, или другое говно, которым так щедро полнятся голубые экраны. И мэр, и трупы выходили у Гавриила фактурными и убедительными, за что начальство его любило, а коллектив уважал, насколько это вообще возможно в наше время. Но ни мэр, ни трупы не могли полностью удовлетворить его творческих амбиций, и его легко понять. Потому что с первого дня, едва взяв в руки камеру, он хотел снимать кино, и ни мэром, ни трупами тут обойтись было невозможно. У него были сотни друзей по всему городу, ему наливали в кредит в госпромовской столовой, он был знаком со всеми, начиная с мэра и заканчивая игроками «Металлиста», которые у него выходили не менее фактурно, чем трупы, хотя и не так убедительно.
 И вот как-то раз наш с ним общий знакомый Валюня, который в свое время тоже начинал на телевидении, предложил ему одну очень странную вещь. — Я, — сказал он, — сейчас работаю в муниципалитете, по связям с общественностью, и к нам, — сказал он, — обратился один итальянский благотворительный фонд. Итальянцы сейчас борются там у себя с украинской проституцией. И у них ничего не выходит, понимаешь? И вот они обратились к нам за помощью. Мы уже организовали семинар, перевели для бесплатного распространения их брошюру про возможные пути попадания в итальянские бордели. Кстати, брошюра пользуется большой популярностью, но это не главное. Главное, что они предлагают снять кино! — Как кино? — не поверил Гавриил. — Да, — сказал Валюня, — кино, на гендерную тему, для борьбы с украинской проституцией. Так что нужно встретиться.
 Они встретились на следующий день в муниципальном буфете, взяли для конспирации молоко и сели в уголке. Валюня был деловой и сосредоточенный. — Я, — сказал он, отпив, — сразу подумал про тебя. Понимаешь, они возьмут все, главное, чтобы там было про борьбу с проституцией. — И что ты предлагаешь? — спросил Гавриил, отставляя свое молоко в сторону. — Я тут кое-что прикинул, — зашептал Валюня, — словом, это лишь набросок, приблизительный сценарий… И, наклонившись к Гавриилу, он начал рассказывать: — Я читал условия конкурса, там два основных требования: чтобы был гендер и чтобы была национальная специфика. Я долго думал. По-моему, это может быть порнуха. Я тут все учел и написал такой сценарий. Валюня достал из кармана несколько листов с компьютерным текстом, тоже отставил в сторону свое молоко и начал читать. Сценарий назывался «Голая правда». — Ну, правда, понимаешь? — объяснял Валюня, — как газета «Правда», ну чтоб с национальной спецификой, — нервно смеялся он, — понимаешь, куда копаю? События фильма происходили в наше время в одном из украинских городов. — Ну, это ты снимешь, — говорил Валюня, — там, пару заводов, панорама новых массивов, это ты понимаешь. Можно пару трупов для юмора. И в этом городе живет главная героиня, по выражению сценариста, простая украинская девушка. И вот она, эта простая украинская девушка, мечтает свалить в итальянский бордель. У нее это просто навязчивая идея. По мысли автора, она ни хуя не делает для экономики своей страны, сидит на шее у родителей, охарактеризованных сценаристом как простые украинские безработные, каких тысячи, и смотрит немецкое порно. Немецкое порно, — сказал Валюня, — тоже придется снять, она у нас в фильме будет смотреть порно по телевизору, понимаешь, куда копаю? И вот главная героиня видит в газете рекламное объявление о наборе в итальянский бордель — текст должен быть продублирован по-итальянски, чтобы заказчикам было понятно, о чем идет речь, — отписывает им и получает положительный ответ. И тогда, — шептал Валюня, — она собирается ехать в итальянский бордель. Уже даже вещи собирает, родители в шоке, в ОВИРе в шоке. В этом месте, — говорил он, — должна быть такая лирическая тема прощания с исторической родиной. Можно кинохронику пустить, там, с военными кадрами, этапы восстановления, что-то такое. И вот она едет на вокзал, имея при себе лишь небольшой чемоданчик с бельем. И вот тут, на вокзале, посреди вокзальной суеты, она встречает главного героя — такого же самого простого украинского парня, — объяснял Валюня, — нашего соотечественника, каких тысячи и который работает, скажем, грузчиком на вокзале… нет, грузчиком неприкольно, — быстро передумал Валюня, — лучше водителем локомотива. Далее идет сцена их знакомства, локомотивы, семафоры, дорожная романтика, и тут главный герой резко влюбляется в главную героиню. — Насколько резко? — переспросил на всякий случай Гавриил. — Достаточно резко, — объяснил ему автор сценария. — Влюбляется и убеждает ее не ехать в итальянский бордель. — Как убеждает? — Ну, не знаю, нужен какой-то сильный образ, как у Пазолини, например, он затаскивает ее в кабину локомотива и убеждает. Дальше уже можно без сценария.
 — Ну как? — спросил Валюня и потянулся за молоком. — А сколько платят? — все еще сомневаясь, спросил Гавриил. — Платят нормально, сначала переводят первую часть гранта, смотрят материал, потом начисляют остальную. — А база? — засомневался Гавриил, — а техника? — Ты ж на государственном телевидении работаешь, — нервно зашептал Валюня, — мы через горсовет продавим или через управление культуры. Да, — согласился сам с собой Валюня, — думаю, порнуху лучше через управление культуры. Главное, пожарным заплатить. — И актерам, — добавил Гавриил. — Да-да, — согласился Валюня, — и актерам. — Ты знаешь, — сказал Гавриил, еще раз просмотрев сценарий, — что-то тут не так. По-моему, это не про борьбу с проституцией. И специфика скорее тоталитарная. Я, конечно, могу пару трупов подогнать или видеоряд с мэром, но эти твои локомотивы, семафоры — фашизм какой-то. Ты еще подумай, ладно?
 Валюня обещал подумать и на следующий день уже сам пришел к Гавриилу на канал. — Я, — сказал, — подумал. Ты все правильно говоришь. Я тут, значит, все переделал, добавил еще немножко национальной специфики, кое-что изменил. Послушай, одним словом. Он достал те же самые листы с кучей зачеркнутых и переписанных от руки мест и зашептал: — «Пропащая сила». — Что? — не понял его Гавриил. — Фильм так называется, — объяснил Валюня. — Чтобы специфики побольше, понимаешь? Ну вот. Героиня, как и раньше, простая украинская девушка. Простая, но трудолюбивая. Мы ее сделаем какой-нибудь швеей, вставим кадры кинохроники, значит; родителей-безработных и этапы восстановления я выкинул. Немецкое порно остается, но как негативный эмоциональный фон. И вот наша героиня находит на производстве во время обеденного перерыва продублированное по-итальянски объявление о наборе в бордель. Далее идет лирическая тема духовных поисков, можно дать зарисовки вечернего города, кадры с мэром, это ты сделаешь. И вот когда она уже решает бросить производство и свалить в итальянский бордель, ее вызывает к себе в кабинет профсоюзный лидер. Героиня приходит в кабинет, ну, и тут все начинается, дальше уже без сценария. — Погоди, — сказал на это Гавриил, — и в чем же тут борьба? — А борьба, — выдержав паузу, объяснил Валюня, — в том, что профсоюзный лидер — тоже простая украинская девушка! Понимаешь, куда копаю? Мы им такой гендер снимем, они еще и продолжение закажут. Идем к директору.
 Директор почитал сценарий, поразглядывал рисунки, сделанные Валюней на полях, и попросил двенадцать процентов. Валюня выхватил у него сценарий и, проклиная государственное телевидение, выскочил из кабинета. Потом вернулся и предложил семь, плюс проценты с проката. Наконец сошлись на девяти. «Третья студия, — сказал директор Гавриилу, — суббота-воскресенье, с десяти вечера до десяти утра, завози аппаратуру, и хоть раком там стойте». И это даже не прозвучало как метафора.
 Валюня подал заявку на проект и требовал немедленно начинать съемки. Проблема состояла в том, что снимать было некого. Гавриил завез аппаратуру в третью студию и, что делать дальше, просто не знал. В третьей студии до этого снимали детскую утреннюю программу, повсюду валялись мягкие игрушки, а на фанерных декорациях были нарисованы слоны неестественных цветов. Гавриил подумал, что слоны — это даже хорошо, и решил использовать их как часть художественного оформления. Но снимать все равно было некого. «Будем делать кастинг», — сказал Валюня и дал объявление в печатном органе горсовета.
 На кастинг пришли две кандидатки. Первая оказалась студенткой консерватории, была в кожанке и с пирсингом на лице. Звали ее Викой. Другая была бывшей проституткой из гостиницы «Харьков», сказала, что хорошо владеет итальянским, поскольку в свое время работала именно в итальянских борделях. Сказала также, что ее там хорошо знают, но что теперь она решила завязать со своим печальным прошлым и попробовать силы в шоу-бизнесе. Гавриила испугала фраза о том, что ее там все знают, поэтому он решил взять студентку консерватории, однако попросил бывшую проститутку остаться на вечер и пробухал с ней до утра, вспоминая общих знакомых. На следующий день в студию пришли снимать очередной выпуск детской утренней программы. Ведущая программы, Марта, была в желтого цвета парике, танцевала на фоне кислотных слонов и детским голосом пересказывала невидимой аудитории правила личной гигиены. — Марта, — подошел к ней Гавриил после записи, — вот ты серьезная актриса, у тебя данные, у тебя, наконец, голос. Не хочешь попробовать себя в серьезном проекте? — А что за проект? — поинтересовалась Марта, поправляя желтый парик. — Снимаем кино, — сказал ей Гавриил. — Совместно с итальянцами. — А тематика какая? — спросила Марта. — Тематика национальная, — объяснил ей Гавриил, — социалка, любовь, дорожная романтика, Пазолини, понимаешь? У нас нет актрисы на главную роль. И парик твой, — добавил он, — можно будет использовать.
 В первый съемочный день решили снять сцену в кабинете профсоюзного лидера. В третью студию набилось несколько десятков любопытных, пришел директор телекомпании, целой делегацией приехали пожарные, пришли какие-то фанатки «тети Марты», принесли ей цветы и конфеты, но их Гавриил в студию не пустил, сказал, что это не для детей. Разве что, предложил, в качестве массовки. Валюня принес написанные им накануне диалоги и два комплекта кожаного белья, взятого им напрокат у директора парка культуры. Остальную одежду Гавриил подобрал среди реквизита детской утренней программы. Вика и Марта надели кожаное белье, Марта надела желтый парик, пожарные достали из дипломатов выпивку и закуску. Решили снимать. В последний момент Гавриил поменял роли — Вика должна была играть главную героиню, а Марта — профсоюзного лидера. В своем желтом парике она напоминала лидера профсоюза артистов цирка. «Вика, — давал указания Гавриил, — ты заходишь в кабинет. Тебя разрывают внутренние противоречия, понимаешь? Ты задумчиво гладишь все свое тело. Я сказал — все! Так, теперь ты, — обратился он к Марте. — Ты профсоюзный лидер, ты видишь, что ее разрывают внутренние противоречия. Ляг на стол! Да не на живот! Ляг нормально, ты профсоюзный лидер», — Гавриил увлекся, и съемки шли довольно живо до тех пор, пока пожарные не выпили свою водку и не полезли на съемочную площадку. «Хватит на сегодня», — сказал Валюня, и все неохотно потянулись к выходу.
 — Тебе куда? — спросила Вика свою напарницу. — Не знаю, — ответила Марта, — метро уже закрыто, наверное, тут останусь, на декорациях переночую. — Пошли ко мне, — сказала Вика и потащила ее на улицу. — Этот фильм, — говорила Марта, — такой странный, я в нем не все понимаю. Они сидели на полу в комнате Вики и пили портвейн, купленный в ночном магазине. — Скажем, моя героиня говорит: «Обожги меня огнем своей страсти!» Я не совсем понимаю, что здесь имеется в виду. — Все просто, — отвечала ей Вика, — они же швеи, это профессиональные разговоры.
 Через какое-то время Валюня взял весь отснятый материал, сказал ждать и не волноваться и полетел в Милан на встречу с координаторами программы.
 Съемочный график был безнадежно нарушен, новости от Валюни не приходили, и съемочную группу охватили тревога и недобрые предчувствия. Марта вернулась к своей детской утренней программе, Вика приходила к ней на записи, сидела в студии и игралась мягкими игрушками, отрывая им уши и хоботы. Гавриил томился без работы, пару раз брался за халтуру, побывал на собрании анонимных алкоголиков. И хотя особого отношения к истории это не имеет, но случилось это приблизительно так.
 Однажды утром он встретил в госпромовской столовой Боткина. Боткин, так же как и Гавриил, принадлежал к постоянным клиентам столовой, ему здесь тоже наливали в кредит. И, увидев Гавриила, он заулыбался ему, как лишь постоянный клиент может заулыбаться другому не менее постоянному клиенту. Они сели за столик, и после этого между ними завязалась непринужденная беседа — о курсах валют, об обвалах на биржах, об энергоносителях и коррупции в органах власти, одним словом, о чем могут говорить два интеллектуала, которые еще не выпили свою утреннюю водку. В частности, Боткин говорил о своем здоровье, сказал, что в последнее время серьезно за него взялся, и призвал Гавриила сделать то же самое.
 Тут нужно сказать, что Гавриил годился ему в сыновья. Боткин, по паспорту Товстуха Евгений Петрович, был старым битником и диссидентом, так сказать колючим обломком шестидесятничества, но имел широкую натуру и легко переходил со всеми на «ты». Всю свою сознательную жизнь он работал участковым врачом, поэтому был прозван Боткиным и пользовался авторитетом в разных странных компаниях. Квартира его, в которой он, как истинный диссидент и обломок шестидесятничества, убирал редко, была завалена макулатурой и мусором. В книжном шкафу на почетном месте стояло фото Евтушенко. На обратной стороне фото была надпись: «Дорогой Жене от поэта Евтушенко с душевным приветом». Боткин утверждал, что фото подписано именно ему. «Да! — кричал он оппонентам, которые ему не верили. — Мне! Вот тут и написано: „Дорогой Жене“! „От поэта Евтушенко“! То есть мне, Евгению Петровичу Товстухе!» Боткин утверждал, что маэстро непосредственно подписал фото ему после одного выступления в мятежные шестидесятые, но был на тот момент в таком свинском состоянии, что отреагировал лишь на знакомое ему сызмальства имя. Выйдя на пенсию и оставив по себе необычайно пеструю и многообразную клиентуру, Боткин вдруг взялся за собственное здоровье. Причем взялся он за него нетрадиционными методами. «Я знаю, что такое советская медицина, — кричал он оппонентам, — поверьте мне, я проработал в системе около сорока лет. К врачу я пойду, только если меня укусит ядовитая змея». Вместо этого Боткин увлекся йогой, диагностикой кармы и тантрическим сексом. К тантрическому сексу он, впрочем, быстро охладел. Меня, говорил, и обычный-то секс не интересует, что и говорить о тантрическом. Наконец кто-то посоветовал ему записаться на курсы анонимных алкоголиков. Он подумал и записался. «Что вы мне говорите, — кричал он оппонентам, — я сам врач, я знаю целительную силу самоанализа». Пить он при этом, ясное дело, не бросил, говорил, что все эти курсы ему нужны лишь для аутотренинга, а прежде всего — для лучшей диагностики кармы. Теперь он все это рассказал Гавриилу и даже предложил пойти вместе на очередное заседание анонимных алкоголиков. — Ты пойми, — кричал он Гавриилу, — ты даже не представляешь, что у тебя между чакрами делается! Ты бы пришел, послушал умных людей. — А что за публика на эти курсы ходит? — поинтересовался Гавриил. — Нас много, — объяснил ему Боткин, — публика интеллигентная, там еще бар есть. Курсы проходили в актовом зале Дворца пионеров. Стол был накрыт красной скатертью, окна наглухо задраены тяжелыми шторами. Анонимные алкоголики приходили по одному и молча занимали места подальше от сцены. Поддатый Гавриил попробовал сразу же включить камеру, но к нему подошел дежурный ответственный, назвался Юлием Юрьевичем и попросил камеру выключить. «Вы что, — сказал он, — нельзя! Этим вы нарушаете анонимность наших алкоголиков». Гавриил слегка растерялся, но Боткин потащил его в первый ряд. «Тут удобнее, — сказал он, — и нас все будут видеть». Гавриил еще удивился, в чем здесь, мол, преимущества, но алкоголики понемногу собрались, и можно было начинать. Последним привели недовольного вида молодого анонимного алкоголика. Его сопровождали два сержанта, и глядел он на всех недобрым взглядом. — Ну что ж, — сказал Юлий Юрьевич, — давайте встанем и возьмемся за руки в знак солидарности. Все встали. Гавриил взял за руку Боткина, сержанты взяли за руки задержанного анонимного алкоголика. Тот попробовал оказать сопротивление, но сержанты свое дело знали. — Вот и славно, — сказал Юлий Юрьевич, — прошу всех присаживаться. Кто начнет? Руку поднял один из сержантов. — Юлий Юрьевич, — сказал один из сержантов, — можно мы? У нас режим. — Ну что ж, — сказал ему Юлий Юрьевич, — назовитесь, кто вы? Задержанный молчал. Один из сержантов не выдержал и толкнул его. Задержанный перевел на сержанта тяжелый взгляд, повернулся к Юлию Юрьевичу и начал: — Я Алик Заика. — Привет, Алик Заика, — дружно прокатилось по залу. Алик снова замолчал, один из сержантов еще раз его толкнул. — Я — анонимный алкоголик, — снова подал голос Алик. — Хорошо, Алик Заика, — прокатилась по залу еще одна волна общей приязни. — Расскажи нам свою историю, Алик, — обратился к нему Юлий Юрьевич. Алик подумал и сказал такое: — Двадцать шестого мая этого года в восемнадцать часов тридцать минут, пребывая в состоянии алкогольного опьянения средней тяжести, я совершил дерзкий угон служебного автомобиля марки «ЗиЛ», принадлежащего торговой фирме «Морозко», в результате чего вышеуказанная торговая фирма понесла материальные и финансовые убытки в размере трехсот пятидесяти килограммов мороженой рыбы, расфасованной в брикеты. После этого, пребывая в том же состоянии, я осознал меру своей вины и решил добровольно сдаться в руки законной власти. Вследствие чего, потеряв управление автомобилем марки «ЗиЛ», я въехал в информационный щит с наглядной агитацией, принадлежащий районному отделу внутренних дел Киевского района города Харькова. Последствием этого инцидента стала несанкционированная выгрузка на территории отделения морепродуктов фирмы «Морозко», то есть вышеупомянутых трехсот пятидесяти килограммов мороженой рыбы. — Да он, падла, этой рыбой нам весь коридор завалил! — сорвался на ноги один из сержантов. — Мы ее полночи собирали, как моржи! И щит с агитацией сбил! А у нас там вся оперативка! Мудак! — сказал он Алику и сел на место. — Ну хорошо, — сказал Юлий Юрьевич, — давайте поблагодарим Алика за его историю. — Спасибо тебе, Алик Заика, — прокатилось по залу. Один из сержантов подскочил к Юлию Юрьевичу, тот подписал какой-то документ, и Алика потащили к выходу. — До свидания, Алик Заика, — прокатилось вслед. — Чтоб вы сдохли! — крикнул Алик, но сержанты заломили ему руки и выволокли в коридор. — Ну что ж, — удовлетворенно сказал Юлий Юрьевич, — кто следующий? — Давайте я, — поднял руку Боткин. — Смотри, — наклонился он к Гавриилу, — как я их сейчас урою. — Ну давайте, — согласился Юлий Юрьевич. — Я, — сказал Боткин, — Товстуха Евгений Петрович. — Привет, Товстуха Евгений Петрович, — снова прокатилось по залу. — Я — анонимный алкоголик, — радостно выкрикнул Боткин. — Хорошо, хорошо, — откликнулась на это аудитория. — Расскажи нам свою историю, Евгений Петрович, — попросил дежурный ответственный. — История моя такая, — не заставил себя упрашивать Боткин. — Я — медицинский работник. Всю свою жизнь я посвятил служению на благо своих сограждан! — А становился ли тебе в этом препятствием алкоголь? — попробовал повернуть разговор в более уместное русло Юлий Юрьевич. — Становился, — не стал скрывать Боткин, — становился. — И как он становился? — дальше поинтересовался Юлий Юрьевич. — По-разному, — Боткин задумчиво почесал подбородок, — по-разному. Помню, как-то раз заступаю я на смену, как сейчас помню, девятого ноября дело было, как раз на праздник. — Погоди, Евгений Петрович, — перебил его дежурный ответственный, — на какой праздник? — Ну, день революции, — ответил ему Боткин, — седьмого ноября. — А на дежурство ты когда заступил? — переспросил его строго Юлий Юрьевич. — Девятого, — повторил Боткин. — Мы ж с коллективом после праздника еще не виделись, решили отметить. И привозят нам, как сейчас помню, труп. А нам как раз в магазин надо было съездить. Ну, я говорю, парни, давай, заноси его пока что на кухню. — Евгений Петрович, — снова перебил его ответственный, — а чувствовал ли ты при этом потребность поделиться с кем-то своей проблемой? — Вот, — ответил на это Боткин, — именно об этом я и говорю. — Ладно, — не дал ему продолжить дежурный ответственный, — давайте поблагодарим Евгения Петровича за его историю. — Спасибо, Евгений Петрович! — загудела благодарная аудитория. И, раскланявшись во все стороны, Боткин, довольный, сел на свой стул. — Ну, как тебе? — спросил он Гавриила. — А теперь давай ты. — Я? — испугался Гавриил. — Да-да, — подбодрил его Боткин. — Тут главное аутотренинг, так что давай. — Ну что ж, — продолжил Юлий Юрьевич. — Кто дальше? Вы? — посмотрел он на Гавриила. Гавриил было заколебался, но в спину ему приязненно зашипели, и он встал. — Я Толик Гавриленко. — Новая волна приязни ударила ему в спину. — Я алкоголик. — Анонимный алкоголик, — поправил его дежурный ответственный. — Почему анонимный? — обиделся Гавриил. — Нормальный. — И давно вы почувствовали, что алкоголь стал вам преградой? — спросил его дежурный ответственный. — Да, — сказал Гавриил, — нет. — Вы поняли, — попробовал ему помочь Юлий Юрьевич, — что не можете контролировать ситуацию? — Конечно, — ответил Гавриил, — конечно. — И что алкоголь становится стеной между вами и вашими близкими? — гнул свое Юлий Юрьевич. — Несомненно, — согласился Гавриил. — Я, — сказал он, — когда женился, решил сэкономить на фотографе. И все фотографировал сам. Соответственно, меня не было ни на одном фото. На меня после этого обиделись родители, сказали, что я, очевидно, был такой пьяный, что не попал ни на одно фото. — Хорошо, хорошо, — радостно зашумела аудитория. — И когда вы решили сказать решительное «нет» алкоголю? — несколько ревниво перебил его дежурный ответственный. — Да вы знаете, — сказал Гавриил, — я на самом деле еще не решил. Хотите, я расскажу вам свой сценарий? — неожиданно обратился он к Юлию Юрьевичу. — Сценарий? — не понял тот. — Да, сценарий. Я его придумал несколько лет назад. Это сценарий моего будущего фильма. — Ну, не знаю… — заколебался ответственный, но аудитория снова зашумела, и Гавриил продолжил: — Одним словом, это должен быть фильм-катастрофа. — Катастрофа? — все так же растерянно переспросил Юлий Юрьевич. — Да, фильм-катастрофа. Главный герой работает библейским сурдопереводчиком. — Кем? — Библейским сурдопереводчиком, он работает на телевидении и переводит с помощью рук Слово Божье. И вот как-то раз священник, за которым он переводит, открывает ему страшную тайну, что, оказывается, мы стоим на пороге гуманитарной и экологической катастрофы и что скоро нам всем настанет гуманитарный конец. И он предлагает переводчику записать для будущих поколений сурдоперевод Слова Божьего и заморозить его на тысячу лет. Потом священник становится жертвой неизвестных, а переводчик действительно записывает сурдоперевод Слова Божьего, я, правда, еще не решил, на каких носителях, но, скорее всего, на дивиди. — Да, лучше на дивиди! — крикнул кто-то из зала. — Да, правда, лучше на дивиди, — согласился Гавриил, — и передает это в секретную лабораторию на заморозку. И дальше события разворачиваются через тысячу лет. Гуманитарная и экологическая катастрофа действительно происходит, но цивилизация выживает. Правда, со значительными культурными потерями. — Какими именно? — спросил кто-то из зала, записывая за Гавриилом. — В первую очередь, — объяснил Гавриил, — теряется способность воспринимать знаковые коммуникативные системы. — Вы хотите сказать, — выкрикнул кто-то, — что цивилизация утрачивает способность воспринимать обычные знаковые носители информации? — Именно так, — подтвердил Гавриил чьи-то догадки. — Какие носители? — переспросил Юлий Юрьевич. — Да буквы мы все забудем, — раздраженно объяснил ему Боткин, — что тут непонятного? — Именно так, — снова согласился Гавриил. — Одним словом, вследствие гуманитарной и экологической катастрофы цивилизация утрачивает возможность воспринимать и интерпретировать фактически весь корпус так называемого культурного наследия. Книг нет, газет нет. — Мобильников нет! — крикнул кто-то из зала. — И цивилизация постепенно теряет свою культурную память, понимаете? Но в это время проходит тысяча лет, и в секретной лаборатории размораживается дивиди с сурдопереводом Слова Божьего. Тут вплетается криминальный сюжет, появляются злые силы, которые не хотят, чтобы размороженный дивиди стал достоянием потомков, но в конце концов Слово Божье попадает куда надо. — Хорошо, хорошо! — покатилась на Гавриила новая волна. — Но проблема в том, — продолжил Гавриил, — что цивилизация, утратив способность к вычитыванию знаковых информационных систем, не может должным образом расшифровать это послание. Они воспринимают эту сложную систему передачи информации как набор визуальных позиций, каждая из которых является для них не больше чем, скажем, подвижным иероглифом. И вот они копируют для себя все основные знаки сурдоперевода, придавая каждому из них свое, совсем новое значение. И начинают пользоваться этой новой системой передачи информации. — Наливают в старые мехи новое вино! — снова кто-то выкрикнул из зала, и аудитория радостно захлопала. — Именно так, — еще раз согласился Гавриил, — именно так. А самое интересное, что, общаясь с помощью перенятой из прошлого знаковой системы, они, сами не желая того, воссоздают в повседневной жизни текст Святого Писания. — Присоединяясь к его энергетическому полю! — выкрикнул Боткин, обернувшись к аудитории. — Да, — подхватил Гавриил, — фактически текст Святого Писания проникает в их быт, как вирус, о котором они даже не догадываются. Это как в компьютере, понимаете? — обратился он к Юлию Юрьевичу. Тот неуверенно кивнул головой. — И это неожиданным образом отражается на всем развитии цивилизации. — Позитивно отражается? — спросил тот, кто записывал. — Ясно, что позитивно, — сказал Гавриил, — ведь фактически целая цивилизация, условно говоря, начинает вместо толкового словаря использовать словарь библейских терминов и целые куски Святого Писания, например Книгу Великих Пророков. — Почему именно Книгу Великих Пророков? — спросил кто-то озабоченно. — Потому что она находится как раз посередине Святого Писания, — пояснил Гавриил, — и, согласно теории вероятности, ее будут употреблять чаще всего. Например, любая информация, ну, любая, ну, вот у вас что там написано? — обратился Гавриил к анонимному алкоголику в третьем ряду, мусолившему в руках бумажку. Тот стыдливо встал. — Да тут, — объяснил, — простой текст. — Ничего-ничего, — сказал на это Гавриил, — читайте. Анонимный алкоголик помялся и прочел: — «Всасывание амброксола, применяемого перорально, происходит быстро и практически полностью. Максимальное действие начинается через 0,5–3 часа. Продолжительность действия составляет 7–12 часов». — Чудесно, — сказал Гавриил, — это чудесный текст средней степени сложности. Что-то наподобие Книги пророка Иезекииля, часть первая, стих двадцать восьмой, помните? «В каком виде бывает радуга на облаках во время дождя, такой вид имело это сияние кругом. Такое было видение подобия славы Господней. Увидев это, я пал на лице свое и слышал глас Глаголющего, и Он сказал мне: сын человеческий! стань на ноги твои, и Я буду говорить с тобою». Вот это место! — Думаете? — недоверчиво переспросил Юлий Юрьевич. — Несомненно, — продолжил Гавриил, — несомненно. И вот, в результате такого интенсивного и массового озвучивания библейских текстов начинают восстанавливаться рецепторы, обеспечивавшие в свое время, тысячу лет назад, их сакральное действие. Иначе говоря, однажды Бог просыпается и видит, что все снова функционирует, кто-то снова начинает пользоваться Книгой Великих Пророков и Псалмами Давидовыми, понимаете? И пользуется так активно и массово, что Бог просто вынужден как-то реагировать. И реагирует он, прошу заметить, весьма благосклонно, одаряя неведомых, но многочисленных реципиентов благостью и щедротами. Представляете, какие тут ништяки начинаются! — Момент, — перебил его Юлий Юрьевич, — здесь противоречие. Ведь они не вкладывают в свои послания никакого сакрального смысла, не так ли? Для них же это, насколько я понял из ваших слов, не более чем первичная коммуникативная система, призванная обеспечить обмен информацией. Аудитория пустила волну раздражения и недовольства. Юлий Юрьевич боязливо втянул голову. — Секундочку! — отреагировал Гавриил. — Я именно и говорю о том, что дело совсем не в смысловом аспекте, дело — в точности воссоздания. Не важно, что именно они имеют в виду, говоря цитатами из Евангелия, главное, что Бог знает, откуда эта цитата. — Ладно, — не сдавался Юлий Юрьевич, — а откуда он знает? Он же воспринимает это непосредственно через свои, как вы выразились, рецепторы, без какого-либо интерпретационного контекста. — Совершенно верно, — согласился с ним Гавриил, — но тогда как он воспринимает все эти совершенно противоположные по своей сути энергетические потоки, которые приходят к нему ежедневно в виде, скажем, разных религиозных концепций? Вы же не думаете, что Бог христианской цивилизации и Бог цивилизации мусульманской — это два разных бога? Это ж не менеджеры из супермаркета. Тогда как он все это воспринимает и различает? — Ну и как, по-вашему? — растерянно спросил Юлий Юрьевич. Гавриил выдержал паузу. — Просто у Бога есть декодер. Поэтому он понимает всех. Вот такой сценарий. Там ключевым образом Должен стать этот замороженный дивиди. Я себе это так вижу, что, скажем, Святое Писание — это книга книг, да? А цивилизация будущего будет жить с помощью какого-нибудь дивиди дивиди. — Дабл дивиди! — крикнул кто-то из зала. — Именно! — согласился Гавриил, и аудитория снова захлопала.
 В буфете взмокший от напряжения и волнения Гавриил заказал себе и Боткину по сто пятьдесят. — Ага, вы здесь? — радостно окликнул их Юлий Юрьевич, входя и заказывая себе тоже сто пятьдесят. Боткин не без угодливости подвинул их стаканы, и Юлий Юрьевич сел рядом. Оглядел зал, выглянул в окно, придирчиво посмотрел на Гавриила. — Ну что ж, — сказал, — за солидарность!
 Валюня вернулся из Италии энергичным и озабоченным. — Порядок, — сказал, — итальянцы в шоке. Эта сцена в кабинете профсоюзного лидера их просто порвала. Надо быстро все доделать, подвести итальянские титры и — в прокат! Только там со сценарием проблемы, — сказал он, топчась перед Гавриилом, который сидел со студийными наушниками на голове. — Что за проблемы? — насторожился тот. — Понимаешь, — стал выкручиваться Валюня, — я ж тебе говорил, побольше национальной специфики. С гендером все нормально, там как раз норма, плюс эти трупы, это все хорошо. Но вот со спецификой… Понимаешь, они говорят, что типажи космополитичны. Что у них такие типажи на каждом шагу. — Да? — не поверил Гавриил. — Это у них на каждом шагу профсоюзные лидеры в желтых париках разгуливают, так надо понимать? — Погоди, — успокоил его Валюня, — их тоже можно понять, они башляют. Я тут думал-подумал, и знаешь, что я тебе скажу? Нам нужен карлик. Для специфики. Тогда оно все вместе заиграет — и профсоюзы, и гендер, и пропащая сила. Нужен карлик. Найдешь? — Не знаю… — растерялся Гавриил, — попробую.
 Назавтра все снова собрались в третьей студии. Появился даже директор. Последним пришел Гавриил, пряча что-то за спиной. Валюня это сразу заметил и занервничал. — Добрый день, — сказал Гавриил громко. — Прошу любить и жаловать, новый член нашего коллектива. Новый член прятался у него за спиной и выходить не спешил. — Ну и что там у тебя? — наконец не выдержала Вика. Гавриил отступил в сторону и вытолкнул перед собой горбуна. Марта ойкнула. Вика нервно закурила. — Привет! — радостно сказал всем горбун. На нем были кожаные мотоциклетные рукавицы и широкий грузинский кепарь. Гавриил стал рассказывать, что горбун работает таксистом, но это временно, раньше он работал в цирке осветителем. «То есть, — сказал Гавриил, — наш человек — творческий». Вчера он подвозил Гавриила домой, Гавриил рассказал ему о проекте, и он согласился принять в нем участие. Вика подошла к декорации и затушила бычок о лимонного слона. Валюня достал три комплекта кожаного белья. Марта вытащила из джинсового рюкзака желтый парик.
 Начали снимать. Горбун надел белье. Размер был не его, белье сползало. Гавриил предложил ему не снимать мотоциклетные рукавицы и кепарь. «Так даже эротичнее», — сказал он. Работа сразу же не пошла. Марта нервничала, горбун нервничал, Вика злилась. Гавриил не выдержал и устроил скандал. — Что вы творите? — закричал он. — Вы сюда чего пришли? Я что, должен это делать за вас?! — спрашивал он у женщин, и женщины ему не возражали. Горбун в этой ситуации совсем растерялся и не знал, куда деть свои длинные голые руки в мотоциклетных рукавицах. Он торчал посреди широкой постели, как гриб-боровик. Сбоку стояли Марта и Вика, опасливо глядя на его горб. Наконец Марта расплакалась, схватила свою одежду и выбежала из студии. Вика тоже схватила свою одежду и побежала за ней. В студии воцарилась тишина. Гавриил взволнованно молчал. Видно было, что конфликт его выбил из колеи. Валюня сидел в углу и старался не смотреть в сторону горбуна. Горбун поправил кепарь и подтянул мотоциклетные рукавицы. — Ну ладно, — наконец сказал Гавриил. — Давайте, Виктор Павлович, — обратился он к горбуну, — мы вас подснимем, а я потом смонтирую. Давайте, сначала сцену в кабинете профсоюзного лидера. Они с Валюней взялись за стол и вытащили его в центр. Горбун помогал. — Все, — сказал Гавриил, — работаем. И включил камеру. — Так, — кричал он, — Виктор Павлович, вы заходите в кабинет. Это кабинет вашего профсоюзного лидера. Но вы заходите туда в кожаном белье. Поэтому вас разрывают внутренние противоречия. Вы слышите, внутренние противоречия! Вы начинаете задумчиво гладить все свое тело. Нет! Все не надо, гладьте свои руки. Нежнее, Виктор Павлович! Так, теперь ложитесь на стол! Валюня, помоги ему. Клади его на стол. Да не на живот!
 Вика догнала Марту уже на лестнице. Та шла, натягивая на себя свои майки и блузки. Шнурки на ее кроссовках были развязаны, а рюкзаком своим она напоминала оставленного в студии горбуна. — Подожди, — крикнула ей Вика, — подожди! Она подбежала к ней. — Я не буду сниматься с этим горбуном, — сказала Марта, размазывая слезы. — У него этот горб, он такой… такой подозрительный. — Да нормальный горб, — сказала Вика, — не плачь. И, наклонившись, стала завязывать ей шнурки.
 — Послушай, — сказала Вика, допивая портвейн, — если ты уйдешь, я тоже уйду, я без тебя сниматься не буду. — Почему? — не поняла Марта. — Потому что ты мне нравишься, и я без тебя сниматься не буду. — А что ты будешь делать? — спросила ее Марта. Они сидели на полу. Двери балкона были открыты, начиналась свежая майская ночь, портвейн закончился, денег у них не было, работа у них была стремная. — Найду другое занятие, — сказала Вика. — Пойду официанткой в пиццерию. — Почему в пиццерию? — удивилась Марта. — Лучше уж сниматься в итальянской порнухе, чем продавать итальянскую пиццу. — Какая разница? — ответила Вика и начала медленно стаскивать с нее одежду. Стащила желтый парик, стащила майку, стащила юбку. Единственно, долго не могла развязать кроссовки.
 На следующее утро Гавриил пошел на мировую. Сказал, что погорячился, попросил прощения и пообещал выплатить аванс. Работа на съемочной площадке возобновилась. Валюня с горбуном выкатили кровать. Гавриил дал краткие указания: — Значит, так, — сказал он, — снимаем сцену лирического переосмысления главной героини. Главная героиня лирически переосмысливает последние события своей жизни. Профсоюзный лидер помогает ей в этом. — А я? — подал голос горбун. — Вы? — Гавриил повернулся к горбуну. — Ах ты черт, про вас я совсем забыл! Валюня, — крикнул он, — дай Виктору Павловичу канделябр. Значит, так, Виктор Павлович, берите канделябр в правую руку, а в левую… а в левую… а в левую ничего не берите, а лучше возьмите канделябр двумя руками. Только не выпустите его! — Ну что, — обратился он к Валюне, — нравится? Валюня посмотрел на выстроенную мизансцену. — Он на боровик похож, — сказал наконец. — Ну да, — не согласился Гавриил, — где ты видел боровик с канделябром?!
 Вика повернула ее лицо к себе: — Сними этот дурацкий парик, — сказала тихо. — Ты что, — испугалась ее подружка, — это ж костюм! Но Вика уже схватилась за парик и деловито его сняла. У Марты были коротко стриженные волосы. Вика перевернула ее на спину и начала стаскивать с нее тесное кожаное белье. — Ты что?! — испуганно прошептала подружка, краем глаза следя за нависающим канделябром. — Текст говорить не будешь? — Давай лучше трахаться, — сказала Вика и повесила парик на канделябр. — Толя, — позвала Марта Гавриила через несколько минут. — Нам продолжать? А то я уже кончила. — Я тоже, — растерянно ответил режиссер.
 Так или иначе, съемочный процесс успешно завершался. Гавриил снимал последние сцены, в основном с горбуном. Он то покрывал его черной краской и заставлял изображать горбуна-мавра, то цеплял ему найденные среди детских декораций крылья, просил залезть на стол и гладить там руки, то посыпал его грузинский кепарь искусственным снегом и снимал национальную зиму. Наконец материала набралось достаточно, и Гавриил взялся за монтаж. Марта переехала жить к Вике. Вика отводила ее каждое утро на съемки детской утренней программы, брала ее рюкзак и ждала в коридоре. Горбун получил аванс и купил для своего такси новую подвеску. Друзьям он рассказывал, что снимался в сериале про итальянскую мафию.
 Однажды Марту вызвал к себе директор телекомпании. Домой она вернулась поздно, злая и заведенная. — Сука, — стала кричать, — мудак! — Что случилось? — спросила ее Вика. — Мою программу закрывают, — кричала Марта, — сука директор! — Почему закрывают? — не поняла Вика. — Места нет в сетке! Они туда спонсоров вставили. Это все директор-сука. Он со мной переспать хочет! — Ну так что за проблемы? — поинтересовалась Вика. — Переспи, да и все. И дальше себе рассказывай про зубную пасту. — Да пошла ты! — обиделась Марта. — И что теперь? — Что теперь, получу бабки за фильм и свалю. — Куда свалишь? — не поняла Вика. — Куда-нибудь, в ту же Италию. — А я? — спросила Вика. — При чем тут ты? Марта нервно запустила кроссовком в угол комнаты, упала на диван и, замотавшись в одеяла, быстро заснула.
 Утром позвонил Гавриил, попросил срочно прийти доснять сцену. Обещал отдать бабки. Вика с Мартой пришли. Гавриил нервно бегал по студии, скручивая кабели. Горбун путался у него под ногами. — Ах ты черт, — жаловался Гавриил, — ах ты черт, завтра студию освобождать, а у меня еще сцена одна не дописана. Давайте, милые, переодевайтесь. Вика с Мартой неохотно натянули на себя кожаную сбрую. Гавриил включил камеру. Горбун взял в руки канделябр. — Значит, так, — закричал Гавриил, — снимаем сцену сердечной благодарности главной героини. Главная героиня осознает, от какой жизненной ошибки спасли ее друзья и коллектив, и ощущает к ним сердечную благодарность. Работаем! Вика подошла к Марте и осторожно коснулась ее плеча. Марта напряглась. Вика попробовала повернуть ее к себе, но та нервно убрала ее руку. Вика схватила ее за плечо, но Марта отступила назад. Тогда Вика резко притянула ее к себе, развернула и зарядила с правой по физиономии. Марта вскрикнула и закрыла лицо руками. Вика ударила еще несколько раз и выбежала из студии. Горбун сконфуженно крякнул. Марта плакала, пряча лицо в ладони, наконец посмотрела на Гавриила. — Ты что, — спросила тихо, — все это снимал? — Снимал, — растерянно ответил Гавриил. — И что? Гавриил какое-то время подумал. — Ничего, — сказал он задумчиво, — ничего. Особенно этот канделябр.
 Одну копию готового фильма Гавриил отдал Валюне, для заказчиков. Другую копию, вместе с процентами, отнес директору. Директору фильм понравился. «Только вот, — спросил он у Гавриила, — что там у тебя за грузин с крыльями?» Итальянцы за фильм заплатили, но программу борьбы с украинской проституцией свернули как нерентабельную. Валюня вступил в Партию регионов. Гавриил на полученные от фильма деньги купил новую камеру и подшился. Через полгода сам вырезал торпеду и снова запил. Еще через месяц записался на курсы анонимных алкоголиков. Еще через какое-то время снова развязал. Потом снова подшился. Продолжать?
 Марта выехала в Турцию, собиралась оттуда перебраться в какой-нибудь итальянский бордель. Новостей от нее не было. Вика хотела устроиться в пиццерию, но ее туда не взяли из-за пирсинга. В сентябре в метро она встретила горбуна. — О, Виктор Павлович, — обрадовалась Вика, — давно вас не видела. Горбун тоже обрадовался, сказал, что работает теперь кассиром в игровых автоматах, приглашал поиграть на одноруких бандитах. — А с нашими, — спросил, — ты видишься? — Неа, — ответила Вика. — Валюню по телевизору часто вижу, а так никого. — А Марта тебе пишет? — поинтересовался горбун. — Нет, — ответила Вика, — не пишет. — А мне пишет, — сказал горбун и дал ей адрес турецкой гостиницы, где остановилась Марта. Вика долго думала, а потом написала ей письмо. Письмо было такое:
 В детстве мы с братом коллекционировали разные «взрослые вещи». Он старше меня на два года, и все это на самом деле выдумал он, ему это было интереснее, чем мне. Мы копались в тяжелых чемоданах на чердаке, наполненных разным барахлом, сломанными вещами, разбирали горы мусора, выискивая для своей коллекции новые экспонаты. Летом чердак прогревался, мы жили в старом двухэтажном доме в центре города, вместе с нами жило еще несколько семей, и каждая семья считала необходимым снести на чердак старые вещи. Двери на крышу были выбиты, сквозь них постоянно залетали голуби и несли яйца в сломанных печатных машинках и старых медных кофейниках. Кроме того, на крыше было полно пыли и птичьих перьев, перья забивались между страницами книг и в карманы костюмов, мы находили их в пепельницах и чернильницах, вытряхивали из бюстгальтеров и керосиновых ламп. Брат ломал замки на очередном чемодане, и мы выискивали среди запыленного хлама нужные нам вещи: скажем, баночки с пудрой, железные гребни, коробки из-под зубного порошка, ржавые надломленные лезвия для бритв, рваные чулки, мятые галстуки, выцветшие платья, дырявые шляпы, дешевые сережки, исписанные шариковые ручки, перчатки без пары, блокноты с точной записью всех ежедневных расходов, пробитые в бесчисленных местах копирки, надтреснутые телефоны, дырявые авоськи, кошельки со множеством карманов и отделений, длинные женские мундштуки, очки со сломанными дужками, деформированные женские сумочки, пожелтевшие грамоты, шапочки для купания, открытки с видами мест, крем для загара, разломанные пополам фотоаппараты, просроченные противозачаточные таблетки, этикетки с винных бутылок, браслеты из красной пластмассы и залитые воском будильники, фотографии артистов кино и журналы с кроссвордами, календарики с отмеченными на протяжении года чьими-то месячными и капсулы с какими-то лекарствами, изорванные конверты с длинными письмами и стеклянные, со следами крови шприцы, седеющие парики и рецепты поликлиники, церковные свечи и самодельные иконы, фото с чьих-то похорон, студийные фото старых женщин, фото со множеством детей и взрослых, неизвестные нам лица, непонятные нам обстоятельства, которые мы присваивали, от которых мы делались если не взрослее, то, во всяком случае, опытнее. Голуби летали над домом, не решаясь залететь, и ждали, когда мы спустимся вниз. Однако мы не спешили, мы долго перебирали в руках открытые нами вещи, разглядывали записи в блокнотах, узнавали актеров на открытках. Летом мы почти жили на чердаке — там была какая-то мебель, пара матрасов, мы валялись на них и читали старые журналы с разгаданными кем-то кроссвордами.
 Через пару лет у брата появилась девушка. Он привел ее однажды летом, когда никого не было дома. Она осталась на ночь. Я лежала в своей кровати, в соседней комнате, и слушала, как она смеется. Тем летом она часто к нам приходила, родителей целыми днями не было дома, и девушка с братом весело проводили это время. Как-то я рассказала ей о нашей коллекции. Мы сидели с ней вдвоем в пустой квартире, было солнечно и жарко. Она заинтересовалась и попросила показать ей эти старые вещи, о которых я рассказала. Мы долго разглядывали старую бижутерию, она, смеясь, мерила мужскую одежду и узнавала киноактеров, которых я не знала. Потом пришел брат, она услышала, как он появился, и побежала вниз. А я осталась. Самое интересное, что она никогда не носила сережек, собственно, как и я.
 Когда ты вернешься, я покажу тебе остатки своей коллекции. Большинство вещей пришлось выкинуть — прошло столько времени, соседи изменились, мои родители эмигрировали, и я живу в этой квартире одна. Изо всех этих обломков я оставила себе несколько пар старых женских туфель, примерно сороковых годов, возможно, пятидесятых, но не позже. Я даже не знаю, кому они принадлежали. Со старой обувью такое дело, что она со временем начинает выглядеть еще хуже своих хозяев. Туфли, по-моему, это вообще самая интимная часть одежды. Они рвутся и разваливаются, сбиваются и теряют нормальный облик, поскольку, надев, ты изначально вкладываешь в них свой ритм, свою походку. Я в них хожу по квартире, они давят, но это такое странное ощущение, что ты носишь чужую одежду, пользуешься чужими вещами, заглядываешь в чьи-то дневники и записные книжки, — оно выматывает тебя, надламывает изнутри. Ты теряешь покой и равновесие, как будто делаешь что-то запрещенное, и тогда чьи-то души беспокойно шевелятся в сумерках каждый раз, как ты надеваешь их обувь или перечитываешь их письма. Видимо, это потому, что покой — вообще понятие иллюзорное, ненастоящее, и напрасно надеяться, что после беззаботной и спокойной смерти тебя ждут тишина и отдых. Я почему-то думаю, что даже после смерти, утратив всякую связь с теми, кого ты любил, из-за кого ты страдал и кого тебе все время не хватало, ты все равно не сможешь успокоиться, спрятавшись в потустороннем сумраке, будешь мучиться и страдать каждый раз, когда кто-то, не обращая на тебя никакого внимания, будет надевать твои босоножки.
 

 

 

 

 

«МЕТАЛЛИСТ» ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ

(Образ врага в украинской советской литературе)
 

 

 

 Демократия начинается тогда, когда убивают твоего дилера. Реальная власть в этой стране принадлежит тридцатилетним психопатам, хотя они об этом еще не знают. Украинское экономическое чудо контрабандой ввозится через границы республики. Противостояние подчиняет собственной логике все твои поступки и программные заявления. Принимая участие в противостоянии, ты ежечасно вынужден обороняться от бесчисленных рисков и провокаций. Твои враги ведут ежедневную скрытую войну, конечной целью которой должна стать твоя капитуляция и подписание новых условий, имеющих для тебя фатальные последствия. Они проводят всеобщую мобилизацию и группируют силы, изначально отбрасывая малейшую возможность найти взаимопонимание с помощью дипломатических методов. Они отслеживают твой маршрут, превращая тебя в подвижную мишень многоразового использования, прослушивают твой телефон, запускают тебе в сеть вирусы, пишут антисемитские лозунги на дверях твоих соседей и обвиняют в этом тебя, выбивают замки в твоем подъезде, присылают тебе почтой порножурналы и книги ксенофобского характера, зомбируют твоих друзей, поджигают офис, в котором ты работаешь, расстреливают пожарную команду, едущую спасать твой офис, расстреливают твоих друзей, у которых проходят последствия зомбирования, обрубают тебе кабель и глушат эфир, просматривают в твое отсутствие твои книги, вырывая из них любимые страницы, подбрасывают тебе в карманы наркотики и фальшивые документы, подкупают судей, согласных поверить, что документы — не фальшивые, перекладывают, наконец, на тебя вину за смерть твоего дилера, перекладывают на тебя вину за то, что власть в этой стране принадлежит психопатам.
 Наблюдая за тобой издали, все время придерживаясь дистанции, вынюхивая твой след в траве, занимая позицию в доме напротив, не выпуская тебя из прицела, каждый миг, днем и ночью, находясь в полной боевой готовности, прослушивая в телефоне твое дыханье, твой голос и твое молчанье, попадая в ритм твоей жизни, формируя его, замедляя и ускоряя в зависимости от собственных нужд, дыша с тобой одним воздухом, истекая с тобой одной кровью, залечивая вместе с тобой одни и те же болезни, размораживая вместе с тобой одни и те же продукты, вливая в себя ту же самую отраву, теряя то же самое сознание, переходя за те же самые пределы, упуская контроль над теми же самыми вещами, проживая вместе с тобой ту же самую жизнь, умирая вместе с тобой той же самой смертью.
 Те, что сами принимают за тебя решения; те, что не дают тебе возможности влиять на события; те, что контролируют твои перемещения, ограничивают твои движения, прогнозируют твое поведение, указывают на твои заблуждения, оценивают твои заявления, блокируют твои инициативы, отрицают твои свидетельства, отказываются от сотрудничества с тобой, осуждают тебя за нежелание сотрудничать, осуждают тебя за неумение до конца отстаивать свою позицию, осуждают тебя за непоследовательность и разочарование, осуждают тебя за технические огрехи, постоянно допускаемые тобой в их присутствии, осуждают тебя за недостаточно выверенные заявления, провоцирующие массовые волнения, осуждают тебя за попытки переложить на них ответственность за массовые волнения, обвиняют тебя в продажности и некомпетентности, обвиняют тебя в отсутствии конструктивной позиции, обвиняют тебя в сдаче единомышленников и сотрудничестве с системой, обвиняют тебя в постоянных попытках воспользоваться общей нестабильностью, обвиняют тебя в развале коалиции, отмирании идеологии, реванше консервативных сил, ослаблении общего сопротивления, утрате былых позиций, провале многосторонних переговоров, компрометации целого движения, упадке общей платформы, гибели лучших последователей, смерти твоего дилера.
 Наговаривая тебе слова, которыми ты начинаешь пользоваться в повседневной жизни, нашептывая тебе основные термины и понятия, исправляя твой язык, расширяя его с помощью специальной терминологии, вставляя в твой язык куски своих заявлений и манифестов, запуская в твой язык зачатки собственной лексики, воссоздавая твой голос в домашних условиях, имитируя твои разговоры и пение, повторяя за тобой наговоренные перед этим слова, набивая своей лексикой пустоты в твоих ответах, подчиняя себе твое произношение, приобщаясь к твоему молчанию, синхронизируясь с ним, опережая его, останавливая его в нужном месте, вынуждая тебя забыть о главном — об их присутствии.
 Работники коммунальных служб, оголяющие провода в неосвещенных коридорах; уборщицы, оттаскивающие трупы на соседний участок; сантехники, сливающие в раковину следы преступления; регулировщики, блокирующие жизнь мегаполисов; продавцы в киосках, продающие легализованную смерть; почтальоны, приносящие весть о банкротстве; безработные, подделывающие документы для получения социальных дотаций; алкоголики, подделывающие документы для получения статуса безработных; патруль, контролирующий рынок наркотиков в нашем районе; контролеры и уличные попрошайки, формирующие рынок наркотиков в нашем районе; проститутки по вызову, занимающиеся групповым сексом из корпоративной солидарности; мобильные операторы, перепродающие краденные в Польше немецкие телефоны; грузчики продовольственных рынков, сцеживающие бычью кровь для оккультных занятий; актеры кукольных театров, вгоняющие шпильки и крючки в деревянные игрушки; работники метрополитена, по утрам счищающие кишки с рельсов; музыканты духового оркестра, переносящие в своих футлярах отрезанные собачьи головы; работники велосипедного завода, ослабляющие гайки на велосипедах перед отправкой в продажу; ведущие прогноза погоды, указывающие неправильное направление ветра; врачи хирургического отделения, вшивающие во время операции в кожу колокольчики для рыбалки, — ты теперь не сможешь потеряться, ни за что не потеряешься, в этой тьме, среди этого снега, тебя всегда можно будет найти по звукам колокольчика, вшитого в твое тело. Тебя всегда можно будет узнать в толпе, как бы тихо ты себя ни вел, как бы ты ни прятался за спинами соседей, за спинами своих близких, за спинами своих друзей, своих врагов, каждый из которых имеет глубоко под кожей свой колокольчик для рыбалки.
 Была у меня подружка, артистка цирка, у которой был взрослый сын, Густав. И она рассказывала о нем такую историю. Густав ходил на стадион, у них была компания — все жили в районе Тракторного, по этому признаку их и отличали. И вот после одного матча, на который они уже пришли убитые, в шашлычной недалеко от рынка они порамсили с кавказцами. Кавказцев было больше, и кавказцы были трезвее, поэтому Густава с друзьями гнали несколько кварталов, а потом вернулись назад в шашлычную праздновать победу. На этом бы история и закончилась, но дело в том, что одному из друзей Густава во время этого приключения сломали два ребра. Компания решила, что так не годится, что не имеют права кавказцы ломать ребра простым славянским скинхедам. Самим идти к кавказцам им не хотелось, поэтому они попросили помощи у старших, бывших спортсменов, которые из спорта вышли и занимались охраной рынков в районе Тракторного. Старшие тоже решили, что так не годится. Кавказцев они не любили и традиционно брали с них пошлину. Здесь была похожая ситуация. Они составили делегацию из трех бывших спортсменов, взяли нескольких обиженных скинхедов и поехали в шашлычную. Но тут случилась накладка — именно в этот день кавказцы праздновали какой-то то ли религиозный, то ли национальный праздник. Их набилась полная шашлычная, и настрой у них был боевой. Парламентариев снова гнали несколько кварталов. Со стороны кавказцев это было ошибкой. Спортсмены устроили собрание, перезарядили калаши и решили мстить. С ними подписались таксисты, которые кавказцев тоже традиционно не любили, собственно, как и всех остальных. Густав с друзьями ходили возбужденные и агрессивные. Их раненый друг показывал всем перебинтованное тело и заявлял, что он расист. Встретиться договорились на автостоянке в районе Тракторного. Кавказцы приехали на джипе и вытащили из багажника два ящика коньяка. Спортсмены пришли в выглаженных спортивных костюмах и с большими спортивными сумками, где лежали калаши. Таксисты отключили свои рации, чтоб их никто не отвлекал. Густав с друзьями набрали полные карманы арматуры. Приехали даже братья Лихуи с каким-то священником. Начался переговорный процесс. Кавказцы признали свою вину, стали ссылаться на религиозные праздники и южную кровь, объяснили, что сгоряча не разобрались, с кем имели дело, и предложили забухать в знак примирения. Спортсменам поведение кавказцев понравилось. В принципе, — заговорили они, — не такой уж они и паскудный народ, эти кавказцы. Что нам тут делить? Все равно завтра мы с них пошлину брать будем, чего уж тут размениваться. Малолетки сами залупились, а старшим теперь все это говно разгребать — кому это надо? И они стали кучковаться возле джипа, на капоте которого и стоял коньяк. И все было бы хорошо, если бы раненый скинхед не послал одного из кавказцев, который, сам того не желая, зацепил его поломанные ребра. Раненый скинхед, у которого накипело, просто развернулся и послал его. Кавказец, который, наверное, не привык, чтобы его посылали скинхеды, послал его в ответ. Это услышали братья Лихуи, стоявшие рядом, и, не разобравшись, что к чему, завалили кавказца на асфальт. Кавказцы бросились было на помощь, но бывшие спортсмены, которых оторвали от шарового коньяка, вмиг озверели и в считанные минуты превратили автостоянку в место кавказского геноцида. Последними подбежали таксисты и стали добивать оставшихся в сознании кавказцев, которые пытались спрятаться под колесами джипа. Потом забрали коньяк, подожгли джип и поехали домой. Я, кстати, эту историю слышал дважды из разных уст. Мне ее потом пересказывал именно один из этих таксистов. В жизни он был нормальный спокойный чувак, но эту историю рассказывал со злостью и жестокими подробностями, акцентируя то на выбитом глазе, то на вырванных золотых зубах, то на телесных повреждениях братьев Лихуев, которых отвезли в больницу. Милиция взяла Густава и компанию через несколько часов — они получили свою долю коньяка и пили в парке неподалеку. Их затащили в отделение, сказали, что один из кавказцев вот-вот должен помереть, и тогда их всех засадят по полной программе, а отделение выполнит свой годовой план. Держали их около суток. В конце концов приехал начальник отделения, разочарованно сказал, что кавказец, скорее всего, не помрет, что таксисты отмазались, а у спортсменов связи в муниципалитете, и, прочитав скинхедам лекцию о дружбе народов, отпустил их на волю. Компания сразу же повалила на стадион. Наши, кстати, выиграли — капитан «Металлиста» Лаша забил единственный и победный гол, и компания счастливо вернулась домой. Наутро выяснилось, что их раненого друга подрезали в собственном подъезде. Милиция подозревала студентов, которые в подъезде покойного постоянно покупали анашу.
 А Густав подумал: понятно, что они никого не найдут. Никто не найдет виновных, какие виновные могут быть. Попробуй найди этих виновных. Мы его просто похороним и снова пойдем на стадион. И снова будем пиздиться с кавказцами. В принципе, все справедливо — они ему два ребра сломали, как их не бить после этого. Но вот, скажем, Лаша вчера гол забил, а он тоже с Кавказа, так что теперь, на стадион не ходить? Густав даже не знал, что думать. На похороны он не пошел, на стадион тоже больше не ходил, а через какое-то время вообще устроился волонтером в какой-то социальный фонд и начал заниматься распространением американской гуманитарной помощи. — Я за него боюсь, — говорила мне его мама. — Пока он таскался по району и ходил на футбол, я была спокойна, я видела, что он знает, что делает, знает своего врага в лицо. А теперь я за него боюсь. Мне кажется, что он испугался и теперь пытается от всего отгородиться. На американцев стал работать. Со мной, — сказала она, — когда-то такое было. В восьмидесятых, мы тогда все время были на гастролях, ездили длинным обозом, перевозя в фургонах животных и декорации. Останавливались в маленьких городишках, жили в дешевых гостиницах. Я была совершенно независимой и делала то, что считала нужным. И вот в какой-то момент у нас начались отношения с одним клоуном, то есть он работал клоуном. У нас с ним все это началось именно на гастролях. Это был такой странный период в моей жизни, мы с ним ходили по запыленным солнечным улочкам, ночевали на крышах цирковых фургонов, занимались сексом на батутах, кормили диких африканских зверей, которые постоянно болели разной гадостью. А потом родился Густав, клоун меня бросил, и я почувствовала, что все изменилось, что я больше не контролирую ситуацию, что я начинаю бояться жизни, начинаю от нее отгораживаться, пытаясь что-то построить, возвести какие-то стены, что ли, ты понимаешь?
 Я думаю, она хотела сказать мне вот что: пока ты остаешься свободным, пока ты отвечаешь за свои действия, пока ты называешь вещи своими именами, тебе незачем бояться жизни — она полностью зависит от тебя, полностью тебе подчиняется. Ты можешь разглядывать ее вблизи или отходить от нее на изрядное расстояние, ты можешь подгонять ее вперед или останавливать ее движение. Все в этой жизни зависит от тебя, пока ты сам ни от кого не зависишь. В то время как любая попытка выстроить защитные стены, попробовать окопаться, обезопасить свое существование и свою стабильность обязательно приводит к утрате контроля над ситуацией. Жизнь в этом случае выскальзывает из рук, как воздушный змей, и ты остаешься один на один со своим страхом и неуверенностью. Всякая попытка выстроить что-то постоянное в этой жизни заранее обречена на поражение — это то же самое, что строить дом посреди быстрой воды. Вода все равно снесет все твои строительные материалы, обтекая тебя холодно и равнодушно. У тебя всегда есть выбор — хвататься за случайные одинокие ветки, которые проплывают мимо тебя, пытаясь соединить их и задержать этот безудержный поток, или отдаться ему, этому потоку, позволить ему нести себя вперед, ощущая, как эта вода глубока, а это теченье — подвластно, и наслаждаясь возможностью проплыть еще несколько метров вместе со всей водой этого мира. Потому что до конца доплывет лишь тот, кто с самого начала не боялся утонуть, кто находил большую любовь, кто чувствовал сладкую радость, кто переживал настоящее отчаянье — вот именно он и доплывет до конца. Если, конечно, не обломается.
 Часть вторая
 

 

 

 

 

БИГМАК

 

  

БЕРЛИН, КОТОРЫЙ МЫ ПОТЕРЯЛИ
 © Перевод И. Сид
 

 

 

 Мы набрали столько разной музыки, что слушать ее уже никто не хотел. Какие-то сербские народные оркестры, старые саундтреки, и вдобавок у Сильви в карманах как всегда было полно ее прибабахнутого нового джаза, который она всем рекомендовала и который, кроме нее, никто не слушал, поскольку этот новый джаз слушать просто невозможно. Мне вообще кажется, что, когда человек долго и настойчиво что-то рекомендует, это говорит лишь о том, что он сам все это только что придумал, например новый джаз; думаю, Сильви могла откопать эти записи где-нибудь у себя на студии в Праге, подпортить как следует пленки и теперь выдавать все это за атональную музыку. Хотя могла этого и не делать. Где-то между сиденьями нашего «рено», вместе с банками колы и путеводителями должна была заваляться еще пара альбомов старого доброго Лу Рида, как раз периода его наивысшего цветения и токсикоза; кассеты тоже, кстати, были чешскими, некая фирма «Глобус» шмаляла по горячим следам большой европейской трансформации на границе 80-х, выгребая все из золотых запасов поп-музыки, вот и старый добрый Лу Рид, что называется, попал. Но до него очередь, скорее всего, так и не дойдет — слишком энергично Сильви выстукивает пальцами по рулю в такт — если это можно назвать тактом — атональному месиву, которое, будто из мясорубок, лезет из охрипших динамиков, вмонтированных в переднюю панель. — Сильви, это просто какой-то конец цивилизации! — кричу я с заднего сиденья. — Ты действительно в свободное время слушаешь это без принуждения? Сильви смеется, но, похоже, шутки моей не понимает, да и что это, на хрен, за шутка — так, что-то типа ее атонального джаза. Наш приятель Гашпер, непосредственный и единственный хозяин авто, валяется на правом переднем сиденье и с трудом отслеживает ход событий. Вчера мы разошлись где-то в полтретьего ночи, перед этим долго пили, стараясь определиться, когда именно нам лучше выехать. Последнюю упаковку пива покупали уже на автозаправке, Гашпер разрешал себе иногда такие радости жизни — набраться пива и гонять по заспанной Вене, срезая на поворотах и сигналя одиноким жандармам. Возможность санкций его не пугала — у себя дома, в Любляне, он мог купить новое водительское удостоверение так же легко, как упаковку с пивом на венской ночной автозаправке. Мы еще сдирали с пива зажигалками металлические пробки, хотя можно было их просто скручивать, в объединенной Европе даже из пива стали делать фастфуд, американцы просто засирают мозги всему миру своими ноу-хау вроде пивных бутылок с резьбой на горлышке или холодного зеленого чая в металлических банках. В конце Гашпер рассказывал анекдоты про боснийцев, и мы разошлись, с тем чтобы уже в девять утра запаковать свои вещи в багажник «рено» и выдвинуться из мартовской холодной Вены непосредственно в направлении Берлина. Сесть снова за руль Гашпер не отважился, надо было еще хоть как-то прийти в себя, и уступил водительское место Сильви, которая, как и положено юной порядочной чешке, пиво с нами ночью на автозаправке не пила, так что синдромов ненужных не имела, села себе за руль и ну рыскать утренними венскими улочками в поисках трассы на Берлин, поскольку дороги никто из нас, ясное дело, не знал; вернее, Гашпер знал, но не в таком состоянии. Гашпер откровенно втыкает, тяжело вдыхает воздух и так же тяжело выдыхает его на бортовое стекло, отчего оно покрывалось теплым густым паром. Сильви наивно включает дворники и не может понять, почему запотевают окна. — Сильви, это перемена давления, — говорю я ей. — Дворники здесь не помогут. Джаз, кстати, тоже. Так уж получается, что я должен пить один. Между Сильви и Гашпером имеется джентльменское соглашение, что где-то там после условного пересечения австрийско-немецкой границы он сменит ее за рулем, а на автобане пить он все же не отваживается, так что я открываю очередную банку, содрав с нее чеку, и пытаюсь поддерживать разговор. В принципе первая сотня километров мне знакома, в прошлом году я ездил здесь автостопом, меня тогда подобрал какой-то безумный панк, который все время нервно пил спрайт, его сушило, похоже, он был с обкурки, но гнал-таки на Запад, не знаю уж, что там у него было, может, мама ждала, однако вид у него был несчастный. Когда я достал из рюкзака бутылку воды, он спросил, не водка ли это случайно, у вас же там в России все пьют водку, нет, не водка, говорю, и он весело рассмеялся. Тупой какой-то панк попался. Теперь я стараюсь пересказать все это Сильви, вылавливая ее внимание из атональных джазовых ям и пустот, Сильви соглашается — да, действительно тупой панк, ничего не скажешь; разговор не вяжется, и я открываю следующую банку, все равно пока что ничего интересного — голые пастбища, лесопосадки без листьев, печальная мартовская Австро-Венгрия, думаю, именно такой ее и запомнили русские пехотинцы весной 45-го, депрессивный довольно-таки ландшафт, вот они и хуячили налево и направо элитные дивизии несчастных национал-социалистов. В это время кассета кончается, но тут же начинает крутиться в обратном направления, новый джаз опять берет за горло, и я ищу под сиденьями забытого и засыпанного фисташками старого доброго Лу Рида. «Джаз — музыка для толстых», — говорю я Сильви и меняю кассеты.
 Где-то уже на немецкой территории нам попалась воинская колонна, растянувшаяся на пару десятков километров. Тягачи и джипы лениво катились с Востока на Запад, в просторных кабинах сидели стриженые контрактники и недовольно реагировали на всеобщее к себе внимание. Вдоль колонны летали боевые вертолеты, разгоняя припухших от такого количества бронетехники печальных баварских ворон. Гашпер, к которому вернулась природная наглость, сидел теперь за рулем и весело клаксонил сонным сержантам, которые на каждый сигнал высовывались из окон и внимательно рассматривали нашу малолитражку, не выпуская из зубов свой дешевый галуаз. Куда можно перегонять такое количество военной техники? Похоже, Бундесвер решил перекинуть под шумок, связанный с посевными в странах ЕС, несколько отрядов быстрого реагирования поближе к Фрайбургу, с тем чтобы традиционно надавать по жирной заднице разомлевшим от глобализации французам, занять несколько пограничных городков, отстрелять коммунистов и арабов, сделав это, скажем, с помощью евреев, сжечь несколько супермаркетов и так же незаметно вернуться обратно, пряча следы за дымовыми завесами. Я делюсь этими соображениями с Гашпером. — Нет, ты что, — Гашпер еще не совсем отошел, но говорит уже четко, — ты посмотри на них. Я думаю, они просто не знают, где эта Франция находится. Я выглянул в окно. В тягаче, который мы в это время обходили, сидел толстый солдат, скорее порезанный, чем побритый, и пил из бутылочки минералку. Я протер ладонью запотевшее стекло и посмотрел на солдата еще раз. Тот заметил меня и ответил бодрым милитаристским взглядом. Я закрыл глаза и попытался о нем больше не думать.
 Под Мюнхеном Гашпер загоняет авто на заправку, и я иду за следующим пивом. Тяжело ехать с самого утра, даже если это хороший автобан, а не разбитая восточноевропейская трасса, где на обочинах лежит гравий — серый и холодный, как на морском побережье, все равно тяжело, особенно если разогреться нечем, пиво кончилось, даже джаз кончился, все хорошее в этой жизни кончается на третьем-четвертом часу автомобильного перегона, и дальше остается наблюдать, как у диджеев эфэмок чем севернее, тем сильнее меняется произношение, да и музыка меняется, хотя по большому счету — все то же говно. В магазинчике у автозаправки, говоря по-русски с легким белорусским акцентом, несколько молодых гомосексуалов выбирают себе солнечные очки. Я держу в каждой руке по две бутылки и останавливаюсь посмотреть — выберут или нет. На улице плюс пять, и до самого Берлина тянутся тучи, надо, по крайней мере, посмотреть, что они с этим добром будут делать. Один из них резко оборачивается ко мне и, демонстрируя выбранные очки какого-то дурацкого розового цвета, спрашивает, ну как, мол, подходит? ОК, говорю, как раз под цвет твоих глаз. Он обижается и кладет очки обратно. Я возвращаюсь в авто и открываю первую бутылку. Еще несколько сотен километров — и должен быть Берлин, куда мы втроем и едем без определенной цели, а также без особого желания. Ну, раз уж договорились, надо ехать, тем более, осталось не так уж и много — три часа хорошей трассы, которая в разных местах постоянно достраивается, Дойчланд растет и крепнет, хорошая страна, что тут говорить, еще бы поменьше японцев с их «кодаками», и вообще было бы супер, но и так ничего, и вдобавок вот он — Берлин, не прошло и полсуток, как мы въезжаем в его предместья; Гашпер заявляет, что знает здесь несколько хороших дешевых отелей, мы отвечаем, что так не бывает, что отели бывают или хорошие, или дешевые, вместе это, как правило, не сочетается. Наконец мы заблудились. Гашпер гонял по улицам, ему все время казалось, что он уже узнает дорогу и что наши дешевые и вместе с тем хорошие отели находятся где-то рядом, вот-вот — и мы в них вселимся; постепенно он начал нервничать, резко бить по тормозам на светофорах и спрашивать дорогу у всех, кого только можно было встретить в этот темный дождливый вечер на берлинских тротуарах, пару раз даже останавливался возле шлюх, которые стояли на каждом перекрестке в белых чулках, кожаной амуниции и высоких гренадерских сапогах, держа в руках большие зонтики. Шлюхи сначала воспринимали вопрос Гашпера об отеле как намек, но, заметив рядом с нами Сильви, испуганно улыбавшуюся им из салона, начинали энергично ругаться на хорошем немецком с ощутимыми, тем не менее, славянскими интонациями. Наконец, на какой-то попытке уже около восьми вечера, Гашперу его затея удалась, и мы выгрузились возле подозрительного серого дома, на котором вправду было написано «пансионат».
 На рецепции сидит чувак с серьгами в обоих ушах, говорит по-сербски и смотрит футбол. Гашпер как земляк быстро с ним сторговывается, отель действительно дешевый, мы отдаем бабки, но коридорный не хочет нас отпускать, он откровенно томится от скуки, и мы для него не больше не меньше как братья-славяне, хотя в этом городе он мог бы найти себе пару сотен тысяч таких родичей, начиная с уличных шлюх, хотя на шлюх у него денег, наверное, нет, поскольку отель действительно дешевый, особенно не заработаешь. Мы садимся на свои сумки и начинаем смотреть футбол, играет Мюнхен с Манчестером, «ты за кого?» — спрашиваю я его, «а мне насрать, — говорит коридорный, — я просто спорт люблю», и тут же достает из-под ящика большой, туго забитый джойнт и предлагает нам, ну а мы и не отказываемся. Заканчивается первый тайм.
 …Я склоняюсь над рукомойником и сую голову под струи холодной воды. На какой-то миг мне становится лучше, а потом снова прихватывает колотун и голова начинает болеть сначала слева направо, потом наоборот, и так все время. Телевизор включен на эмтиви, порноканалов в этом отеле, разумеется, нет, какие могут быть порноканалы с такими коридорными; в комнате стоят две кровати, на них лежат два комплекта постельного белья, на двух ночных столиках лежат два Новых Завета в кожаных обложках, общая пропорциональность лишь усиливает приступы дурноты, хотя допускаю, что это может быть просто от пива. Или от эмтиви. Мне нравятся города в первые несколько часов моего в них пребывания. Тогда они еще скрывают множество неожиданностей и представление о них чистое, как гостиничное белье или ксероксная бумага, — за каждым углом может начаться что угодно, и именно это что угодно гораздо важнее и привлекательнее, чем все твои топографические знания. Вот и Берлин влюбляет в себя с первого взгляда, здоровенный и заполненный новостройками; так, наверное, выглядел Вавилон до того, как там начали строить всякие сомнительные башни. Я уже видел шлюх, я видел обкуренного коридорного, я даже успел поздороваться с несколькими турками, тоже, кажется, чем-то накачанными, хотя, может, это у них ментальное. В целом Берлин производит совсем неплохое впечатление. Интересно, есть ли здесь немцы?
 Сильви, как наиболее вменяемая из нас троих, успевает найти на рецепции программку фестиваля современной музыки, который вот-вот закончится, и заявляет, что мы просто должны ехать прямо сейчас — мы еще успеваем — на заключительный концерт французского оркестра, одного из лучших в своей области, то есть, по ее словам, выходит, что если бы атональная музыка делилась на лучшую и худшую, то этот оркестр был бы чемпионом, так что выбора у нас нет, надо ехать. Гашпер успевает переодеть рубашку, я успеваю поклацать пультом — порноканалов нет, — и мы снова забираемся в машину. На поворотах по полу перекатываются пустые банки из-под пива и шуршат на сквозняке путеводители. По Берлину, очевидно, можно ездить несколько дней подряд и пейзаж не будет казаться знакомым. Город так щедро заполнен строительными лесами, что можно представить, как местное население каждое утро выходит из своих домов и изумленно не узнает пейзажа, который успел измениться буквально за одну ночь. Берлин напоминает юное лицо мужского пола, некоего пэтэушника, который недавно начал курить и мастурбировать, от чего его голос испытывает ежедневные трансформации (от курения, имеется в виду), да и вообще он каждый день вытягивается на дополнительный миллиметр, вырастая из заношенной школьной формы. Я люблю города, в которых много строят. В них есть работа для всех. Даже для турок.
 В буфете концертного зала алкоголь ощутимо дороже, к тому же образовывается очередь, состоящая, очевидно, из меломанов. Все же мы успеваем пропустить по пиву и, реагируя на энергичные призывы Сильви, идем искать свои места. Публика не предвещает ничего хорошего. Сцена находится внизу, посреди зала, с потолка к ней свисает несколько десятков микрофонов, как душевые краны в общей бане; Сильви говорит, что здесь очень хорошая акустика, один из лучших залов в Европе, именно здесь и надо слушать атональную музыку. И новый джаз — прибавляю я, и Сильви соглашается. Медленно стали выходить музыканты. Кто-то в джинсах, кто-то в свитере; в спортивных костюмах не было никого, и на том спасибо. Последней вышла дирижер. Женщина. Это был хороший признак. Впереди предполагался антракт, но до этого надо было выслушать минут сорок забойного атонального саунда, Сильви действительно ориентировалась в такой музыке, она вся напряглась и выстукивала пальцами по невидимой клавиатуре. Ей проще — она пианистка. Но народ преимущественно парился, по правую сторону от меня мужик просто заснул, честное слово, во время атональных пауз его сопение рельефно проступало в общей тишине. Акустика все-таки.
 Ночью мы снова оказываемся на дождливой улице. После концерта одна меломанка успевает предупредить нас, что на самом деле фестиваль еще не кончился, что последняя акция (она так и сказала — «акция») сейчас начинается в залах ожидания бывшего Гамбургского вокзала, которые теперь переделаны в большой культурный центр — захуячили туда кучу бабок, теперь забавляются там, как хотят, — поэтому, если мы настоящие меломаны, мы просто обязаны туда поехать, выбора у нас опять нет; сама она, к сожалению, поехать не может, так как у нее проблемы со сном и в это время она должна принимать снотворное — зачем-то рассказывает она, и впечатление складывается такое, что свое снотворное она уже приняла и этим не ограничилась. Вокзал находится там — показывает она рукой куда-то в дождь и машет нам на прощание той же рукой. Возможно, мы ей уже снимся. Гашпер снова садится за руль и начинает отчаянно его выкручивать в поисках Гамбургского вокзала. Недалеко от Бранденбургских ворот, прямо под болотного цвета русским Т-34 стоит чувак с дипломатом. Гашпер притормаживает возле него и высовывается в окно. «Мен, — спрашивает, — не подскажешь, где здесь Гамбургский вокзал?» Чувак активизируется. «Вам надо завернуть за Рейхстаг, — отвечает, — проехать мимо парка, потом через мост и направо, там через две автобусных остановки надо наоборот, то есть налево, а там уже сложно, там я объяснить не могу». «Давай, поехали с нами, — предлагает Гашпер, — покажешь, а потом мы тебя привезем обратно». «Нет, не могу, — чувак прижимает к груди дипломат, — жду друга». «Он у тебя что — танкист?» — спрашивает Гашпер, видимо, чтобы поддержать разговор. Чувак озирается на размокшую дьявольскую бронемашину и счастливо смеется: «Нет, он инженер». «Супер!» — кричит Гашпер и оставляет чувака наедине с Т-34. Странный народ берлинские инженеры, думаю я, засыпая на заднем сиденье.
 — Серж, вставай, — говорит мне Сильви. — Где мы? — На вокзале. — На каком вокзале? — пугаюсь я. — На Гамбургском. — А который час? — Первый. Пошли. Я вылезаю наружу и послушно иду за своими друзьями. Им можно доверять, они не тусуются в полночь под советскими танками и не жрут снотворного перед концертами атональной музыки. Платформы и залы бывшего вокзала действительно переоборудованы в большой музей, мы идем длинными пустыми коридорами, которые напоминают скорее корабельные доки, в одном из них в конце стоят дежурные, вы куда, спрашивают, мы, говорим, на концерт, меломаны мы, а, ну тогда идите — безразлично пожимают плечами дежурные, демонстративно проявляя отстраненность; какие-то они неприкаянные, думаю я, наверное, и в предыдущей инкарнации были дежурными, причем на этом же самом вокзале. Было уже около часа, и из всех экспозиционных залов открыты были лишь сортир, бар и еще одна — довольно просторная — комната, в которой и происходила акция. Гашпер еще попробовал поторговаться за билеты, но наконец это прекратил, мы заплатили, сколько от нас требовали, и, минуя бар, вошли в наполненную меломанами комнату. Возле стены справа стояла женщина с радиомикрофоном и пела. На стену рядом с ней проецировался мультипликационный фильм ее производства. Музыку и слова, как я понял, написала тоже она. Думаю, что и к перестройке вокзала, а заодно и к свержению Берлинской стены она тоже руку приложила. Женщина пела под фонограмму, в то время как на белом холсте киноэкрана тяжело двигались какие-то животные, появлялась безобразной внешности бумажная принцесса, потом такой же принц, между ними что-то там происходило; женщина пела долго и упорно, и в какой-то момент мы просто не выдержали и пошли в бар. Гашпер негодовал и требовал вернуть ему деньги. Но пара билетеров, всучивших нам перед этим билеты, уже предусмотрительно упаковалась и исчезла в недрах Гамбургского вокзала. Мы были их последними клиентами. Оставалось вернуться в бар, где уже сидели с два десятка разуверившихся, как и мы, меломанов и печально бухали. — Хорошо, что она не танцует, — продолжает негодовать Гашпер. — И кто все эти мудаки, которые ее слушают? За соседним столиком смеются. Мы оглядываемся и видим седую женщину, которая держит в руке стакан сухаря и, похоже, целиком нас поддерживает. Два пустых стакана уже стоят рядом на ее столике. — Коллективная мастурбация, — говорит ей Гашпер, как бы здороваясь, — не правда ли? — Правда, — говорит женщина, встает и, нетвердо двигаясь, пересаживается к нам. Зовут ее Нина, она говорит, что попала сюда случайно, что попробовала было досмотреть мультик до конца, но ничего не вышло. Мы ей нравимся, говорит она. Особенно ей нравится Сильви. Нина ее откровенно клеит, поддерживая одновременно разговор из Гашпером, из которого просто прет бурная лекция на всяческие отвязные темы, Гашпера хлебом не корми — дай потрындеть, ему не художником надо было стать, а лектором, читал бы лекции люблянским студентам, скажем, об атональной музыке. — А это Сара, — говорит Нина, — мы с нею дружим. Сара подходит от барной стойки, держа в руках еще два стакана сухаря. Она младше Нины вдвое или даже втрое, похожа на одну мою львовскую знакомую, у нее чуть припухшее от бессонницы и алкоголя лицо, зеленые глаза и длинные светлые волосы. Нина начинает ей объяснять, что вот, мол, юные представители славянской культуры, меломаны так сказать, тоже обломались и не смогли до конца досмотреть этот чертов мультик, как и мы с тобой, девочка, но они клевые, говорит она и показывает на Сильви. Гашпер продолжает болтать, и в какой-то момент Сара теряет ход его мысли, оборачивается ко мне и говорит, что очень устала, так как в последние два дня делала что-то такое очень важное и потому почти не спала. «Я тоже занимаюсь искусством», — говорит она. «В самом деле? — спрашиваю. — А чем именно?» «Ну, я делаю всякие проекты, — говорит она неуверенно. — А как тебя зовут?» «Серж. То есть Сергей». «О, у вас это очень популярное имя!» «Да, — говорю, — у нас там каждый второй — Серж». «Нам нужно еще раз встретиться, например в Вене». «Оставь адрес, — говорю, — я могу написать тебе письмо». Сара долго копается в карманах своей джинсовой куртки, наконец находит какой-то клочок бумаги, с одной стороны на нем размещена реклама курсов катехизиса, другая сторона чистая, там она и начинает писать. «Ага, — говорит Нина, — я тебе тоже оставлю адрес». И дает свою визитку. Я читаю адреса на карточке и на бумаге, исписанной Сарой. В принципе, это один и тот же адрес, но фамилии разные. «Хорошо, — говорю, — я напишу вам два письма». В это время соседние двери открываются, и оттуда выходит уже знакомая нам певица с радиомикрофоном, а за нею, как крысы из подземелья, косяком движутся зрители. Перед дверью, отделяя их от бара, где сидим мы все, стоит ширма. Певица заходит за ширму и приседает, зрители остаются с той стороны и, в отличие от нас, ее не видят, видят только ширму. Сев на корточки, певица поет в свой радиомикрофон еще минут десять. С этой стороны на нее смотрят двадцать пар осуждающих нетрезвых глаз. Публика с той стороны покорно ждет. Наконец она заканчивает, и ее начинают поздравлять. Кое-кто с ней даже целуется, хотя она сильно вспотела от продолжительного пения и, думаю, целовать ее неприятно. Впрочем, как и слушать. Было уже около трех, и Нина предложила поехать куда-нибудь поесть, все вяло согласились и стали пробираться сквозь толпу меломанов, оставляя их наедине с певицей среди пустых перронов бывшего Гамбургского вокзала. По ночному Берлину снует огромное множество народа, туристы, японцы, скинхеды, студенты. У «Хилтона» большая пробка — копы на мотоциклах перекрыли все подъезды к отелю, видно, как возле центрального входа останавливается несколько массивных «мерседесов» и из них выходят какие-то сильно официальные персоны. «Вишь, друг, — говорит Гашпер, — самого товарища Йошку Фишера увидели». Мы стараемся не отстать от Нининого авто, которое петляет перед нами. Нина садилась за руль уже в хорошем состоянии; похоже, в теплом салоне она вконец разомлела — во тьме уже пару раз появлялись красные вспышки, копы отслеживают и фотографируют всех, кто превышает скорость. И если Гашперу все равно — через пару дней его уже здесь не будет, — то Нину безусловно ждут неприятности. Минут через двадцать мы находим итальянский ресторанчик, кварталы вокруг утрамбованы машинами добропорядочных берлинцев, свободное место можно найти только на соседней улочке; ночь наконец подходит к концу, и к ресторану начинают сползаться постоянные посетители, уж не знаю, кто они, но с ними здесь все здороваются. Они тоже со всеми здороваются, с нами в частности, похожи на рабочих после ночной смены, однако вряд ли итальянские рабочие ходят в четыре утра по ресторанам, уж очень понтово, скорее всего тоже какие-нибудь меломаны. Или сутенеры. Следующий час заполняется разговорами Гашпера, Нина с ним печально во всем соглашается, я постепенно засыпаю, а Сара откровенно клеит нашу чешскую подругу. «Встречаются два боснийца», — начинает Гашпер, и я просыпаюсь, дело движется к концу, надо ехать домой, Сара тоже собирает все свои очки, непроплаченный мобильник, арабский платок, записную книжку, всю в губной помаде, засовывает все это в свою сумку и собирается идти домой. Ее соседка на это не реагирует. «Вызвать тебе такси?» — спрашиваю я и иду к официанту. Официант, молодой итальянец, подмигивает мне обоими глазами, вызывает по телефону такси и весело сует мне презерватив. — Спасибо, — говорю, — мне не надо. — Бери-бери, это гратис, то есть бесплатно. Я в свою очередь лезу в карман, нахожу коробку спичек с рекламой венского радио «Оранж», хорошая станция, всегда крутят хоп, и сую ему: «Держи, это из Вены». Чувак жмет мне руку и мчится встречать новых посетителей, а я возвращаюсь назад. «А зачем ты вырыл яму, спрашивают боснийца», — Гашпер сегодня в ударе, будто и не гнал полтысячи километров. «Сара, — говорю, — твое такси сейчас приедет». Сара говорит всем до свиданья и выходит в утренние сумерки. Через каких-то десять минут мы тоже выходим, теперь только надо найти эти лажовые автомобили и — домой, в отель, где есть душ, эмтиви и Новый Завет, даже два Новых Завета, так что в случае чего можно почитать хором. Нина старается выехать между двух авто, где до этого зажала свой «фольксваген», легонько толкает переднюю машину, потом сдает назад и так же толкает заднюю, раскатывает их, как бильярдные шары, наконец-таки выбирается, давит на газ и исчезает за углом. Сильви машет ей вслед рукой, но не очень активно, чтобы та случайно не вернулась.
 За окном висит туман, сквозь него пробивается тусклый утренний свет, большие мокрые снежинки липнут к оконным стеклам и сразу тают. После ночи воздух еще не прогрелся, но снег все равно тает, прямо в воздухе, по стеклу стекают большие жирные капли, я бреду коридором с гостиничным полотенцем и хедендшолдерсом в поисках душа. Душ находится в конце коридора, и оттуда раздается звонкая многоголосица. Я открываю дверь, из глубины валит пар, коридор наполняется теплым туманом, я делаю шаг внутрь и пытаюсь рассмотреть, что там за туманом, а там стоит несколько голых тинейджеров, на полу валяются их футболки; может, какая-то футбольная команда, думаю я, кто их знает, кто здесь останавливается, но из-под струй воды выходит еще пара голых тинейджерок, хотя душ вообще-то мужской. Тинейджеры, увидев меня, пытаются собрать свои вещи, я делаю предупредительное движение, мол, мойтесь, мойтесь, я позже зайду, но они смеются и говорят, старик, все хорошо, мы уже помылись. И мы тоже, говорят тинейджерки. «Вы что, здесь ночевали?» — спрашиваю я, лишь бы что-то спросить. Тинейджеры продолжают смеяться, нет, говорят, просто здесь лучше раньше занять место, потому что потом приходят турки. «Правильно, — соглашаюсь, — лучше вообще с ночи помыться, чтобы утром не повторяться». Тинейджеры смеются, точно — футболисты, и, прихватив форму, полотенца и голых тинейджерок, исчезают куда-то в неизвестность, возможно на тренировочный сбор. Я пускаю горячую воду и подхожу к окну. За окном обвисает размокшее берлинское небо, на подоконнике лежит несколько больших снежинок, я распахиваю окно, и туман выползает наружу. Дверь за моей спиной открывается, и в соседнюю комнату, где находится несколько туалетных кабинок, заходит старый, помятый жизнью и эмиграцией гурок. «Привет, — говорю, — хороший день сегодня». «Да ничего», — отвечает он сквозь усы, заходит в крайнюю кабинку и начинает громко рыгать. Я закручиваю кран и возвращаюсь в комнату. Пополудни Гашпер пакует каталоги со своими работами и собирается ехать к знакомой галерейщице. Как настоящие друзья, мы собираемся его сопровождать, да и делать в этом отеле, если честно, нечего — Новый Завет перечитали, эмтиви посмотрели, Сильви даже одолжила туркам анальгин, хотя на фига им анальгин, не понимаю. Перед этим Гашпер долго созванивается с галерейщицей, она наконец говорит ОК, приезжайте, и мы едем. На улицах пахнет прошлогодней травой и китайским фастфудом. Галерея, а в ней и галерейщица находятся на пятом этаже дома в самом центре, никаких вывесок нет, галерея культовая и некоммерческая, за счет чего они живут — неизвестно, галерейщица открывает нам дверь, и мы оказываемся в большом помещении, стены которого завешаны абстрактной живописью. Под каждой картиной висит ценник, цены нереальные, как и сама галерея. Галерейщица в лучших традициях национал-социализма заставляет нас ждать минут тридцать, пока она разговаривает с каким-то мужиком, тоже, очевидно, художником, чужие здесь не ходят, а мы находим в уголке большой аквариум, в котором лежат две черепахи и даже не думают двигаться, все время, пока галерейщица тянет волынку, они лежат себе на вмонтированных в аквариум стеклянных террасах, выпучив в нашу сторону свои допотопные зенки, и в целом вызывают непреодолимое отвращение, во всяком случае у меня. С тем же самым успехом галерейщица могла держать заспиртованных черепах — их, по крайней мере, не надо кормить. Да и пахнут они лучше. Гашпер таки сплавляет галерейщице свои каталоги, и мы идем на пиво. Сильви тащит нас к приятелю-художнику, старому чеху-диссиденту, но еще слишком рано, чтобы идти в гости, и мы отправляемся в культурный центр напротив. Снаружи это старый полуразрушенный дом, со всех сторон окруженный строительными площадками, но внутри находится настоящая цитадель анархистских организаций, левого искусства и просто алкоголиков. Мы находим кафе на втором этаже, на двери висит ксероксный отпечаток, на котором написано — вход, а уже за дверью находится целый ангар, обставленный металлическими декорациями, тяжелой деревянной мебелью и увешанный той же абстрактной живописью. Где-то из-под потолка время от времени вырываются огненные языки — народ отдыхает по-взрослому, бухая, кажется, с самого утра. В воздухе приятно пахнет текилой и блевотой. Сбоку находится сцена, на ней сидит старый торчок в поношенных джинсах и с двумя парами наушников на шее. Справа от него стоят вертушка и большой чемодан, плотно набитый старыми сорокапятками, а слева сидит его вумен, тоже в джинсах, и пока он одной рукой ставит новый винил, вторая его рука лежит на плече верной скво. Так они и сидят вдвоем на сцене, крутят записи исключительно 60-х и в принципе никому не мешают. Мы выдержали где-то часа полтора. После третьего пива Сильви решительно встала и предупредила, что или мы остаемся здесь, вместе с этим тупым чуваком на сцене и его скво, или идем к чешскому диссиденту, другу Вацлава Гавела, и тогда она — Сильви — обязуется приготовить какой-то особый итальянский салат. Мы посмотрели на вумен и молча вышли. Берлинское небо разворачивалось во всех своих красках и оттенках, воздух был густым и влажным, на улице толклись турки и ели кебабы, запивая их низкокалорийной колой. Рядом с домом, где жил опальный чех, находилась маленькая продуктовая лавочка, не те большие мертвенные супермаркеты, которые напоминают скотомогильники, а частная интимная лавка, битком набитая ящиками с пивом и бананами. Зайдя и потолкавшись в тесных кулинарных закоулках, мы нашли владельца. Это был старый дородный мужчина, неопределенного роста и политических взглядов, он читал, кажется, Хемингуэя, и мы ему явно мешали. — Сколько у вас здесь продуктов! — несмело говорит Сильви. — Тысяча двести, — саркастически отвечает мужчина. — Нам нужны сыр и помидоры. — Сильви решила вконец испортить ему настроение. — И пиво, — подсказал я. — Сколько? — Мужчина держался стойко и обслуживать нас не спешил. — Полкилограмма, — сказала Сильви. — Двенадцать штук, — сказал я. — Берите, — разрешил мужчина. Мы начали выбирать. Я взял две упаковки, подошел к мужчине и выложил бабки. — Мы к вашему соседу-художнику приехали, — снова начал Гашпер. — Вы его знаете? На лице продавца впервые появилась улыбка. — А, — говорит, — старый чех! Знаю-знаю, — говорит, — постоянный клиент. Передавайте привет старому хую! Он еще некоторое время радостно кряхтит, берет у Сильви десятку за помидоры и сыр и вместе со сдачей насыпает ей полную ладонь фруктовых карамелек. — Доброго дня, девочка, — говорит он. Сильви благодарит и прячет карамельки в карман джинсов. Я достаю презерватив и протягиваю мужчине. Это из Вены, говорю. Тот опять улыбается. Художника зовут Руди. Он действительно был приятелем Гавела и делал у себя в Чехословакии большие металлические объекты. Если бы вертолетам и самолетам ставили памятники, они бы имели приблизительно такой вид, как объекты Руди. Когда русские надавали старому Дубчеку по заднице, он еще некоторое время оставался дома и продолжал делать свои многометровые конструкции, состоящие из лопастей, фюзеляжей и железных балок. В какой-то момент советскую власть это достало, Руди обвинили в абстракционизме, вдобавок к тому так оно и было, и попросили куда-нибудь свалить. Руди выбрал Западный Берлин. Уже через несколько лет после эмиграции он имел собственное ателье и постоянные заказы. Его металлические штуки покупали банки и страховые компании и устанавливали их возле своих офисов. Последние лет пятнадцать Руди имел в Чехии постоянные персональные выставки, но возвращаться обратно не хотел, хотя зла на родину и не держал. Сейчас ему было под семьдесят. Он встретил нас во дворе, Сильви позвонила по телефону ему с мобильника, мол, мы уже здесь, с бухлом и сыром, давай, встречай, он вышел в джинсах и теплой рубашке; нашу подружку он знал с детства, когда она еще не играла на пианино, был знаком с ее родителями, поэтому сейчас они стали обниматься, а уже потом все пошли в ателье, и пока Сильви готовила свой сто лет никому не нужный салат, старик водил нас по квартире и показывал разные штуки — макеты, негативы, карикатуры на друга Гавела и на Горби или просто какие-нибудь почтовые открытки от своих внуков. Увидев наше пиво, он молча достал две бутылки сухаря. — Слушай, — спросил я, когда пиво уже заканчивалось и Руди тоже закончил рассказ об одной своей персональной выставке, в 70-х в Ирландии, — а почему ты не вернулся на родину? — Знаешь, — он поставил стакан на стол, — я думал возвращаться. Но в какой-то момент понял, что это не будет возвращение, это будет новая эмиграция. Я вообще-то не космополит, но я понял здесь такую вещь — на самом деле пространство не делится на свое и чужое, пространство бывает или свободное, или контролируемое, понимаешь? Мне на самом деле насрать, где я живу, главное — как я живу. А здесь я живу так, как мне хочется, — он наклонился и достал из-под стола бутылку хорватской настойки. — Одна беда, — продолжал Руди, разливая, — мои работы очень большие. Вот смотрите, — он поднялся и достал из шкафа альбом, — я сделал эту конструкцию для одной берлинской фабрики. Они разместили ее на стене, это метров пять в высоту. А теперь фабрика обанкротилась, ее собираются закрыть, и половину этой стены залепили рекламой. Он открыл альбом. На одном фото была его конструкция, размещенная на большой стене. Внизу проезжал трамвай. Те же самые балки и лопасти, а уже на втором фото нижняя половина этой стены была залеплена афишами и лопасти торчали вверху сиротливо и покинуто. — И ты ничего не можешь сделать? — спросил Гашпер. — Нет. Свой гонорар я давно получил, а теперь они имеют на эту стену все права. Империалисты сраные, — прибавил он и налил по новой. — Жаль, — говорю, — значит, мы ее уже не увидим. — Ну, почему — если сейчас поедем, то увидим. Это здесь недалеко, несколько остановок трамваем. — У нас машина, — говорит Гашпер. — А ты в состоянии? — Похоже, Руди увлекся своей идеей. — Абсолютно, — говорит Гашпер и с третьей попытки прикуривает-таки свое мальборо. Мы соглашаемся, что ехать надо, поскольку бог его знает, что будет с фабрикой и немецкой экономикой вообще; Руди набрасывает на плечи военную куртку, и мы выходим.
 Фабрика действительно находится рядом, и, выскочив из «рено», Руди перебегает улицу и останавливается под стеной. Вверху над ним скрещиваются балки и лопасти, их хорошо видно в мартовских сумерках. Руди подходит ближе и начинает энергично срывать афиши. Мы подходим следом. Постепенно оголяется немалый кусок стены, из-под которого выглядывает часть объекта. Сорванные афиши валяются у Руди под ногами, как захваченные им во время кавалерийской атаки вражеские штандарты. — Смотри, — кричит мне Руди, — вот мое пространство и вот моя родина. Все, что у меня есть, — вот эта стена, и все, что я могу, — это приходить сюда время от времени и отчищать ее от всякого говна. Поверь мне, что этого довольно, чтобы ни о чем не жалеть. Даже если завтра эта долбаная Европа вконец глобализуется и объединится с Азией, все равно здесь — в Берлине — будет стоять стена с моим металлоломом, и даже если я завтра умру, я буду присылать сюда каких-нибудь долбаных ангелов, чтобы они сдирали это говно, понимаешь? Вот именно поэтому я уже никуда отсюда не уеду. Я подумал, что в принципе он прав, этот старый друг Гавела в военной куртке, даже вопреки тому, что он хорошо, для своего возраста, вмазал, он все равно прав, так же как и десятки тысяч балканцев и турок, застраивающих сейчас этот новый Берлин, возводя повсюду леса и подпирая ими холодные берлинские небеса, которые нависают низко и печально и из которых вот уже несколько часов все сильней и сильней льет дождь. Через пару суток я садился на венский поезд уже на настоящем Гамбургском вокзале, то есть на железнодорожном вокзале города Гамбурга. Сильви и Гашпер провожали меня, они собирались еще заскочить в Дортмунд, а я должен был возвращаться. Подошел поезд. «Ну что, мен, — говорит Гашпер, — увидимся дома, в Вене». «Ясное дело», — отвечаю. Уже когда я садился в вагон, Сильви подбежала, достала из кармана горсть фруктовых карамелек и сунула мне в руку. На первой же остановке, около полуночи, в купе подсело трое фермеров, они побросали чемоданы наверх и побежали искать ресторан. Возвратились через пятнадцать минут и очень жаловались, поскольку ничего, ясное дело, не нашли, а бухнуть, очевидно, хотелось. «А вы у проводника спросите», — подсказал я, но они юмора не поняли и побежали искать ресторан в противоположную сторону. Потом мы всю ночь пытались уснуть, но из этого ничего так и не вышло, ибо как можно уснуть с тремя фермерами?
 …Над Веной плыло множество туч. Я сошел на перрон и двинулся к подземке. Навстречу шла девушка, зябко кутаясь в светлое пальто. Она нервно посматривала на прохожих и дрожала от утреннего холода. Увидев меня, она боязливо огляделась и, подойдя, спросила: — У тебя есть морфий? — Морфий? — переспросил я. В принципе, меня тоже колотило после поезда. — Ну, морфий, — нервно повторила она. Я полез в карман, и в ее глазах появилось что-то похожее на надежду. Какой морфий? Я что, похож на человека, который раздает на вокзале морфий всем жаждущим? Вот говно. Я достал горсть фруктовых карамелек и сунул ей в руку. — Доброго дня, девочка, — говорю.
 

 

 

ДЕСЯТЬ СПОСОБОВ УБИТЬ ДЖОНА ЛЕННОНА
 © Перевод А. Бражкина
 

 

 

 Скоро опять начнется зима, обязательно начнет заваливать каким-нибудь снегом, вот увидишь, без этого им нельзя, им обязательно надо насыпать целую гору этой дряни, по которой потом радостно топчутся долгими декабрьскими утрами собаки, полицаи и другие придурки, и так до самой весны с небольшими перерывами на оттепель. Зимой все меняются, тупеют, что ли, вообще люди и летом особого желания общаться с ними не вызывают, а зимой они становятся просто невозможными, мужчины стараются натянуть на себя какие-нибудь стремные зеленые куртки, большие такие, знаешь, большие стремные зеленые куртки, они ходят в них всю зиму, как заведенные, и что ты им сделаешь, это все зима, все зима, летом никого не заставишь натянуть зеленую куртку, и не только потому, что летом вообще никто курток не носит, тем более зимних, просто летом люди как-то проще, им и в голову не придет такая глупость — натянуть на себя большую зеленую куртку и ходить в ней по улице, ужас какой. Именно прошлой зимой я познакомился с Джоном Ленноном, вернее, нас познакомил мой теперь уже покойный приятель Кристиан, как раз недели за две до того, как он — Кристиан — наглотался каких-то штук и вылетел через окно своей комнаты, чтобы назад уже не вернуться; тогда он еще был живой, и мы пошли слушать арабскую музыку, было начало декабря, город готовился к Рождеству, особенно это веселило арабов, которые радостно бухали и закидывались всякими фармацевтическими средствами, вроде натурально хотели увидеть Иисуса, не знаю, может, здоровая некалорийная пища делает араба более податливым к воздействию чужих религий и он действительно надеется увидеть Иисуса-младенца в белоснежном памперсе где-нибудь на платформе венской подземки, там, где вторая линия пересекается с четвертой; белые давно утратили подобные иллюзии, для них Рождество это только повод потолкаться по супермаркетам и накупить целую гору стремных зеленых курток, но арабы, похоже, еще сохранили способность воспринимать мир по-детски, они вообще как дети, вон как к взрывчатке тянутся все время, но так или иначе на концерте арабской музыки самих арабов было немного, в основном какие-то тетки в джинсах и чуваки с пивом, хотя два-три араба ходили туда-сюда, так что все было хорошо и можно было начинать, вот они и начали. Через час, когда арабы собирались замолчать, двери со скрипом отворились и в зал завалил человек, внешне очень похожий на Джона Леннона, вот представь себе покойного Леннона в восьмом часу вечера, когда он начал пить еще с восьми утра, у него даже очки запотели от перегара, с круглыми такими стеклами, помнишь, настоящие ленноновские очки, он попытался тихонечко сесть себе с краешку, но не смог, повалил пару стульев, привлек к себе всеобщее внимание, а тут и концерт закончился, и народ потянулся было к гардеробу за своими зелеными куртками, но не тут-то было. Человек поднимается и начинает перехватывать всех на выходе, он широко раскрывает объятья, раскидывает руки по сторонам, будто ловит рыбу в горном потоке, народ испуганно пытался обойти его, но мужчина старался и быстро создал пробку. Стойте, кричал он, стойте, арабы, стойте, он их будто от чего-то предостерегал, люди начали нервно бить копытами о паркет, и тут мужчина вытаскивает из кармана большой джойнт и начинает размахивать им в воздухе. Джойнт, кричит он, арабы, это джойнт, сейчас мы его с вами выкурим, стойте. Я его знаю, говорит Кристиан, это мой старый знакомый, очень странный человек. Я вижу, говорю, похоже, он арабов не любит. Любит, говорит Кристиан, он пацифист, он всех любит, но ему в жизни не везет, он постоянно куда-то влипает, его то полиция заберет, то дальнобойщики побьют. Как побьют? спрашиваю. Ну это, говорит Кристиан, с ним такая история случилась пару лет назад, он сам рассказывал, они сидели всю ночь в баре, а утром он сорвался ехать в Италию автостопом, вышел на улицу, и представляешь, его сразу же подобрали какие-то дальнобойщики, он их начал обзывать нацистами, и, одним словом, где-то секунд через сорок после того, как они его подобрали, они же его и выкинули, еще и по голове дали, у него карма такая, понимаешь, понимаю, говорю, хуевая у него карма, что тут скажешь. Мужчину в это время начали стыдить арабы и пенсионерки, которые не могли пробиться к выходу, они кричали и возмущались, Джон Леннон тоже начал возмущаться, буржуи, кричал, конформисты, жирные свиньи, не хотите, так и валите, я вас не держу, хотя на самом деле он их таки держал, валите давайте, кричал он и размахивал над их головами своим джойнтом, внешне это выглядело немного пафосно, эдакая сцена «Джон Винстон Леннон прогоняет фарисеев и саддукеев из храма искусства». Привет, Кристиан подходит к нему и здоровается, привет, отвечает ему Леннон, он смирился с тем, что арабы разбежались и не удалось никого поймать на ужин, привет, будешь курить? Мы выходим на улицу, стоим под снегом и курим, вокруг снуют праздничные толпы, до Рождества всего ничего, народ радуется и надеется увидеть своего персонального Иисуса-младенца, а мы идем догоняться. Джон Леннон приводит нас в какой-то анархистский клуб-библиотеку в третьем районе, где в одном большом помещении находится бар, несколько столиков, а в глубине комнаты стоят парты для занятий, видимо, они тут сначала бухают, а потом конспектируют Троцкого с Кропоткиным, Джон Леннон здесь свой крутой парень, он хамит кельнеру, и его за это даже не бьют. Выпив свое пиво, он не успокаивается, мало ему арабов, он тащит меня в соседнюю комнату показывать библиотеку. Там действительно библиотека, валяется куча листовок с изображенными на них карикатурными буржуями, похоже остатки недораспространенного тиража, в углу стоит несколько компьютеров, сейчас я тебе покажу фантастическую вещь, говорит он, сейчас-сейчас, подожди. Он пробует включить компьютер, но не знает пароля, поэтому просит меня подождать, а сам бежит к кельнеру. И я сижу перед выключенным компьютером, смотрю в его черную бесконечность и чувствую, как мне от всего этого плохо — и от алкоголя, и от арабов, и от Кропоткина, и от этого Джона Леннона, просто мудак какой-то, затащил меня в это осиное гнездо и куда-то провалился, пацифист хуев, я выхожу назад в бар и вижу, что кельнер уже бьет Джону Леннону морду, Кристиан вытаскивает меня на улицу, пошли, говорит, хватит на сегодня, может, спрашиваю, надо было ему помочь, не надо, говорит Кристиан, это у них всегда так, кельнер просто не хочет ему говорить пароль, потому что тот залазит в интернет и рассылает угрозы в разные банки и благотворительные фонды. Кельнеру потом приходится извиняться. А как его хоть зовут, этого Джона Леннона? спрашиваю. Не знаю, мы так давно с ним знакомы, что имя его я, честно говоря, уже забыл. Когда мы дошли до центра и разошлись в разных направлениях, я вдруг подумал о времени. Который час, не скажете? спрашиваю у прохожего. Уже двенадцатый, отвечает; успею на метро или нет? спрашиваю еще, успеешь, если поспешишь, ага, поспешу, говорю, спасибо, веселого Рождества, не за что, говорит он, на прощанье поднимает руку, и в свете фонаря рукав его куртки празднично взблескивает зеленым цветом.
 И вот проходит несколько месяцев, начинается март, в городе мокро и паскудно, на улицах около университета почти каждый день демонстрации, студенты оккупировали несколько корпусов, толкутся там с самого утра и требуют льгот, с ними постоянно водится куча левых, активистов и агитаторов, для левых это вообще праздник — устроить шабаш на костях академического просвещения, они теперь чуть ли не живут в университетских коридорах и туалетах, чувакам наконец подфартило почуять на четвертом десятке жизни запах свободы; следом за левыми к университету начали сползаться всякие извращенцы, бравые онанисты и лесбиянки, которые часами торчат возле женских туалетов, высматривая, как оттуда выходят испуганные революционным движением китайские студентки. Однажды в пятницу после обеда под дверьми университетского книжного я опять встретил Джона Леннона. Он сидел на лавке в коридоре, пил кофе из автомата, а вокруг него сновали студенты и говорили, кажется, на всех языках мира. Вид у него был помятый, но это можно было списать на революцию. Я решил подойти. — Привет, — говорю я ему. — Ты меня помнишь? — Нет. — Нас Кристиан знакомил, ты еще арабов ловил, вспомнил? — Нет. Он не помнит, и я вижу, что он вообще в своей жизни мало что помнит. — Ну хорошо, — говорю, — выпить хочешь? — Да еще рано, — отвечает он, — только второй час дня. — Какая разница. Пошли. Он встает, и оказывается, что возле него на лавке лежит маленький индус, он тут в принципе постоянно лежит, я его часто вижу, такой старенький индус шоколадного цвета, когда он просыпается, то что-то рисует шариковой ручкой в небольшом альбоме, потом подсаживается к одиноким студентам и начинает им что-то шептать, а тут видно задремал, Джон Леннон пытается его поднять, зачем он тебе? — говорю я, это художник, отвечает Леннон, индус, надо его тоже взять с собой, чтобы он что-нибудь выпил. И мы берем индуса под локотки, находим студенческий буфет в другом крыле корпуса и начинаем пить, вернее, пьем мы с Джоном Ленноном, а маленький шоколадный индус лежит себе тихонько возле нас в кресле и особых признаков жизни не подает, он только что принял какие-то витамины, говорит Джон Леннон, ага, говорю, знаю я ваши витамины, таблеток наглотался, и ему теперь любая революция до задницы. Знаешь, если подумать, с кем именно встречался на протяжении своей жизни, то создается впечатление, что кто-то специально сталкивает тебя с самыми лучшими гражданами этой странной планеты, я потом когда-нибудь поблагодарю небеса за то, что мне довелось общаться с таким количеством уродов и неудачников, я уверен, что никто другой не общался со столькими аутсайдерами, которые, если хорошенько подумать, и составляют соль нашего затраханного дотациями и дефолтом общества, потому что какая радость общаться, например, с руководителями банков или коммерческих структур, они же говорят цитатами из собственных бизнес-планов, о чем можно говорить с молодыми учеными, спортсменами или дилерами, ну хорошо, можно про ланч, первые пять минут, но они ведь и дальше продолжают говорить про этот свой ланч, конечно, тут нет ничего плохого, они говорят про него не потому, что не могут говорить о чем-то другом, просто они не знают, как говорить о чем-то другом, вот и говорят про ланч, другое дело такие вот выродки, как Джон Леннон, печальные обрубки великой европейской псевдореволюции, они в принципе везде одинаковые — что тут, что у нас, и тех и других в свое время больно травмировали историями про психоделику и ойкумену, потом учителя незаметно перебрались на новые квартиры, а эти бедолаги до сих пор болтаются под холодными европейским небесами в поисках мира и благополучия, вместо чего регулярно получают свою порцию трендюлей от муниципальной власти, вот, например, этот Джон Леннон, понимаешь, мы с ним сидим уже два часа, а я до сих пор не знаю, как его зовут, собственно, я не спрашиваю, а он не говорит, спросить бы у индуса, так тот, кажется, и собственное имя забыл, если знал его вообще. Джон Леннон наконец пробует встать и предлагает идти. Пошли, говорит, пошли, тут рядом есть клуб, и там сегодня должен быть клевый джаз, cool-jazz, повторяет он на дурацкий английский манер, я соглашаюсь, все равно начался уик-энд и делать нечего, даже онанисты разошлись по домам, что уж говорить про двух таких чуваков, как мы с Джоном Ленноном, остается только что-то придумать с индусом, Леннон советует оставить его возле университета, потому что тут, мол, его место, его тут все знают, так что никто не обидит, мы выносим индуса во влажные сумерки, кладем на лавку под корпусом, я возвращаюсь в корпус, покупаю в автомате одноразовый стаканчик с кофе и ставлю у индуса в изголовье, пусть проснется не с пустыми руками, если проснется вообще. И, протерев бумажной салфеткой свои круглые очки, Джон Винстон Леннон ведет меня слушать клевый джаз. Мы решаем сначала купить гашиш и уже потом слушать джаз, хотя я знал, что этим все и кончится, чего-то хорошего от этого человека трудно было ждать, но, понимаешь, меня сбило с толку то, что мы оставили индуса, я подумал — о, если он не хочет таскать за собой весь вечер обколбашенного индуса, может, он не такой уж безнадежный и хотя бы немного думает, что делает, ну да ладно, я ошибся, чего там. И мы идем в городской парк и находим там целую кучу албанцев, которые продают гашиш, албанцы обступают нас тесным кругом и начинают дружно галдеть, протягивая к нам время от времени свои кулачки со сжатыми в них пластиковыми пакетиками. Джон Леннон ведет себя просто как мудак, он смотрит на албанцев сверху вниз, начинает говорить с ними почему-то по-английски, его никто не понимает, тогда он начинает хлопать их по плечам и кричать «гашиш, гашиш», распугивая последних японских туристов, которые в этот мартовский вечер неизвестно зачем забрели в парк. В конце концов от галдящей толпы отделяется наиболее шустрый представитель албанского народа, отводит нас в сторону и предлагает купить у него два грамма. Я внимательно смотрю на него. На нем выходные черные туфли и спортивный костюм. Но спортом он, скорее всего, не занимается. Я пытаюсь представить, каким именно спортом он мог бы заниматься в случае чего. В принципе, он мог бы быть жокеем. Но жокеи не продают гашиш. Наконец мы покупаем, и мой приятель Джон Винстон Леннон, как и подобает старому шизоидному европейскому интеллектуалу, хочет попробовать товар прямо на месте. Тут не смотреть, тут не смотреть, нервно шепчет албанец, дома, дома, опасливо озирается он по сторонам, хотя нас окружают только его земляки, да и вообще в этом городе если кого и можно бояться, то именно албанцев, ну, может, еще русских, если они пьяные, с другой стороны, они всегда пьяные. А вот среди балканских нелегалов наоборот — часто можно встретить милых и приветливых людей, в конце концов, и эти дилеры — чего в них плохого, стоят себе, тихие и богобоязненные, и что ты с них возьмешь, кроме подписки о невыезде. Но сначала джаз, говорит Джон Леннон, сначала джаз. И мы приходим в клуб, где сегодня должен выступать не то британский, не то американский оркестр, в котором играют два ветерана — гитара и саксофон, — в свое время, еще в семидесятых, они играли ни больше ни меньше чем с самим Бади Ричем, а сейчас спекулируют на этом, ездят по Европе и халтурят по клубам, карьера, бляха-муха, ничто так не страдает от времени, как карьера, ты можешь облысеть, у тебя могут выпасть зубы, у тебя, в конце концов, может просто не стоять, но если ты не можешь ничего сделать с собственной карьерой, которая загибается к чертовой матери, то это уже совсем хуево, понимаешь, о чем я, мы пришли минут за десять до начала и Джон Леннон, мой друг Джон Леннон, имени которого я не знал, нагло двинул на контролершу, которая стояла при входе и штамповала посетителям правое запястье, ставя им веселого цвета клеймо, светившееся потом в темноте зала. Сколько вход, спрашивает Леннон, по десятке, отвечает контролерша и улыбается ему, чего так дорого, возмущается Леннон, но это же очень хороший коллектив, известные музыканты — контролерша уже не улыбается, все равно дорого, налегает Леннон, ну все, думаю, сейчас его побьют, и мне заодно достанется, но мой приятель вдруг успокаивается, поворачивается ко мне и говорит идем, стой, говорю я, как идем? а джаз? джаз будет потом, говорит Леннон и выходит на улицу. — Почему мы ушли? — спрашиваю его уже на улице. — Щас, подожди, — обиженно говорит он, — спекулянты чертовы. Думают, я им буду платить кучу бабок за их чертов концерт. Щас, щас. — Ну так пошли отсюда. — Подожди-подожди, — говорит он, — еще минут десять. Пошли пройдемся. И мы начинаем обходить квартал, в котором находится клуб. Я еще раз предлагаю уйти отсюда куда-нибудь в другое место, но Леннон решительно возражает, и мы, дважды обойдя по кругу, возвращаемся под двери клуба. Пошли, злобно говорит он. — Что, концерт уже начался? — спрашивает он у той же контролерши. — Да, уже идет. — Мы решили-таки послушать. Мы много пропустили? — Не очень. — Нам скидка будет? — Будет, — на удивление спокойно говорит контролерша и действительно продает нам билеты за полцены, штампует наши запястья, и мы идем блуждать по лестницам и коридорам клуба. В зале на сцене горячая пора, в оркестре играет человек двадцать, и шум стоит еще тот, мы набираем в баре пива и начинаем слушать. Очки Леннона хищно блещут в потемках. — Давай перекурим, — говорю я ему наконец, а то так можно всю ночь просидеть. — Нет-нет, — панически отвечает он, — мне что-то нехорошо. — Ладно, — кричу я ему, стараясь перекричать духовую секцию, — я сейчас вернусь. Не нарыгай тут. Он, похоже, последней фразы не слышит и дружелюбно улыбается в ответ, показывая пальцами на сцену, будто хочет сказать — как же я могу нарыгать в присутствии целого джазового оркестра. Я спускаюсь в туалет, он большой и пустой, с пола светят фонари сиреневого цвета, я захожу в кабинку, закрываюсь изнутри и завороженно смотрю на большой сиреневый унитаз, опускаю крышку, сажусь на нее и начинаю забивать свою папиросу. Откуда-то сверху, из-под потолка, играет оркестр, в туалетах специально вмонтированы динамики, чтобы можно было слышать все, что происходит на сцене, вот это действительно по-христиански, сразу видно, что о тебе заботятся и тебя любят, и даже если ты, например, сидишь на унитазе, к тебе все равно прилетят двадцать архангелов вместе с дирижером и затрубят в свои иерихонские трубы, не то помогая тебе, не то отвлекая тебя от твоего занятия. Оркестр как раз взялся за боевики, старые друзья Бади Рича решили показать всем этим соплякам в зале, что они и впрямь крутые пацаны и умеют играть, и, посоветовавшись между собой, заводят, на радость посетителям, знаменитый «Биг Мак», который все тут же узнают, даже я радостно задвигался, окутанный густым сладким дымом. Настоящую музыку не испортишь плохим исполнением, это точно, сколько лет они его играют, в скольких занюханных клубах они выступали, а все равно — начинают играть «Биг Мак», и все становится на свои места, и все понимают, что жизнь вещь чудесная и таинственная, и, даже приближаясь к ее обшивке, уже почти касаясь ее тугой холодной поверхности, ты все равно ни на полшага не приближаешься к ее пониманию, потому что оно, это понимание, существует не для того, чтобы открываться таким мудакам, как ты, оно существует, чтобы тебе просто было хорошо. Вот я сижу тут на этой сиреневой фарфоровой штуке и даже не представляю, что все эти люди будут делать после того, как оркестр смолкнет, что произойдет с их сердцами и душами и что произойдет с самими музыкантами, вот они сейчас получат свои бабки и спустятся в бар бухать, и кто-то обязательно напьется, без этого никак, можешь мне поверить, и вообще — может, из них кто-нибудь помрет, а тур у них расписан на полгода вперед, и как они завтра будут играть этот свой «Биг Мак», и как они будут жить, эти осиротевшие девятнадцать мучеников, лишенные личной жизни и нормальной страховки? Вот над чем стоит подумать. Своего приятеля я застал в том же состоянии легкого ступора, в каком и оставил, но после черного пива он постепенно отошел, начал понемногу двигать руками и ногами, сказал несколько слов, потом вообще разговорился, мы вместе начали вызывать оркестр на бис, вызвали на свою голову, и те играли еще минут сорок. Все же концерт закончился, и нас выгнали, содрав с Леннона еще пару купюр за разбитую кружку, хоть он и божился, что это сделал не он. Ну, ты же понимаешь, что я не мог просто так бросить его на холодном утреннем тротуаре — пьяного, подслеповатого и оштрафованного. Тем более что к нему домой было ближе, чем ко мне, а метро уже не работало. Одним словом, мы пошли к Джону Леннону. Проходя мимо университета, в душистых мартовских сумерках мы наткнулись на нашего друга-индуса. С ним никаких перемен не произошло, он все так же мирно спал, а рядом с ним стоял одноразовый стаканчик с холодным кофе. Кофе мы оставили, а индуса пришлось забрать.
 Сейчас седьмой час утра, начинается холодный мартовский дождь, воздух густой и свежий, он пытается пробраться в открытое окно и застревает, не в состоянии протиснутся в квартиру; последний час мы сидели с моим приятелем Джоном Винстоном Ленноном на его засранной кухне и ждали, когда в городе откроются супермаркеты. Наконец мы дождались своего, так что оставляем нашего друга-индуса на хозяйстве, он все равно спит, ему все равно, а сами идем купить чего-нибудь на завтрак. Конечно, я бы мог уже поехать домой, но дома у меня никого нет, а тут хоть и чокнутая, но все же компания, и уикэнд только начинается, так что поеду позже, мы заходим в супермаркет и начинаем решать, сколько брать — двадцать банок или сорок, я предлагаю брать двадцать, а потом прийти еще, Джон Леннон говорит, что лучше не рисковать и взять сорок, тем более за упаковку на сорок банок есть скидка, можно в принципе сэкономить и купить хлеба, мысль о хлебе выглядит здравой, поэтому мы берем сорок банок светлого теплого пива и большой черный батон. Все-таки уик-энд. Через пару часов, пока мы активно пили пиво и ели батон, начал просыпаться индус. Наконец он проснулся, оглядел нас, попробовал понять, где он, но, видимо, не смог, и вообще было заметно, как он жалеет, что проснулся и увидел весь этот вертеп, представляешь, просыпаешься ты после каких-нибудь таблеток в чужой, неизвестной тебе квартире, а напротив тебя сидит Джон Леннон с безумным взглядом и непонятными намерениями, тут действительно индусом надо быть, чтобы не запаниковать, наш индус таки приходит в чувство и даже начинает с нами пить и говорить про погоду, Джон Леннон его поддерживает, да, говорит, погода говно, но ведь было еще хуже, была вообще зима, я — говорит — не люблю зиму, и это окончательно успокаивает индуса, ну действительно, подумаешь, Джон Леннон не любит зиму, что тут такого. Где-то после полудня усталость дает себя знать и мы начинаем засыпать прямо на кухне, Джон Леннон засыпает первым прямо в кресле, под бочком у него тихонько посапывает носом индус, ну и я тоже засыпаю в уголке, на небольшом диванчике, и успеваю подумать, что вот как странно, зима вроде закончилась, а все равно ничего другого на началось, и так каждый год, понимаешь, что я имею в виду, каждый год сразу после зимы должно бы начинаться что-нибудь другое, а вместо этого не начинается ничего, так же падает снег, так же холодно, так же ты ищешь, где согреться, а найдя, долго не выходишь на улицу, стараясь наебать всех и вся, с ангелами включительно. Ближе к вечеру, когда мы проснулись и Джон Леннон рассказывал что-то о своей учебе в университете на юридическом факультете, индус начал ныть. Он проспался, ему было плохо, и он требовал отнести его назад или купить ему еще таблеток. Может, и вправду отнесем старика на место? спрашиваю я Джона Леннона, не выйдет, говорит он, на выходные университет закрыт, на лавке оставим, предлагаю я, нет, возражает Леннон, нельзя, снег пошел, замерзнет. Я смотрю на шоколадную физию индуса, уже тронутую темно-синим отливом, и понимаю, что и вправду замерзнет. Не надо было его вообще брать, говорю раздраженно, но Леннон выпивает еще одно пиво и говорит, что это не проблема, что мы с ним сейчас сходим на вокзал и достанем для нашего друга таблетки, я все равно хотел туда зайти сегодня, говорит он, там собираются мои друзья, делать нечего, мы начинаем одеваться, тем более что надо купить чего-нибудь поесть, потому что батон кончился, а из других продуктов у Джона Леннона был только кетчуп. Есть на южном вокзале города Вены одна рыгаловка. Народ тут собирается по большей части отчаянный, эмигрантов среди них нет, вообще — все свои, бухло тут дешевое, а полиция лояльная, так что не странно, что Джон Леннон в этом заведении тоже был своим крутым парнем. Он сразу же заказал водку и заговорил с какими-то ханыгами, ханыги тут тоже, видимо, свои, они весело хлопали Джона Леннона по плечу, говорили всякие гадости в адрес правительства и парламента, вообще проявляли удивительную для ханыг политическую ангажированность. Джон Леннон заказал себе и мне еще по одной водке, выпил ее и, похоже, вообще забыл, зачем сюда пришел, ханыги тоже не знали, что ему от них надо, поэтому все заказали себе по новой водке и дружно выпили. Потом вдруг обратили внимание на меня, спросили, откуда я, я ответил, и это было встречено одобрительным гудением и заказыванием еще одной водки. Я выпил с ханыгами за их здоровье и зашептал Леннону, слушай, друг, пошли домой, у нас там индус некормленый, Леннон вышел из пике, сфокусировал свое никуда не годное зрение, отвел в сторону одного ханыгу и начал с ним о чем-то переговариваться. Через несколько минут он вернулся довольный и улыбающийся и громко заявил, что мы с ним должны валить. Со стороны ханыг заявление было воспринято с энтузиазмом, тут же появилась новая водка, был произнесен тост за социал-демократию, и мы вышли в сумерки под прощальные возгласы расчувствовавшихся ханыг. По дороге Джон Леннон пел, выкрикивал политические лозунги, задирался с таксистами и знакомился со всеми русскими проститутками, попадающимися нам на пути. Индус сожрал таблетки, которые мы ему принесли, и опять уснул. Я подумал, что вот кому хорошо живется на этом свете, так это индусам, Джон Леннон был пьян, я в принципе тоже, он ходил по своей разбитой квартире и пел, к нам уже прибегала старенькая соседка снизу, похоже, она Леннона ненавидела, потому что прибежала, когда он еще только начал петь, видимо уже зная, чем это для нее закончится, Леннон впустил ее в квартиру, она вбежала на кухню, начала было кричать, но увидела темно-коричневого с синим отливом индуса и робко вышла. Джон Леннон еще какое-то время пел, потом зашел в ванную и замолчал. До утра его не было слышно. Я нашел свой диванчик и быстро заснул. В ту ночь мне ничего не снилось. Утром индус проснулся первым и энергично начал искать какой-нибудь еды, чтобы подкрепиться, нашел кетчуп, я в это время тоже проснулся, смотрю, посредине кухни стоит индус и крутит в руках кетчуп, что, спрашиваю, любишь кетчуп? люблю, говорит индус, а есть еще что-нибудь? нет, нету, вчера все кончилось, индус поставил кетчуп на место и взялся за пиво, а я пошел в ванную. Ванная была закрыта изнутри. Я постучал. За дверью что-то зашевелилось, и вскоре дверь открыл Джон Леннон, который, похоже, тут спал, привет, говорю я ему, там индус проснулся, хочет есть, и я бы тоже не отказался от завтрака, добавляю; выглядел Джон Леннон ужасно, похоже, он тут вчера упал. С другой стороны, мы все выглядели не лучшим образом. Мы решаем найти ближайший фастфуд, а нашего шоколадного друга опять оставляем на хозяйстве, пообещав принести ему что-нибудь вкусненькое. Фастфуд находится в двух кварталах от дома Леннона, турки уже работают, в маленьком кафе сидит несколько печальных эмигрантов, играет турецкий этнопоп, и вообще все чудесно, даже утренний мокрый снег, падающий на ступени. Мы заказываем себе какую-то еду, начинаем все это вяло грызть, выпиваем еще по пиву, и тут Леннон прикапывается к старому турку, который сидит за соседним столиком. Сначала он просто начинает говорить про курдов, потом в его голосе появляются нотки обвинения, он быстро пьянеет и не замечает той границы, которую ему не следовало бы переступать. Турок долго делает вид, что не понимает по-немецки, потом, когда мой приятель утрачивает остатки осторожности и совести, не выдерживает и выбрасывает его на улицу. Я бегу его поднимать. Знаешь, в жизни часто происходят сцены настолько нежизненные, что даже не знаешь, как их воспринимать, то есть не то чтобы такие вещи не могли бы в жизни случиться, могли, конечно, просто выглядят они настолько по-идиотски, что и говорить про них не хочется. Вот мокрым мартовским утром на заснеженной мостовой перед фастфудом лежит чувак, внешне очень похожий на покойного, царство ему небесное, Джона Леннона, а рядом с ним валяются его круглые очки, они теперь выглядят точно так, как на плакате памяти настоящего Джона Леннона — треснутое стекло и капельки крови, только кровь эта была из носа моего приятеля, как будто бы сумасшедший Марк Дэвид Чэпмен в далеком 1980 году не застрелил горемычного Джона Винстона, а набил ему морду на глазах косоглазой художницы-концептуалистки Йоко Оно. Тут вместо косоглазой Йоко Оно был я, так что я и поднял своего приятеля да и потащил его домой. В этой битве мы потерпели поражение, и сказать туркам нам было больше нечего. На третьи сутки, то есть в понедельник утром, согласно законам биологии, индус начал вонять. Все воскресенье он то приходил в сознание, то, выпив очередное пиво, снова впадал в беззаботный сон, пиво уплывало вместе с уикэндом, Джон Леннон сидел на кухне с набитой мордой, я целый день пытался выйти наружу и поехать домой, но ни сил, ни отваги мне не хватало. С индусом надо было что-то делать. Сегодня понедельник, говорит Джон Леннон, может, отвезем его в университет? как же мы его отвезем? спрашиваю я, он же воняет, но тут его оставлять тоже нельзя, настаивает Леннон, у меня соседи, и мы берем нашего маленького шоколадного приятеля под руки и с отвращением тащим в метро, привозим под стены университета, кладем на его любимую лавку и быстро убегаем, чтобы никто ничего не заподозрил. — Ну что — куда ты теперь? — спрашиваю. — Не знаю, — отвечает Леннон, — пойду чего-нибудь куплю поесть. Ты спешишь? Пошли со мной. И я опять плетусь за ним, мы заходим в какой-то супермаркет, потом в другой, Джон Леннон на самом деле ничего не покупает, но когда я собираюсь ехать домой, он обижается и просит зайти с ним в следующий магазин, видно, что он просто не хотел оставаться один, плохо ему, наверное, было, представляешь, вот передвигается он так по жизни, сам не зная для чего, а тут такой случай передвигаться с кем-то еще, я его в принципе понимал, после этого он затаскивает меня в большой музыкальный магазин и находит там записи Бади Рича, смотри, говорит «Биг Мак», тут есть «Биг Мак», мы должны это взять, у меня, говорю, денег почти нет, ничего, говорит Джон Леннон, мы его украдем, и он незаметно срывает с диска пластиковую обертку вместе с электронным кодом и засовывает диск себе в карман. Ты что, идиот, говорю я ему, тут везде камеры, ничего, не бойся, смеется он, что значит не бойся, говорю я, это тебе ничего не будет — дадут еще раз по голове, так тебе это даже не навредит, а меня просто выбросят из вашей страны и больше никогда не впустят! Ты конформист, обижается он, пошел на хуй, отвечаю я ему и быстро иду на выход. Подожди, кричит он мне в спину, бежит за мной к кассе, но тут его диск начинает пищать, видно, там был еще один код, который он не заметил, он останавливается и начинает удивленно оглядываться вокруг, мол, что за ерунда, что это во мне звенит, к нему движется охранник, но я уже выбегаю наружу и двигаюсь к подземке, мудак, просто мудак, какими кретинами наполняет Господь старые-добрые европейские города, с кем приходится общаться и пересекаться, вообще, что у нас общего с этим Джоном Винстоном Ленноном, кроме «Биг Мака» конечно, оʼкей, «Биг Мак» правда объединяет много чего в этой странной жизни, кто из нас, в конце концов, может сказать, что ни разу не облажался, судьба хитро и опытно расставляет свои ловушки, попробуй не попадись в них, если сможешь, толчешься себе, толчешься изо дня в день, и единственное, что можешь, это восторгаться удивительным замыслом небес, всеми их вывертами и деяниями, всеми их, в конце концов, творениями, такими как Джон Винстон Леннон, неплохой, в конце концов, парень, если бы еще он не находил на свою задницу столько неприятностей, ну, но это уж карма, это уж карма…
 И я сажусь в метро и еду домой, после четырехдневного общения с друзьями мне хочется спать и есть, особенно хочется спать, поэтому я засыпаю прямо в вагоне и просыпаюсь только на Дунае, давно проехав свою остановку. Домой возвращаться не хочется, поэтому я выхожу на улицу и забредаю в огромных размеров, в несколько кварталов, торговый центр, нахожу там тоже огромный, на двадцать залов, кинотеатр, выскребаю остатки денег и покупаю билет на какую-то детскую анимацию. Побродив по коридорам, нахожу свой девятнадцатый зал, в котором сидит одна-единственная пенсионерка, сажусь в первый ряд и сразу же засыпаю.
 Иногда мне кажется, что я трачу бо́льшую часть своего времени на ненужное мне общение с левыми и неинтересными мне людьми. Вещи не всегда кажутся необходимыми, а поступки и действия оправданными, часто думаешь: зачем все это, видишь, мне не всегда хватает терпения, чтобы свести вместе все, что со мной происходит, тогда я просто жду, когда все соберется само собой, как правило, так и происходит, жизнь на самом деле очень простая вещь, ты просто плывешь по этой реке, не пытаясь кого-то потопить, плывешь себе, вглядываясь в прозрачные воды, и иногда, если смотреть внимательней, действительно может показаться, что ты видишь, что́ там, на самом дне, хотя на самом деле там ничего нет.
 Меня разбудила пенсионерка, которая вместе со мной смотрела фильм, юноша, говорит, вставайте, фильм закончился, и направляется к выходу, спасибо, говорю я ей вслед и думаю, что делать дальше, оглядываюсь в пустом зале и вижу сбоку рядом с экраном еще один, видимо запасной, выход, и поскольку за мной все равно никто не следит, выхожу через него. За дверью оказывается лестница, наверное, это такой пожарный выход, тут совсем пусто и не совсем чисто, я думаю вернуться назад в зал, но потом решаю спуститься по этой лестнице, все равно, даже если кто-то тут меня встретит, скажу, что заблудился, решаю себе и иду вниз. Этажом ниже возле металлической двери стоит стул, на нем лежит порнографический глянцевый журнал и большой мобильный телефон в кожаном футляре, наверное, тут сидит охранник, и вот сейчас он куда-то отошел, может, отлить, сейчас вернется, застанет меня тут и надает по башке, как какому-нибудь Джону Леннону, думаю я и, вспомнив про Леннона, быстро подхожу к стулу, хватаю телефон, сбегаю по лестнице вниз, нахожу широкую дверь, толкаю ее и оказываюсь на улице. Через пять минут, когда я уже сидел на лавке рядом с торговым центром, зазвонил телефон. — Кто вы? — спросили меня. — А вы? — Я владелец телефона. — Очень приятно, — говорю. — А что вам нужно? — Верните мне мой телефон! — Вы знаете, — говорю, — я боюсь, что вы меня сдадите полиции. Попробуйте купить себе новый. А этот я выброшу. — Куда выбросите? — Ну, не знаю. В урну, должно быть. — Мой телефон — в урну? Вот говно! — Похоже, владелец телефона обиделся. Я выключил телефон, подошел к ближайшей мусорной корзине и бросил трубку туда. Потом вернулся в торговый центр, минут пятнадцать потоптался возле витрин и пошел в метро. Прохожу еще раз мимо урны, слышу — телефон продолжает звенеть. Так странно, представляешь — утро, солнце из-за туч вышло, вокруг какие-то люди снуют, никто на этот долбаный телефон и внимания не обращает, я сначала даже забыл, что это я его туда бросил, иду себе по улице, и вдруг из урны начинает телефон звонить. Я даже сначала подумал — неужели никто не поднимет трубку, представляешь?
 

 

 

БАЛАНЕСКУ-КВАРТЕТ
 © Перевод А. Бражкина
 

 

 

 …поэтому я блюю в умывальник. Вокруг пляшут солнечные пятна, и утро проникает в каждую щель международного экспресса, маршрут Будапешт — Париж, в который я сел час назад и из которого намерен выползти через час, если, конечно, не помру прямо тут, в сортире, не захлебнусь блевотой, если меня не затянет в эту жуткую металлическую воронку унитаза, накачивающую воздух и всасывающую все живое в радиусе двух метров, в эту блестящую никелевую дыру, из которой слышны голоса ада и которой я теперь стремаюсь настолько, что даже и блевать туда не могу, вот завис на умывальнике, пытаюсь что-нибудь сделать со своим сознанием, со своим подорванным здоровьем и потерянной координацией в утреннем пространстве, потом подымаю голову, вижу прямо перед собой в зеркале собственное изображение, и меня опять выворачивает. Хорошо, что у меня все нормально с нервами, представляю, что со мной сталось бы, будь я каким-нибудь неуравновешенным уебком, со склонностью к истерикам и паранойе, меня бы тут просто разнесло на куски от перенапряжения и отчаянья, а так все хорошо, и я без претензий принимаю жестокие обстоятельства своего существования, потому что умею относиться к себе довольно отстраненно, и это помогает мне пережить непростые минуты жизни, главное — не смотреть на себя в зеркало, не замечать этой никелевой воронки и не вспоминать про алкоголь, думаю я и быстро склоняюсь над умывальником. Еще час пересидеть тут, никуда не выходить, ни с кем не разговаривать, никаких «доброе утро», «что это за станция» и тому подобных провокационных вопросов, и так все чудесно, пассажиры, если я их не разбудил, спят себе на своих забронированных местах до Зальцбурга, Мюнхена и до самого Парижа, им и дела нет, что это за беспокойный гражданин закрылся полчаса назад в сортире и упрямо не хочет возвращаться на собственное место. Все хорошо, друзья, все хорошо, давайте спите в своих отсеках для некурящих, спите и смотрите мирные сны про бесхолестериновую свинину и пасхальные скидки на спаржу, уж кто-кто, а я вам мешать не буду — еще час, дотянуть до Линца, сползти на холодный, еще не совсем прогретый солнцем утренний перрон, найти оргкомитет, взять бабки, поселиться в отель, залезть в обуви в двухместную стерилизованную постель и благополучно умереть, по крайней мере до шести вечера. Многие вещи в этой жизни учишься принимать если не героически, то, во всяком случае, с пониманием и без истерик. Если уж ты с вечера начинаешь пить, наполняешь свой болезненный организм разным говном, мешаешь его в желудке, то будь готов к тому, что утром твой организм скажет тебе все, что про тебя думает, с другой стороны, я не верю, что кто бы то ни было, заливаясь с вечера под завязку, верит, что сможет проснуться в чудесном настроении, с хорошим аппетитом и в рабочем состоянии, все это такие имитации больших страстей и потрясений, обществу просто не хватает духа трагедии, вот народ и бухает, причем в таких количествах, что иногда я задумываюсь — это только среди моих друзей столько алкоголиков или алкоголиков много вообще…
 Мой старший друг и коллега Берни, известный литературный деятель, куратор нескольких литературных площадок Вены, бывший хипарь и активист, а теперь спокойный, почти лысый чувак, с которым мы вместе работаем над переводами, выходит из вагона метро и смотрит, в какую сторону ему подыматься. К нему с невидящим взглядом подходит уже хорошо накачанный разными стимулирующими штуками скинхед, печально скребет ногтями свой бритый череп и гнусавым голосом просит дать ему бабок, чтобы купить что-нибудь поесть. Берни, как ярый борец с ненавистным фашистским режимом, от которого ему неоднократно доставалось, роется в карманах, но ничего не находит и говорит скину, что, мол, прости, у меня нет мелких денег, в другой раз приходи, скинхед понимает это дословно, голова у него уже не работает, он поворачивается, делает заход по перрону, спрашивая еще у нескольких граждан Австрийской республики, не могут ли они чем-нибудь помочь ему, они не могут, и скин благополучно возвращается к Берни, который за этой время не успел даже прикурить сигарету, простите, говорит ему скин тем же гнусавым голосом, помогите хоть парой монет, Берни начинает охуевать от этого молодого человека, но доброе сердце в нем опять берет верх, и он хлопает чувака по кожанке, эй, говорит, парень, ну ты и набрался, я б тебе дал, но у меня нет мелочи, вот — хочешь сигарету? скин забирает поживу и двигает дальше по перрону, доходит до противоположного края и, развернувшись, опять хищно планирует на несчастного Берни, который все еще не успел сойти с места, скин в третий раз начинает тереться вокруг него и канючить мелочь; Берни, которому уже пару минут не дают нормально покурить, наконец не выдерживает, все его врожденное и годами лелеемое человеколюбие рушится и распадается на глазах, знаешь что? говорит он скину, может, ты и неплохой парень, но иди в жопу — у меня нет мелочи! нет ее у меня, понимаешь?! нет! Берни заводится, выбрасывает прикуренную сигарету, бьет ногой по пластиковому креслу у стены и, громко ругаясь, выскакивает наверх, где я жду его уже десять минут.
 Сойдя вечером трудного субботнего дня с палубы на берег, проникнувшись идеей, скажем, набраться и не пропускать ни одного более-менее достойного заведения, ты вдруг понимаешь, что возможностей не так уж и много — или завалиться в какой-нибудь паб и слушать ирландское народное караоке, или завалиться в какой-нибудь бар, где бывают русские, и слушать — прости господи — эмигрантский шансон, или, того хуже, коматозную калинку-малинку, или, наконец, найти что-нибудь местное и просто обрыгаться от самого духа старой доброй Дунайской империи, который все никак не выветрится из ее кофеен и табачных лавочек. Одним словом, надо хорошенько подумать, прежде чем на что-то решиться в этом городе, где уже которое десятилетие окончательную победу празднуют японские брокеры и персидские эмигранты, радости тут мало, и она тщательно дозируется каким-то апостолом, ответственным за культмассовый сектор в объединенной Европе. Я потом неоднократно пытался припомнить — чем именно мы занимались в то время, где были, с кем виделись и что нас увлекало в те несколько месяцев активного общения. Припоминалось мне с трудом, все впечатления сводились к нескольким сортам местного пива, двум-трем круглосуточным лавкам со спиртным, физиям пары чуваков, продававших нам гашиш, короче, не так уж и много, Берни, насколько я понимаю, живет так последние лет тридцать, но ему это, наверное, не нравится, иначе бы он таких глупостей не делал, люди, довольные собственной жизнью, вряд ли так выебываются, они не бьют, напившись, витрины на улицах, не собачатся с полицейскими после вечеров поэзии, не спят на лавках в парке, засидевшись в кафе с какими-нибудь придурочными книготорговцами, а именно это и характеризует поведение моего старшего друга и коллеги, именно так он и оттягивается обычно, начиная свои удивительные загулы, как правило, в пятницу-субботу и заканчивая когда бог пошлет. На улице конец мая, чудесная погода, дождя нет, и в студенческом городке, где живут мои хорошие знакомые, студенты-богословы, происходит огромная тусня, такое прямо-таки гигантское ежегодное сборище, которое начинается ночью с субботы на воскресенье, ну и уже не заканчивается, кажется, никогда, то есть обычно заканчивается, но во всяком случае несколько дней после этого в здешнем воздухе стоит густой сивушный дух, дух блевоты и легалайза, который несознательная местная молодежь ошибочно принимает за дух сопротивления. Организаторы вечеринки, представители студенческих профсоюзов и нескольких молодежных леворадикальных партий, целый день накануне свозят бочки с пивом, монтируют военно-полевые экологические сортиры, развешивают на деревьях разноцветные флажки и гирлянды, уже часов до десяти-одиннадцати вечера бочки опустошаются, сортиры забиваются окурками и протекают, флажки изувеченно свисают с веток, как китайская лапша, конечно, мы с Берни попадаем сюда именно в такое время, это уже после калинки-малинки и ирландских партизанских песен, у него тут хорошие знакомые, у меня тут хорошие знакомые, одним словом, нам тут рады, и можно даже сказать, что в этой стране это чуть ли не единственное место, где нам рады, так что вперед, вперед и не останавливаться, нас и так лишили самого необходимого, что нам оставили? — какие-то гражданские права, кучу выродков, которые хотят нас использовать, массу ублюдков в прессе и на телевидении, продажные выборы, вонючие политические движения, если ты не интересуешься шоу-бизнесом и макроэкономикой, тебя просто считают симулянтом и дезертиром, представляющим прямую и непосредственную угрозу для общества, так что самый лучший и безопасный способ решить все твои проблемы — это заткнуть тебя в какую-нибудь контору, дать тебе в кредит какой-нибудь на фиг тебе не нужный дом с большой клумбой, за который ты будешь полжизни возвращать бабки с процентами, чтобы в голову не лезла всякая хуйня, богословы хорошо понимают такие штуки, может, потому так горько и заливаются демпинговым пивом и местного разлива текилой, понимают, что на самом деле выбирать им почти не из чего — либо оставаться всю свою взрослую жизнь богословом, либо пойти скользкой дорогой таких вот чуваков, как Берни, и до конца дней своих таскаться от супермаркета к супермаркету в поисках дешевого бухла. Если я не завязну в эту плотную и липкую богословскую массу, которая кучкуется вокруг уцелевших бочек с пивом, и если меня не втопчут в говно и траву грязные богословские кроссовки, я выберусь-таки на сушу и посмотрю на все это со стороны, смогу успокоиться и что-нибудь выпить, а там и Берни найдется — так я говорил себе в ту ночь, выползая на маленький холмик в стороне от богословской вакханалии, в конце концов и вправду достигаю холмика и нахожу там приятеля Яниса, знакомого литовца, который сейчас пишет работу про мистиков и собирается защищаться, и Янис ведет меня за собой к соседнему корпусу в студенческий клуб, где готовится к выступлению местная группа «Серп и молот», такие австрийские панки, которые обсмотрелись в детстве голливудских блокбастеров про КГБ и Горбачева и в какой-то момент поехали на этой теме, поэтому все их, так сказать, творчество посвящено памяти бывшей империи зла, для них это типа романтика, как в совке существуют, скажем, ковбойские кантри-группы, так и они поют русский рок с венским акцентом, носят какие-то собственноручно сшитые бобровые шапки и приобретенные в военных магазинах кирзовые сапоги, романтика, мать его за ногу, забыли чуваки маршала Жукова, он бы им показал русский рок и прощание славянки, подготовка к выступлению состоит в щедрой раздаче водяры на входе всем желающим, желающих становится все больше, мы попали очень вовремя, музыканты наконец выбираются на сцену, неохотно берут в руки свои инструменты, их вокалист (ха-ха, вокалист) включает микрофон и сделав злобную мину, говорит: «Горбачев! Смирнофф! Хуй!», на этом его словарный запас благополучно исчерпывается, и начинается музыка. Водки больше не наливают.
 …могло быть потом. Потом могли быть два часа омерзительнейших звуков, вконец обезображенных электроаппаратурой, всякими там динамиками и примочками, как это бывает, потом могли начаться настоящие отношения, когда бесплатные напитки заканчиваются, а остановиться уже никто не может, и главное — не хочет, вот в этом месте в этот момент коварный змей-искуситель и вползает под барную стойку за прилавок между пузатых темных бутылок со скотчем и водярой и оттуда хитро подмигивает всем присутствующим, будто нашептывает — давайте, чуваки, оттянитесь, хули там, богословы, не останавливайтесь, ни в коем случае не останавливайтесь, иначе это для вас очень плохо кончится, слышите, как лажают эти придурки в кирзовых сапогах? Эти ебаные австрийские панки, которые считают, что схватили своего долбаного господа бога за бороду, слышите, как хрипят их колонки? Если вы сейчас остановитесь, это хрипение будет продолжаться вечно, оно останется в ваших головах, и из вас уже не выйдет никаких богословов, из вас даже экономистов не выйдет, будете ползать как слизни от супермаркета к супермаркету, покупая теплое пиво в банках, — шепчет своим коварным голосом этот чертов демон, и все его слушают и набираются, и все это продолжается до тех пор, пока этот самый вокалист (ха-ха) не выдерживает, цепляется за какие-то провода и летит прямо в зал под ноги богословам и макроэкономистам, и это воспринимается как призыв к братанию на этом немецком фронте нашего бытового алкоголизма, я подхожу к музыкантам, и мы быстро знакомимся и говорим про погоду, шоу-бизнес и студенческую солидарность, и я обещаю сделать им концерт у себя на родине, говорю, что им там будет интересно, там по улицам до сих пор ходят настоящие живые гэбэшники, их даже можно потрогать, если вдруг возникнет такое желание, кое-кто — уверяю я их — этим постоянно и занимается, музыканты рвут на себе бутафорские армяки, хорошие парни, мы обмениваемся адресами, визитками и номерами кредиток и, толкаясь, выходим из клуба, таща на себе их аппаратуру. Гитарист, имени которого я запомнить не могу, там слишком много шипящих, ведет меня за собой, сейчас, говорит, мы пойдем домой к моему брату, у него сегодня праздник, и мы должны его поздравить, и ты пойдешь с нами — у нас есть одно свободное место, и это звучит так, будто он предлагает мне последнюю — случайно не занятую — вакансию на отпущение грехов у папы римского, так что отказываться просто бессмысленно, и мы все пробираемся сквозь многотысячную толпу веселого народа, неся на плечах колонки, гитары и вокалиста, такой натруженный марш-бросок в толпе богословов и макроэкономистов, где-то сбоку начинается ряд подтопленных экологических сортиров, из крайнего слышны блевотные звуки, кого-то рвет, и только по едва уловимым и едва различимым вибрациям я узнаю голос Берни — своего друга и учителя, для которого эта тридцатилетняя война все никак не закончится…
 В чем преимущество вот таких спонтанных импровизированных знакомств по сравнению с продолжительными добропорядочными отношениями между друзьями? Преимущество состоит в их искренности, откровенности и ненавязчивости. Ты можешь прогонять своему новому знакомому что угодно — про свое детство, про друзей-паралитиков, про соседей-упырей, он тебе отвечает той же монетой, вы будете обещать друг другу золотые горы дальнейшего общения, вечной дружбы и взаимовыгодного творческого сотрудничества, начнете ставить друг другу алкоголь и делиться последней хапкой доброго приальпийского драпа, ходить по незнакомым адресам, закорешаетесь с какими-то отморозками, которые кому-то из вас приходятся, как окажется потом, старыми знакомыми, а то и родственниками, будете петь хором любимые с детства немецко-фашистские походные песни, кричать с балкона разные гадости, будете цепляться к трансвеститам возле стоянки такси и набьете в конце концов одному из них морду, найдете в третьем часу ночи дешевый бар и попробуете купить у бармена кокаин, а когда вас оттуда выкинут, вы даже не поймете — за что, переезжая в переполненном неизвестным народом «фольксвагене» с одной вечеринки на другую, вы благополучно заблудитесь в районе, который на самом деле вам хорошо знаком, и будете печально кружить вокруг одного и того же квартала, удивляясь и возмущаясь, насколько однообразна в этом городе архитектура и насколько похожи дома, ну ничего невозможно найти, и уже где-то в четвертом часу кого-то из вас перемкнет, что пора бы уже и остановиться, и вы найдете автомат с колой, возьмете несколько бутылок этой холодной жидкости и начнете жадно ее глотать, припоминая под теплым звездным небом свои имена. Преимущество заключается в том, что потом не придется оправдывать друг перед другом собственные приступы агрессии или шизофрении, не нужно будет объяснять своей склонности к транквилизаторам и повторять вчерашние обещания, которых к тому же никто из вас и не помнит. Чем дальше, тем все чаще я думаю, что такими и должны быть идеальные отношения и что, расходясь поутру с полными счастья головами по своим домам, лучше всего просто пристреливать своих новых друзей, ведь самая большая ценность человеческого общения заключается именно в спонтанности и неповторимости экзистенции.
 В пять утра что-то напомнило мне о моих обязательствах перед обществом и совестью, собственно, больше перед совестью, но и перед обществом тоже. Начиналось воскресенье, и именно в это воскресенье до обеда мне надо было добраться до Линца, где именно сегодня открывался большой музыкальный фестиваль и где, кроме всего прочего, должны были быть поэтические чтения, на которые, кроме всех прочих, был приглашен и я. Странно, как это я вспомнил, но я вспомнил, и попросил своих новых друзей завезти меня домой, поскольку до поезда осталось часа два, а мне еще нужно было собраться, друзья мои долго не верили, что мне действительно нужно куда-то ехать, потом, поняв, что вообще-то речь идет о большом музыкальном фестивале, решили ехать туда вместе со мной, но мне каким-то образом удалось их убедить не делать этого, и они согласились просто отвезти меня домой, помочь собраться, а потом забросить на вокзал и посадить в поезд. Я долго стоял посредине своей комнаты и никак не мог решить, что именно нужно захватить с собой. Что берут обычно с собой на большой музыкальный фестиваль? — Слушай, — говорит мой новый друг-гитарист, — а что ты там будешь делать? — Не знаю, — говорю, — наверное, стихи читать. — Возьми с собой зубную щетку, — советует он. — И бритву. Но лучше не электрическую. У тебя есть неэлектрическая бритва? — Есть, — говорю. — Вот и возьми ее. И возьми что-нибудь поесть в дорогу. Возьми консервы. У тебя есть консервы? — А что — в Линце проблемы с консервами? — Сегодня воскресенье. Сегодня у всех проблемы с консервами, потому что магазины не работают. Ты же не пойдешь жрать в какой-нибудь буржуйский ресторан? — Нет, — колеблюсь я, — наверное, не пойду. Мне вообще есть не хочется. — Вот и возьми с собой консервы. Но нож не бери. А то будешь потом объяснять полиции, зачем тебе нож на музыкальном фестивале. — Ну хорошо, — говорю я, — а как же я эти консервы открою? — Попросишь в отеле. Тебя же поселят в отель? — Наверное, поселят. — Вот там и найдешь нож. Давай собирайся, времени мало — нам еще надо выпить. Я беру свою куртку, сую в карман зубную щетку, смотрю на бритву и колеблюсь, потом вспоминаю про полицию и решаю ее не брать, открываю на кухне холодильник и выгребаю оттуда все консервы, которые там есть, нахожу консервированных крабов, еще какие-то дары моря, распихиваю все это по карманам, и мы идем на вокзал. В общем, все эти истории из жизни, которые я могу вспомнить и пересказать, сводятся у меня к нескольким таким архетипическим вариантам, где обязательно кто-нибудь припирается на вокзал. Сначала я думал, что это как-то связано непосредственно с моими перемещениями с места на место, но потом понял, что, по существу, дело тут скорее в поиске некоего универсального коммуникативного центра, каким, несомненно, является любой вокзал, в потребности в каком-то человечном по своей природе месте, попадая куда граждане расслабляются и у них исчезает их социальная активность и агрессия, чем-то таким вокзал и является, он берет на себя функции какого-то такого чистилища, ведь где еще, как не на вокзале, можно, скажем, на выходные затариться алкоголем? Больше нигде. Разве что на автозаправке…
 И уже в восьмом часу утра мы находим наш экспресс, Будапешт-Париж, и я помню, что главное — это не проскочить и вовремя с этого поезда слезть, хоть я на самом деле в него еще и не садился. Мы идем по перрону, выискиваем мой второй класс, находим что-то соответствующее, друзья начинают со мной прощаться, и состояние у них такое, что даже контролер, хоть это не его собачье дело, не выдерживает и спрашивает меня — вы что, действительно едете? Ну еще бы, говорю я ему, ищу в подтверждение свой билет, достаю из карманов консервированных крабов, даю на минуту контролеру их подержать, достаю билет, зажимаю его в зубах и, забрав крабов, захожу, если это можно так назвать, в свой второй класс, нахожу там свободное место и сразу же засыпаю. Ровно через полчаса я проснусь и окажусь с глазу на глаз с кошмарным похмельно-депрессивным синдромом, но пока что мне хорошо и уютно, и консервированные крабы в металлических банках мягко всплескивают хвостами и взбалтывают клешнями теплый маслянистый соус…
 В Линце я должен был выступить на открытии фестиваля и на следующий день благополучно вернуться домой. Я вывалился на перрон и пошел искать коммуникации. Вокзал был пуст, все магазинчики и лавочки закрыты, это не входило в мои планы, меня сушило и плющило, и с этим надо было что-то делать. Ну хорошо, надо найти оргкомитет и попросить у них какой-нибудь минералки или каких-нибудь таблеток от головной боли, сказать им, что у меня морская болезнь, что меня укачало в парижском экспрессе, понимаете, я себя в дороге неуверенно чувствую, голова трещит, почки тоже почему-то ноют, ужасная, знаете, дорога, ужасный экспресс, ну, вы понимаете, просто рефрижератор какой-то, представляете, они это называют парижским экспрессом, в этих поездах всегда на всем экономят, никакого сервиса, но ничего, до выступления я отойду, все будет хорошо, вот пару часов отлежусь в теплой ванне, у вас тут есть теплая ванна? приму какие-нибудь таблетки от аллергии, кстати, где тут можно взять пива? что? нет, это на вечер, я понимаю — у вас тут большой музыкальный фестиваль, кстати, нож у вас есть? я тут в баре, в этом самом экспрессе, прикупил несколько банок консервированных крабов, люблю, знаете ли, на завтрак сожрать банку-другую этих дохлых морских тварей, ну так что — есть нож? Или хотя бы бритва. Но не электрическая.
 …долго искал оргкомитет. Во-первых, ноги меня не слушались и шлось мне очень тяжело. Во-вторых, воспользоваться услугами, скажем, трамвая, я не мог, потому что словосочетание «общественный транспорт» вызывало у меня спазмы. В-третьих, я не знал, куда мне надо ехать, поэтому просто пошел в направлении центра. Линц городок небольшой, так что от вокзала до центра идти всего минут двадцать, ну, учитывая условия, которые они мне создали, — сорок пять, но я таки дошел, чем, видимо, немало удивил всех тех демонов, которые летели за мной от самой Вены, густо посыпая мою голову печалью и скорбью. Оргкомитет находился на центральной площади, в офисе сновали несколько юных женщин, за ними виднелся бар, маленькая встроенная кухня с микроволновой печкой, а в уголке стоял целый ящик минеральной воды. Я понял, что демоны отступили, но не знал, надолго ли. Мне быстро и без лишних вопросов выдали программку, кучу рекламных буклетов, ключ от моего номера в отеле «Ратуша» и бутылку минеральной воды. До вечера, говорят мне, не опаздывайте, должно быть много людей, интеллектуалов, работников муниципалитета, туристов, туристы специально приезжают ежегодно на открытие нашего фестиваля, надеемся, вам тоже понравится, отдыхайте, можете прогуляться по городу, но пожалуйста — не опаздывайте, повторяют они. Нож дать мне отказались.
 И вот я с огромными моральными трудностями и в полном изнеможении, допивая по дороге свою воду, нахожу отель и быстро в него поселяюсь. И начинается самое плохое, что могло начаться, — ванны в номере нет. Есть, правда, душ, но я даже представить себе сейчас не могу, что с ним делать. У меня целых пять часов, чтобы с готовностью встретить все муки и испытания из тех, что посылает нам обычно провидение, похоже, демоны уже умостились на крытом стеклом балконе и со злорадством наблюдают, как меня тут колбасит — в тихом городке, на пятом этаже центрального муниципального отеля, в первом часу дня, в куртке и кроссовках под теплым ватным одеялом. Выкручивая и надламывая тебя, вытаскивают из тебя все то хорошее, что в тебе было, если оно и вправду было, пронизывая тебя тысячами острых ледяных шурупов, ввинчивающихся в твое сознание, заставляя его вздыматься над крышами и деревьями и потом резко падать, больно ударяясь лопатками о паркет, жизнь все равно остается все время где-то рядом, так что все махинации с собственным сознанием, которые кажутся вблизи весомыми и существенными, на самом деле забываются очень быстро, и всегда вовремя, то есть именно тогда, когда их срок проходит. Надо просто продержаться какое-то время в плохом состоянии, а потом начнется светлая полоса, сегодня в шесть выступление, после этого на площади будет большой концерт, где выступит Баланеску-квартет во главе с самим стариком Баланеску, который тоже сюда приперся, вернее, это я сюда приперся, а старика Баланеску тут ждут, вон и на буклете его морду поместили, и в оргкомитете о нем упоминали, и ванна у него скорее всего есть, современный мир раздирают ужасные противоречия, эти буржуи бросают, как наживку, пару-тройку льгот и послаблений со своего стола вот таким чувакам, приезжающим на их прибабахнутые фестивали, бросают, будто оправдывая в чьих-то глазах весь этот беспредел, который называется гражданским обществом, и только не надо говорить про государственные субсидии и необлагание налогом, все это огромный идеологический болт, предложенный теневыми инженерами нашей цивилизации, и надо быть последним недоумком, чтобы действительно принимать все это на веру и пробовать играть по их правилам, меня на такие штуки не разведешь, думаю я, завернувшись в свое ватное одеяло, нет, чуваки, нет, наебывайте вашего Баланеску вместе с его квартетом, а я слишком ленивый, чтобы противостоять вам, вот я себе долежу до шести вечера, посещу ваше открытие, получу свою пайку культурной программы, и только вы меня тут и видели — продолжаю я возмущенно говорить, с чем и засыпаю.
 …без двадцати шесть в той же самой позе и с тем же самым настроением. Черт, все время какие-то проблемы, все время что-то не так, я никак не могу сосредоточиться на главном, то есть что я должен делать и где. На протяжении следующих пятнадцати минут я привожу себя в вертикальное положение, почистить зубы не удается, поэтому я оставляю все как есть, забрасываю под одеяло консервы и ровно без пяти шесть выхожу из комнаты. В оргкомитете мне все притворно радуются и искренне удивляются, что я вообще пришел и почти не опоздал, очень хорошо, говорят мне, сейчас вы выступаете, кроме вас будет несколько местных авторов и один старый поэт из Польши, вы знаете, что вы будете читать? — спрашивает меня девушка с зелеными волосами, знаю, говорю я и с опаской смотрю на эту зелень, что? — не успокаивается она, понимаете, говорю я ей, я буду читать стихи, а что тут должно быть? ну, говорит она, мы будем говорить про диалог между Востоком и Западом, про интеграцию, про синтез ментальностей, хорошо? хорошо, говорю я ей, хорошо, у вас пиво есть? потом-потом, щебечет она и выводит меня через заднюю дверь в зал, где уже сидит куча какого-то народа и несколько поэтов, собирающихся говорить про Восток и Запад, с краю сидит старый поляк, я посмотрел на него и все понял — мы могли ехать с ним в соседних вагонах, и в этот момент от чего он находился дальше всего, так это от синтеза ментальностей, а также от востока, не говоря уже о западе. Тут такой большой зал при муниципалитете, стулья вносятся и выносятся, так что при желании можно устроить все что угодно, например турнир по боулингу, стены крепкие, потолок где-то далеко вверху, хотя на высоте метров четырех справа налево над залом нависает узкий мостик — от одной стены до другой, — а так зал как зал, и вся эта тягомотина продолжается уже пару часов и все никак не закончится, да и чего бы она заканчивалась, народ спешит узнать о самом сокровенном, и я понимаю, что уже пережил самые кровавые на сегодняшний день минуты, дальше уже все пойдет по восходящей, и судьба продолжает одаривать всех нас высокими намеками, мол, друзья, если уж выжили, если вас не раздробило в жерновах этого викэнда, то и ведите себя надлежащим образом, придерживайтесь своих партитур, говорите о своем долбаном синтезе ментальностей; моя зеленоволосая знакомая отвечает за это непотребство, она говорит больше всех, и это ей нравится, я уже дважды выходил на кухню, нашел там в конце концов пиво, так что мне это тоже начинает нравиться, а напоследок, говорит чувиха, я хочу предоставить слово нашему гостю, который приехал с далекого востока,
ага, из Самарканда, бляха, раз мы уж тут говорим о диалоге между Востоком и Западом, было бы хорошо послушать что-нибудь и с Востока, ну конечно, старый поляк вам ни фига не сказал, как ни бились, вон — все сидит себе и вообще ни во что не втыкает, он забил на вашу ментальность, как вам видится перспектива этого диалога? туманно она мне видится, чмо свежекрашенное, нормально, говорю я в микрофон, нормально видится, спасибо, говорю, это очень интересный вопрос, и вот почему… но послушайте же, не может успокоиться она, вы же должны понимать, твою мать, что только полноценный диалог может способствовать решению этого вопроса, правильно, говорю я, и решению позитивному (в зале слышны аплодисменты, кто-то смеется), чувствуете ли вы, если говорить не о вас конкретно, а о той среде, в которой вы живете, что назрела действительно настоятельная потребность в подобном диалоге? подождите, возражаю я, заебала, давайте попробуем посмотреть на это с другой стороны (поляк натурально поворачивает голову вправо, но упирается глазами в зеленую шевелюру ведущей и печально отключается) — а вы, вы готовы к этому разговору? (заинтересованный ропот в зале) подождите, ведь мы же говорим о вашей готовности! знаете, говорю я ей, выдержав паузу, на самом деле все не так уж и сложно, просто мы должны определиться с приоритетами и теми векторами, от которых мы и будем отталкиваться, потому что вот вы, бэби (поляк оживляется), говорите о необходимости синтеза ментальностей, а какие, в задницу, ментальности, да-да, это я хорошо сказал — какие, в задницу, ментальности, когда речь на самом деле должна была бы идти о тех ужасных противоречиях, которые вас раздирают (либерально настроенная часть публики живо реагирует), что вы имеете в виду? — спрашивает она, бляха-муха, если бы я сам знал, вот я, скажем, познакомился вчера с вашими музыкантами, которые называют себя «Серп и молот», то есть это не два каких-то брата-музыканта — Серп и Молот, — их там вообще-то много, и они играют такую, знаете, музыку со славянским душком (поляк гаденько смеется), подождите! — кричит чувиха, но это же единичный случай! это не так важно — говорю я ей решительно, речь о другом, о чем я? вы думаете, это и есть серп и молот? говно это, дорогие друзья, говно! (человек шесть из задних рядов поднялись и демонстративно вышли. Но остальные со мной согласны. Поляк, что важно, тоже.) Благодарю, пытается вмешаться чувиха, один момент, перебиваю я ее, что же вы так бедного поляка мучаете? один момент, я еще хочу сказать про маршала Жукова (становится тихо. Поляк громко отрыгивает. Зал весело смеется, и на этой радостной ноте ведущая объявляет вечер законченным). Я удовлетворенно улыбаюсь и подымаю голову — вверху, с правой стороны мостика, переброшенного между нами, открываются двери, и оттуда выходит уборщица в синей униформе и с большой шваброй, закрывает за собой дверь и, тяжело ступая над пропастью, медленно переходит по мостику через весь зал, гулко топая во вдруг притихшем зале, все эти недоебанные интеллектуалы и интеллектуалки, работники муниципалитета, туристы и почетные граждане города Линц встревоженно и завороженно смотрят вверх, на мостик, по которому уверенно и как-то отстраненно проходит уборщица со страшной и нереальной шваброй — как архангел, вовремя спустившийся на открытие большого музыкального фестиваля, чтобы надрать задницы всем мудакам, не соответствующим высоким господним стандартам…
 — Спасибо, ваше выступление было превосходно. — Спасибо вам, что пригласили. — Знаете, для нас это так интересно. Мы же о вас ничего не знаем. — Мы тоже. — Я только не поняла про маршала Жукова. — Я хотел этим закончить. — Очень хорошо, очень хорошо. Распишитесь вот тут, пожалуйста. Я забираю свои честно отвоеванные у мирового капитала бабки и с чистой совестью иду на площадь слушать старика Баланеску. Но его еще нет, вместо этого на большой сцене посредине площади, заполненной посвященными в искусство обитателями Линца, выступает словенский хип-хоп-коллектив с каким-то странным названием, что-то типа «Пресли-Джексон», что они там себе в своей Словении думают, их на сцене человек пять, и они поют что-то антиглобалистское с элементами словенского ура-патриотизма, угрожающе выкрикивают всякие антикапиталистические лозунги — одним словом, пользуются тем, что их тут никто не понимает. Публике нравится, рядом со мной стоит группа парней и живо обсуждает словенских хип-хоперов, мол, ах эти славяне, ах бестии, а они, случаем, не геи? Нет, возражает кто-то со стороны, они же славяне, у славян гомосексуализм запрещен, у славян за гомосексуализм исключают из партии — все сочувственно кивают головами и соображают, о какой именно партии идет речь.
 …заканчивался их выступлением, как и было анонсировано в буклетах. Сам Баланеску напоминал старого полукриминального хозяина тира в каком-нибудь румынском или сербском парке культуры и отдыха, на его большой бритой голове была черная шляпа, под широким гангстерским пиджаком он прятал скрипку и производил впечатление стабильности и витальности, как и следует всякому порядочному хозяину тира. Баланеску-квартет играл ворлд-мьюзик с элементами какого-то космополитического фолка, делали они это громко и вдохновенно, соответственно им и аплодировали, я обошел сцену и решил познакомиться со стариком, но тут меня позвали. Я оглянулся. Рядом стоял польский поэт и осторожно просил меня подойти, тихо, тихо, дружище, смотри, не обрати внимание этих выродков, глянь, как они с нами, им только дай волю, пошли, говорит он мне, тут искусства нет, тут печаль и покорность, погибшая цивилизация, парень, продолжает он уже в баре, разбитые иллюзии, суровый жизненный опыт, он будто бы пересказывал мне какие-то конспекты, мне, говорит, много чего есть тебе рассказать, за знакомство, говорит, за знакомство — поддерживаю я тост, во-первых — он запивает спрайтом — мне понравилось твое выступление, спасибо — я тоже запиваю спрайтом — вы все поняли? Парень — чувак снисходительно, но вместе с тем благосклонно улыбается — я валил этих сук еще в сорок пятом, понимаешь? вы знали Милоша? — спрашиваю я на всякий случай, знал — говорит он, выпив, что — спрашиваю — лично? лично — нет, но знаешь — он заказывает по третьей — есть три великих поэта: во-первых — Уолт Уитмен… а дальше? — спрашиваю я, что? — подымает он голову, еще кто? — спрашиваю, Уолт Уитмен, а еще кто? Уолт Уитмен, Уолт Уитмен — говорит он, запивая спрайтом свою третью, я был однажды в вашей стране — он, кажется, сменил тему, в сорок третьем? — переспрашиваю я, он не обращает на меня внимания — познакомился тогда со многими вашими поэтами, фантастические люди, веришь? не знаю, что они там пишут, но представляешь, они меня поили чистым спиртом, фантастика, ты знаешь — спрашивает он, — что от спирта много людей умирает? люди умирают от технического спирта, возражаю я, а от простого? а от простого живут — говорю я, — да и технический спирт… знаете, я думаю, что люди, пьющие технический спирт, умирают от самого названия: «технический спирт» — есть в этом что-то фатальное…
 …хуже всего то, что вы сделали с кино и телевидением. Как бы вы ни маскировались и ни грузили население, все равно потом скажут — вот они, эти продюсеры и телемагнаты, которые превратили нашу не такую уж и плохую цивилизацию в кучу идеологического говна и масскультурной бутафории. Вы можете сколько угодно запускать свою контрпропаганду, которая, понятно, придумана тоже вами, говорить в так называемой прогрессивной прессе и на независимых эфэмках о тотальном тиви-контроле, о зомбировании, выработке информационных рефлексов и тому подобной поебени, очевидно, что в дальнейшем большинство дезориентированного общества будет вестись на ваши лажовые раскладки и, исходя из них, делиться на хороших и плохих, правильных и неправильных, одним словом, принимать участие в придуманных вами состязаниях на выживание. Но дело в том — и вы сами это хорошо знаете, — что можно просто отказаться от участия, отказаться, и все — выключить свой ящик, послать на хуй почтальона и не отвечать на повестки, правда, мало кто такой возможностью пользуется, это уже, безусловно, ваша заслуга, итоги вашей посевной, вон вы сколько всего насочиняли, вся эта ваша военная терминология, придуманные вами термины и понятия — «конформизм», «нонконформизм», «альтернатива», «субкультура» — вы льете это говно из своих брандспойтов, и что хуже всего — куча народу ведется, героические подростки пытаются оказывать сопротивление, ведут борьбу, организуют подполье, даже не замечая, что джунгли, из которых они стараются вырваться, сделаны из качественной бутафорской резины, обработанной противопожарным раствором. Хорошо, я действительно могу много чего предъявить этой цивилизации, причем совсем не со зла, просто так — для обмена информацией, так сказать, но дело не во мне, я далек от того, чем вы занимаетесь, я даже программу телепередач никогда не читаю, гордиться тут, может, и нечем, но все же. Просто мне не нравится тот пафос, с которым вы все это делаете, для чего вся эта помпезность, когда вы начинаете говорить, скажем, о потерянных поколениях или революции в искусстве. Какие потерянные поколения? Мне не хватает в ваших действиях цинизма, все эти сопли, которые размазывают по щекам борцы с режимом и несправедливостью, будто кто-то из них вправду намеревался что-то изменить, вы недорабатываете, откровенно недорабатываете, построенные вами в кинопавильонах баррикады, инсценированная вами борьба между респектабельностью и бунтарством, спланированные и проплаченные вами на много лет вперед поколения, религиозные и межэтнические конфликты, все эти рабочие моменты большой мыльной саги, которой вы безуспешно стараетесь придать черты эпопеи и трагедии, — они на самом деле не затягивают и не держат у экранов. Вы халтурите, и я надеюсь, именно это когда-то и заведет вас в конце концов в глухой угол. Потому что ну подумайте сами — сколько может существовать бойз-бэндов на душу населения, сколько разновидностей стиральных порошков нужно человечеству, сколько криминальной информации человек способен воспринять за сутки? Все же ограничено, ограничено прежде всего физиологическими возможностями современного человека, а они — и вы это, опять-таки, знаете лучше меня — довольно скромные: здоровье современного человека, подорванное фастфудом и безопасным сексом — придуманным вами, чтобы отвлекать пролетариат от классовой борьбы, — такого здоровья надолго не хватит. И хуже всего то, что для вас это кончится разве что финансовым банкротством и срочной распродажей акций ваших больших теневых американских горок, в которые вы превратили нашу в целом довольно симпатичную цивилизацию. Кто по-настоящему будет оплакивать полную и окончательную гибель всех телепродюсеров, вместе взятых? По-настоящему — никто. За вами нет сильных здоровых чувств, нормальной витальности; вся созданная вами сетка телепрограмм элементарно теряет свою актуальность и необходимость, если ее еженедельно не обновлять. По мне, куда привлекательней просто не общаться с вашими персонажами, независимо от того, за что они борются — за стабильность на биржах или победу ойкумены, вы их создаете по какому-то скаутскому принципу, всех этих чуваков — опухших от биржевых перепадов рано постаревших экономистов, с одной стороны, и притворно разбитых бытовым прессом и социальной неадекватностью понтовых нонконформистов — с другой; все они играют в свою военно-полевую игру, стараясь во что бы то ни стало захватить зеленое знамя противника, но, найдя его, максимум, что они могут, — это перегруппироваться, провести необходимые замены личного состава и по новой гонять по лесам, оправдывая свое суровое скаутское предназначение. Общение с вашей целевой аудиторией просто грузит, эти дети, они буквально запрессованны идеологией и пропагандой — например, когда они курят драп, они же не просто курят драп, они занимают определенную социальную позицию, твою мать, и с ними нужно считаться; когда они слушают какую-то музыку, они обязательно закладывают во все это какую-то идеологическую концепцию; они мне говорят, ты же вот, чувак, — за всем, что ты говоришь, тоже стоит определенная позиция, за этим же что-то стоит, и у меня лично нет аргументов, а главное — желания, чтобы убеждать их в чем-то обратном. Так или иначе, мне всегда было проще не объяснять, чем пользоваться придуманной вами же терминологией, потому что я не люблю, когда в бытовом, скажем, алкоголизме или бытовой, скажем, неустроенности усматривают жест и знак, по-моему, это неправильно, а если и правильно, то все равно дебильно. Была б моя воля — я построил бы какую-нибудь идеальную Китайскую народную республику, так чтобы Китай, но без пидараса Мао, чтобы там не было никаких бойз-бэндов, селф-мейдменов, миддл-класса, интеллектуалов и андерграунда, а наоборот — были простые эмоции, простое общение, секс без презервативов, экономика без глобализма, парламент без зеленых, церковь без московского патриархата, и главное — никакого кабельного телевидения…
 — Мистер Баланеску? — Да, слушаю вас. — Я сегодня видел ваше выступление на площади. — Вы живете в этом отеле? — Да, я сегодня тоже принимал участие в открытии. — Вы поете? — Да. Хотя плохо. Но дело не в этом. Я просто хотел с вами познакомиться. Надо ему еще что-нибудь сказать, привести какую-нибудь историю. Например, анекдот какой-нибудь этнический, он же, должно быть, румын или цыган, у нас же с ними много общего, он должен понимать наш юмор, какой-нибудь анекдот, например, про евреев, а если он сам — еврей? Если он никакой не Баланеску, если это фамилия жены, а он взял ее, чтобы спрятаться от нацистов и налоговой, все равно, я должен воспользоваться этой возможностью, потом локти кусать буду, он великий музыкант, такие люди, как он, всегда знают немного больше других, музыканты только снаружи такие тормоза, а внутри у них странные и неформатные комбинации мозгов, надо его разговорить, может, это мой шанс в этой жизни, может, он ее — эту жизнь — сейчас вообще изменит, во всяком случае, он может просто сделать какой-нибудь
намек, намекнуть мне на что-то такое, что уже долгое время находится рядом, а я все никак не могу его рассмотреть, а он — Баланеску — мог бы мне подсказать, не зря же я встретил его тут, на ступенях перед отелем, в два часа ночи, с пакетом биомолока в руках. — Может, выпьем? — Нет, я не пью. Знаете, возраст уже не тот, здоровье. Я молоко пью. — А где вы взяли молоко в два часа ночи? (Черт, что я говорю.) — Мы с собой привезли, из Британии. — Проблем с таможней не было? Оно же могло испортиться. — Нет-нет, что вы — мы же его пересыпаем льдом. — Так что — вы и лед везете с собой? — Да, конечно. — Но это же дорого! — А вы знаете — у нас в контракте это один из пунктов, такое обязательное условие — мы берем с собой те продукты, которые нам нужны, а организаторы это оплачивают. — И вы берете с собой молоко? — Да. — Чудесно. Маразм. Чего мне от него надо? Стоит себе человек, пьет биомолоко, привезенное специально из Британии, а тут к нему разные мудаки цепляются. Так, анекдот, анекдот про евреев, а потом намек. — Знаете, простите, конечно, что про такое спрашиваю, мне просто интересно, скажите — а остальные из квартета, ну, ваши коллеги, они что, тоже… только молоко? — Почему вы спрашиваете? — Простите, конечно, я не хотел вас обидеть, просто… — Нет, остальные употребляют наркотики, если вас это интересует. — Простите, я совсем не это… — Но я давно завязал. Вы что — не верите? — Верю. — Это на самом деле только молоко. — Я верю вам, мистер Баланеску. — У меня есть квитанция из аэропорта. — Не надо квитанции, мистер Баланеску… — Тогда что вам надо? — Скажите, мистер Баланеску… вы… как бы это сказать… вы — верите в Бога? — Нет. — Почему? — Потому что я атеист. — Религия разочаровала вас? — Нет, я всегда был атеистом. — И в детстве? — И в детстве. — А ваши родители? — Мои родители — католики. — Ясно… Скажите, а все-таки, как вы считаете — Бог есть? — Нет, — категорично сказал Баланеску и отпил из пакета. Похоже, он на меня обижается. Может, он все-таки еврей и не надо ему никаких анекдотов рассказывать. Да и не знаю я никаких анекдотов. Надо его спросить напрямую, а то он сейчас свалит в номер, а я так и останусь со своей морокой. — Скажите, а это молоко… — Послушайте, мужчина, — Баланеску занервничал, — я бы с вами охотно поделился этим молоком, мне действительно не жаль его для вас… — Не жаль? — …не жаль, но поймите меня — мне уже довольно много лет, я прожил как мог эту никчемную жизнь, я кое-что повидал, я посмотрел мир, видите, я даже по-немецки говорю, у меня нет никаких предубеждений и стереотипов относительно людей, пусть они даже эмигранты, но я вам не могу отдать свое молоко. Просто потому, что у меня воспаление десен, они у меня просто гниют, вот — посмотрите, — он задирает пальцем свою верхнюю губу, — посмотрите, посмотрите, я просто боюсь, что вы подхватите эту заразу. — Воспаление десен… — прошептал я потрясенно. — Да, воспаление. Честное слово, мне для вас не жалко. Хотите, я вам в баре поставлю пиво? — Воспаление десен, — повторил я ошеломленно. — Но это не смертельно, не волнуйтесь вы так за меня, — Баланеску похлопал меня по плечу. — Господи, при чем тут вы? — Я был просто раздавлен. — С вами все нормально? — Да-да, благодарю, мистер Баланеску. Доброй вам ночи. — Вы найдете свой номер? — Да, конечно… Воспаление десен… — Какой у вас? — 510-й. — У меня 511-й. — Соседи… — Да, встретимся утром за завтраком. — Да-да, спасибо… — До встречи. На ватных ногах я добредаю до лифта, поднимаюсь к себе в номер и выхожу на балкон. Черт, зачем он мне это сказал. Я относился к нему как к Богу, а теперь что? Гнилые десны, черт, гнилые десны. Я почувствовал, что мне опять становится плохо. Какого черта я тут делаю, почему не поехал обратно еще вечерним поездом? Спал бы сейчас в вагоне, не было бы этой беды. Это же надо — воспаление десен. Что хоть это такое? Как человек может испортить все впечатление от себя. Конечно, я сам виноват — намек, намек, на что хорошее может намекнуть чувак, у которого воспаление десен? А если он мне приснится с этими своими деснами? Это же помереть можно от сочувствия. Я вернулся в комнату. В коридоре послышались тяжелые шаги, и дверь в соседний номер открылась. Похоже, Мистер Гнилые Десны вернулся домой. Чего-то там ходит, чем-то занимается, переставляет какие-то вещи, потом заходит в туалет, почему тут такая акустика? пускает воду и начинает мыться. Вода гулко бьется о его широкую спину и скатывается в пластиковое корытце душа. Значит, ванны у него нет. Я этого не переживу.
 …ждать до утра, выискивая по тиви старые голливудские вестерны, или спуститься в бар и попросить у них молока, или попробовать заснуть, не знаю даже, что лучше. Тихая-тихая-тихая ночь, которую можно рассматривать прямо с балкона, холодная-холодная-холодная вода, вытекающая из кранов, несколько часов сумерек, несколько знакомых в этом небольшом отеле, которых можно будет еще раз встретить за завтраком, чудесная поездка, фантастическая жизнь, радостные голоса ангелов в лифте и уборщиц на лестницах — я выключаю весь свет, закручиваю краны, забрасываю под кресло пульт от телевизора и падаю в свою наполненную ужасами, страхами и крабовыми консервами теплую двухместную постель.
 

 

 

ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ВОДЫ ЕЕ ВАННЫ
 © Перевод З. Баблоян
 

 

 

 Анна-Мария сидит в своей ванне, по края наполненной водою, напустила теплой воды, сидит теперь, о чем-то думает, поднимает рукой волны и слушает приемник, свисающий на кожаном ремешке как раз над густой пеной; она всегда так — проснется где-то в обед, напустит воды и плавает себе, как скумбрия, даже телефон притащила в ванную, он у нее всегда мокрый, бьет током и искрит, разговаривать с ней по телефону — удовольствие небольшое, она постоянно выкрикивает какие-то проклятья, ругается, когда ее током бьет, но не замолкает. Сейчас она неосторожно поворачивается и с головой погружается в густые непроглядные воды, теряя с внешним миром всякую связь, только рука с телефонной трубкой реет над волнами. Время от времени она выплывает из глубины и, думая о жизни, рассматривает какую-нибудь деталь своего тела, снизу вверх, например, ногти на ногах, крашенные розовым лаком, мама с детства приучила ее — югославскую девочку, — что нужно всегда красить ногти на руках и ногах, можешь не любить страну, в которой живешь, говорила она, а ногти должны быть накрашены, иначе это будет с твоей стороны еще одной им уступкой, в наше время, добавляла она, и в нашей стране это не так уж и мало, девочка моя, — красить ногти на ногах, не забывай об этом, Анна-Мария не забывала и с малолетства ходила с накрашенными ногтями, чем изрядно удивляла воспитательниц в детском садике. У нее всегда были красивые аккуратные ступни, и когда классе в третьем-четвертом ее вытаскивали на городские соревнования по легкой атлетике, спортивные функционеры из министерства, назначенные особо надзирать за соревнованиями, по нескольку раз подходили к их команде и с неприкрытой предвзятостью, то есть положив на все принципы олимпийского движения и фаер плей и игнорируя команды других белградских школ, склонялись над Анной-Марией, озабоченно и несколько нервно щупали ее конечности, мол, тут не болит? спрашивали, а здесь? а выше? когда не давите — не болит, отвечала несколько растерянная девочка, береги себя, говорили функционеры и вытирали пот, ты наша надежда, добавляли они о чем-то своем, Анна-Мария берегла, однако спортсменкой так и не стала, как-то на соревновании потянув ногу, ушла из большого спорта и лишила функционеров такой важной для них, наверное, вещи, как надежда. Сейчас она радуется сама себе, рассматривает свои ступни с поперечными следами от носков чуть повыше щиколоток, ведь на улице тепло и чулки она не носит. Следы от носков ей не нравятся, она лениво поднимает ноги над водою и разглядывает крашеные ногти. В это время приемник начинает шипеть, Анна-Мария поднимает ногу еще выше и легонько стучит ею по темному корпусу приемника, приемник вдруг обрывается с ремешка и плюхается прямо в воду, больно стукнув Анну-Марию по икре. Анна-Мария пугается, черт, говорит, больно как, и смотрит, что там, с икрой, у нее там небольшой и еле заметный ожог еще с детства, когда они с друзьями играли в партизан Тито и делали какое-то взрывчатое вещество в подвалах возле железнодорожного вокзала, вещество ужасно воняло, но все терпели, дети все-таки, что ты им скажешь, Анна-Мария всегда была в центре внимания учеников и учителей, так что когда какой-то придурочный партизан неосторожно подорвал их взрывчатку прямо в подвале, неудивительно, что Анна-Мария оказалась совсем рядом, то есть в центре, ей обожгло икру, родители боялись, что ожог останется, но все быстро прошло и теперь уже ничего не было видно, разве что волосы там почти не росли, поэтому Анне-Марии не нужно было ее — эту икру — брить. Анна-Мария недоверчиво коснулась рукою ушибленного места и, выставив ногу из воды, осмотрела еще раз. Ей было двадцать с чем-то лет, все, что могло сформироваться на ее теле, уже сформировалось, развиваться она начала быстро и всегда этим пользовалась, у нее уже в средних классах была мягкая матовая кожа и длинные полноватые ноги, за что ее все и любили, как она сама потом рассказывала, первый секс у нее был тоже в школе, тогда же она впервые влюбилась, любовь была несчастной, ее избранник оказался гомосексуалом, и Анна-Мария собиралась наложить на себя руки, нашла отцовскую бритву и порезала левое запястье, с тех пор у нее там шрам, но его вообще-то тоже не видно. Еще в младших классах она начала петь, ходила на хор, занималась в музыкальной школе, на нее специально приходили посмотреть курсанты военной академии и просто случайные извращенцы, она была невысокого роста, с длинными русыми волосами, уже когда поступила в университет, волосы подстригла, но петь не перестала, в университете ее пригласили в настоящий хор, их руководитель собирал фолк, который они потом исполняли, денег это, конечно, не давало, на какое-то время после университета Анна-Мария устроилась официанткой в баре, но года два назад их старые записи услышали в Германии, попросили переслать фонограммы, еще через год в Берлине, на лейбле «Акула», который специализируется на ворлд-музыке, вышел двойной диск под пафосным названием «Балканский блюз», там было несколько записей их хора, диск был резонансным, в объединенной Европе удивлялись — смотри-ка, мы их бомбили-бомбили, а они и дальше поют, гордые пионеры Тито, и их пригласили в Германию выступить на большом фолк-фестивале, они выступили, и половина из них, ясное дело, остались в Германии, но Анна-Мария успела найти в Вене какую-то стипендию, решила дальше изучать фолк, приехала, пожила несколько недель в общежитии, затем отыскала в городе давнюю подругу своей мамы, та сдала ей одну из своих квартир, и вот Анна-Мария пережила в Вене зиму и успешно переживала весну, посещала время от времени какие-то занятия, скучала по Белграду, посылала маме открытки и каждый день, набрав полную ванну горячей воды, залезала туда и напевала фолк. В комнате влажно и темно, над водой летают бабочки, неизвестно как сюда попавшие, Анна-Мария вылавливает наконец из воды свой приемник и выбрасывает его на пол, словно мокрую лягушку. Бабочкам, наверное, жарко, Анне-Марии тоже, но вылезать она не собирается. — Ну что, — спрашиваю ее я, — чего ты молчишь? Я был одним из первых ее знакомых в Вене. Собственно, сначала она поселилась рядом со мной, мы были соседями, я помог ей оформить бумаги в банке и полиции, даже кормил ее несколько дней бульонами на общей кухне, поскольку бабок у нее тогда не было и жрать ей тоже было нечего, словом, мы друзья, в хорошем смысле этого слова, то есть без секса, без всей этой тягомотины, бывает иногда и так, просто она вот такая прибабаханная, сидит себе в ванне, звонит оттуда — из ванны — своим друзьям, вот мне позвонила час назад, попросила прийти, посоветовать, как ей дальше быть, у нее, мол, серьезные проблемы. Я, конечно, прихожу, она открывает мне дверь и бежит опять в ванную, уже оттуда кричит мне, проходи, не стой там, я захожу в ванную, сажусь на стул и разглядываю бабочек над водой и раскисший угробленный приемник, дохрипывающий что-то на полу. Анна-Мария сидит по горло в воде, печально на меня смотрит, курит размокшие сигареты и молчит. И тут я ее спрашиваю: — Ну что, чего ты молчишь? — У меня проблемы, — начинает она и нервно затягивается. — Извини, конечно, что я тебя вытащила. — Ничего. Извини, что я не снимаю обувь. У тебя тут вода. — Да, извини, тут приемник упал в воду. — Хочешь, чтобы я его отремонтировал? — Нет-нет, понимаешь, у меня проблемы с твоим знакомым. — С каким таким знакомым? — Ну, с твоим компатриотом. С Аликом. — А какие с ним могут быть проблемы? — Он в меня влюбился. — Он же компьютерщик, — почему-то сказал я. — Ну и что же — в меня не может влюбиться компьютерщик? — закашлялась Анна-Мария. — Хороший компьютерщик — нет. Они эгоцентричные, им не до того. — Значит, Алик — плохой компьютерщик, — рассудительно сказала Анна-Мария. — Он мой приятель, — возразил я. — И земляк. — Вы с ним рядом живете? — Да. Наши города рядом. Пятьсот километров, понимаешь? — Он вчера позвонил и сказал, что любит меня. Что теперь делать?
 С ней всегда такие проблемы, она все время жаловалась, ей то контролеры в трамвае признаются в любви, то старенькие барышни в опере, она милая женщина, с наивным лицом и красивой грудью, вот и мой приятель Алик что-то себе надумал, я их, кстати, сам и познакомил совсем недавно, мы сидели в каком-то клубе, встретились просто вечером, сидели, пили, они с Аликом быстро набрались, начали что-то петь, ну вот, а я теперь должен все это выслушивать. — Ну, — спрашиваю, — а он тебе нравится? — Не знаю, — говорит Анна-Мария, — у нас был секс, и мне не понравилось. — У вас был секс? — Да, понимаешь, я не очень-то и хотела, но так получилось. — И что? — Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. Понимаешь, мне это не совсем понравилось. — Это что — был твой первый секс? — Нет, я о другом. Понимаешь, он все время ритмично так дышал. Я его спрашиваю «что ты делаешь?», а он говорит, что оттягивает, значит, свой оргазм и для этого пытается контролировать дыхание. — Интересно, никогда о таком не слышал. — Да подожди. Ну, у него дыхание, оʼкей. А мне, как ты думаешь — приятно? — Не знаю, — честно сказал я. — Такое впечатление, — ведет она дальше, — что занимаешься самбо. Только без одежды. — Без одежды, наверное, неудобно. — Что неудобно? — Ну, самбо заниматься. — Вот. И я не знаю, что мне теперь делать. — А ты, — говорю я, — не пробовала ему сказать, чтобы не дышал? — Ну как я это сделаю? Что, я ему скажу: «Не дыши»? У меня такое впервые. — Слушай, — пытаюсь я ее поддержать, — в конце концов, Алик хороший парень. Компьютерщик. Он тебе может какую-нибудь программу сделать. Сайт. — Мне не нужен сайт, — Анна-Мария топит бычок в воде и сразу раскуривает новую сигарету. — Я его боюсь. Вдруг он какой-нибудь сумасшедший. У вас в стране там все сумасшедшие. — Конечно, — соглашаюсь я, — начиная с президента. — Слушай, ты должен с ним поговорить, — тихо, почти шепотом, говорит она. — Ты знаешь его, ты знаешь меня, он тебя послушает. — И что я должен у него спросить? Почему он контролирует свое дыхание? — Нет, вообще поговори с ним, чего он вообще от меня хочет. Поговоришь? — Ладно, — соглашаюсь я, — как-нибудь при случае обязательно. Закроешь за мной дверь? — Погоди, — кричит она и хватает меня за руку, обрызгивая теплой пеной, — не уходи. Ты должен поговорить с ним прямо сейчас! — Он что — под водой или что? — Он сейчас придет. — Может, ты оденешься? — Нет-нет, я останусь тут, тут мне спокойнее. — Ага, — говорю, — главное, ныряй поглубже — там он тебя не достанет. У тебя пиво есть? — У меня есть водка. Возьми на кухне. На кухне действительно есть початая бутылка водки, но нет никаких стаканов, только чашки для чая, на которых написано «с днем рождения», я беру чашку, приношу назад в ванную, наливаю Анне-Марии, давай, говорю, с днем рождения, она нервно выпивает, закашливается, теряет равновесие и идет на дно. В этот момент в дверь звонят. Я иду открывать. В комнату заходит Алик, затаскивая за собой, словно тяжелую рыбачью сеть, утренние голоса с лестницы и свой персональный запах компьютерщика. Настоящего компьютерщика всегда можно узнать по запаху, этот запах трудно с чем-то спутать и невозможно обрести просто так, не причастившись клавиатуры. Я думаю, они пахнут Майкрософтом. Алик держит в руках школьный оранжевый рюкзак и грызет китайскую вермишель быстрого приготовления. Вермишель стоило бы, наверное, бросить в горячую воду, однако Алик грызет ее просто так, как гренадеры в эсэсовских дивизиях грызли свои галеты, занимая летом 41-го очередной полусонный городок на Восточном фронте. Алик здоровается, говорит, что рад меня видеть. Шепотом добавляет, что это хорошо, что я здесь, и начинает увлеченно пересказывать мне какую-то историю из жизни компьютерщиков, в которой все держится на регулярном употреблении малопонятного мне слова «процессор», и я про себя отмечаю, что если за 10–15 секунд это слово ни разу не используется, рассказ теряет динамику и всякое логическое наполнение. Возможно, это потому, что я воспринимаю его на слух, вот если бы он мог все это записать. — Я сначала хотел все это записать, — говорит Алик, — но потом подумал, что запомню. Это такая хитрая штука. Он достает из рюкзака какую-то штуку, нечто, без сомнения, связанное с веб-дизайном, и начинает проделывать с ней непонятные манипуляции, время от времени произнося свое сакральное «процессор». Компьютерщики странный народ, у них у всех вырабатывается такой ненавязчивый фетишизм, они настолько сживаются со своими персональными машинами, что всюду должны обязательно иметь при себе хотя бы какие-то их части, а поскольку монитор за собой не потаскаешь, то они ограничиваются всякими деталями, дисками, электронными кусками, они их пытаются как можно чаще вытаскивать на обозрение, поглаживают их, постукивают пальцами, протирают рукавами, проговаривая при этом всяческие позитивные для своих чакр слова, как то: «процессор», «винчестер» или воинственное «антивирус». Странный-престранный народ, я думаю, что если б началась война и компьютерщиков всех вместе мобилизовали, скажем, в ракетные войска, то, возвращаясь вечером после десятичасового дежурства, они тащили бы за собой какие-нибудь боеголовки, проносили бы их через проходную под серыми шинелями, потом клали бы рядом с собой на подушки, словно плюшевых мишек, а утром приносили бы назад и прикручивали на место, возвращая вооруженным силам их боеготовность. Еще пару лет назад, живя в Киеве и не зная иностранных языков, Алик занимался чем-то прикладным, кажется языкознанием, и сильно от этого пил. Здоровья особенного у него не было, поэтому алкоголь давался ему тяжело, Алик постоянно блевал и страдал от ужасных многочасовых похмелий. Пить он бросил совершенно неожиданно, когда однажды вернулся домой сильно пьяный и, проснувшись среди ночи, пошел блевать в душ. Открутил кран и попробовал пить воду из-под крана. Вода была сладкой. Алика от этого вырвало. На следующий день он проснулся, сразу же вспомнил про воду и пошел ее пробовать. Вода все так же оставалась сладкой. Алик испугался. На третий день вода снова стала нормальной, но перепуганный Алик уже решил бросить пить. Уволился со своей кафедры, рассорился с шефом и записался на компьютерные курсы. Уже через несколько месяцев он составлял цветные графики в хлебозаготовительной конторе, а через год начал делать сложные полноформатные сайты, в основном для западных фирм, которые на этом сильно наваривали, используя своих киевских партнеров, скажем Алика, как дешевую рабочую силу и переводя деньги за работу на левый счет, весьма экономно. В остальном Алик придерживался здорового образа жизни, не пил, грыз всухомятку китайские растворимые завтраки, курил драп, запивая его фруктовым чаем, а в свободное от работы время занимался компьютерной анимацией. Самым глобальным его проектом была пятиминутная мультипликационная притча про добрых лесных бобров, технически несколько неуклюжая, однако лирическая и поучительная. В Аликовой истории лесные бобры, которые до того славились гнилостью натуры и патологическим жлобством, вдруг переживают какое-то эмоциональное потрясение и решают стать добрыми. Они приходят в цивилизацию к людям и рассказывают о своем перерождении. После некоторых колебаний (3–4 секунды цветной анимации) люди отваживаются поверить лесным бобрам и пускают их к себе жить и работать. Тут стоило бы ждать от лесных бобров какой-нибудь западляны, коварства, обусловленного генами и сомнительным прошлым, а вот ведь и нет — в Аликовой истории, чем она меня и привлекла, не было затертых поворотов сюжета, лесные бобры на самом деле переродились и начали принимать активное участие в жизни общества. Мало того, кое-кто из них, самые трудолюбивые или что, достигли немалого успеха в бизнесе и пооткрывали собственные офисы с персональными секретаршами, мне это место (5–6 секунд) нравилось больше всего. Заканчивался фильм объемной вакханальной сценой (20–25 секунд вместе с титрами) какого-то бизнес-ланча на лесной поляне, правда больше похожей на бейсбольное поле, где рядом с бизнесменами-лесными-бобрами сидели бизнесмены-люди и пили безалкогольные напитки, заедая их чизбургерами. Историю про добрых лесных бобров Алик впихнул как рекламный ролик на только что законченный сайт одной норвежской фармацевтической компании. Норвежцы анимационное творение киевских партнеров заметили слишком поздно, когда уже их сайт официально заработал, мало того, его рейтинг неожиданно начал быстро расти, а на разработанном Аликом форуме паслось множество посетителей, социальную принадлежность которых вычислить было трудно, но фармацевтикой они интересовались меньше всего, разоряясь, как правило, про спиритизм, сектантство или просто паранормальные явления. Подозрения усилились после того, как однажды ночью на сайт влезли представители одной анархистской организации и долго обсуждали варианты бесплатных перелетов рейсами норвежских авиалиний, после чего сайтом заинтересовалась полиция. Фармацевты внимательно просмотрели свою страницу и выдвинули киевским партнерам официальное обвинение, мол, те сделали из их сайта идеальную приманку для даунов, гомосексуалистов и красных, только не для фармацевтов, что порядочный фармацевт на таком сайте и носа не покажет и что за такие дела следовало бы сбить с них хорошие деньги как компенсацию, но поскольку деньги переводились полулегально и ни по какой документации не проходили, пострадавшие фармацевты предлагали компромиссный вариант — киевские партнеры должны были извиниться, переделать все быстро и бесплатно, а главное — дать по голове тому, кто впихнул на их фармацевтическую вотчину ролик про добрых лесных бобров. Был скандал, Алика лишили премии и выходных, хотели вообще уволить, но затем все взвесили и решили: раз он сам запихал туда этих траханых бобров, пусть сам их оттуда и вытаскивает. Алик нервничал, много курил, пил свой фруктовый чай и печально смотрел за окна офиса. Неожиданно для всех, кто его знал, он подал документы на стажировку в венском университете и так же, как Анна-Мария, прибыл в чужую страну на поиски профессионального развития и финансовой стабильности. Мы с ним вместе пили, часто ходили по барам, устраивали алкогольные заплывы за буйки на несколько суток, и вот во время одного из таких заплывов я и познакомил его с Анной-Марией. Теперь у них обоих, похоже, были проблемы.
 Поговорив еще какое-то время про процессор, Алик насторожился, потому что Анны-Марии нигде не было. Он вопросительно посмотрел на меня. — А, — говорю, — ты к Анне-Марии? Она в ванне. Пошли. Алик недоверчиво подошел к двери ванной. Оглянулся на меня. — А ты, — спрашивает, — что, тоже туда пойдешь? — Ну конечно, — говорю я, — мы же друзья. — Правда? — Мы друзья, друзья, — пытаюсь я его успокоить, — у нас очень хорошие отношения. Я тоже при ней моюсь. Его это еще больше настораживает. — Ну, шучу, — не выдерживаю я, — брось. Алик решительно выдыхает воздух, контролирует его все-таки, и открывает двери. Анна-Мария видит его перед собой и от испуга ныряет на дно. Алик быстро закрывает дверь. — Слушай, — говорит, — она там голая. — Кто? — Анна-Мария. — А, — говорю я после некоторой паузы, — Анна-Мария да, голая. Она моется, — объясняю. — Почему ты не сказал? — Я говорил. — Ты не говорил. — Я говорил. Ладно, пойдем. Я открываю дверь и вхожу в ванную. Алик заходит следом, здоровается и не знает, где ему сесть. Анна-Мария здоровается с ним и растерянно смотрит на меня. Я с удовольствием наблюдаю за Аликом, интересно, где он сядет. Алик топчется посреди ванной и не знает, как быть. Замечательная ситуация выходит, я люблю такие вещи, когда собирается какая-то компания и все ведут себя как придурки, тогда понимаешь, что ты не один такой, вот они, очевидно, с симпатией относятся друг к другу, у них даже секс был, а все равно — не могут спокойно и нормально разобраться, обязательно им нужно устроить какую-нибудь байду, налить полную квартиру воды, натащить сюда компьютерных обрубков, безумный мир, безумная цивилизация, я б загрустил, если бы мне запретили общаться с моими друзьями.
 — Садись, Алик, — говорю ему. — У нас есть водка. Будешь? — У меня есть шампанское, — говорит Алик. — Ты что — всегда носишь с собой шампанское? — спрашиваю я его. Анна-Мария красноречиво смотрит в мою сторону. — Нет, это я специально купил. — А, ну давай-давай. Алик откупоривает свое шампанское, я приношу еще две чашки «с днем рожденья», разливаю остатки водки, мы выпиваем, потом я сразу же наливаю в чашки шампанского, и мы выпиваем снова. Наступает молчание. — Один мой знакомый художник, — начинаю я, — любит говорить, что его от шампанского пучит. — Как это? — не понимает Анна-Мария. — Ну, — говорю, — живот у него болит. — А я совсем не ем рыб, — говорит Анна-Мария после паузы. — Ни креветок, ни крабов. Ни крабовых палочек, — добавляет она. Все снова замолкают. Язык причудливая штука. Только что я сказал, что у моего знакомого художника болит живот от шампанского, бред какой-то. Надо идти домой, всегда так, понимаю, что надо идти домой, а вместо этого сижу и слушаю всякие байки. Что сделать, чтобы все это кончилось?
 — Алик, — говорю, — Анна-Мария мой друг, понимаешь? — Понимаю. — Вам нужно поговорить, понимаешь? — О чем? — пугается Алик. — Не знаю. О чем? — спрашиваю я у Анны-Марии. Она нервно курит и с ненавистью смотрит на меня. — Послушайте, друзья, — говорю, — я с вами вместе не трахался (Алик закашлялся), — мне вообще все равно, что с вами будет. Вы, конечно, мои друзья, но ведете себя очень странно. Я вам вообще тут мешаю. — Мне не мешаешь, — холодно говорит Анна-Мария. — Мне тоже, — добавляет Алик. — Ну хорошо, — соглашаюсь, — но вам все равно нужно поговорить. Алик, она хотела тебе что-то сказать. — Неправда, — говорит Анна-Мария. — Правда. — Неправда. — Правда, — говорю я. — Включи погромче приемник, — неожиданно просит Анна-Мария. Я поднимаю с пола мокрый приемник и бросаю его в воду. Она вскрикивает и начинает плакать. Бабочки испуганно поднимаются наверх. — Понимаешь, — говорит она сама себе, — я всегда боялась оставаться дома одна. В детстве мама меня всегда брала с собой на работу, потому что, когда меня оставляли одну дома, со мной приключались страшные истерики. Я рвала свои книжки, выбрасывала в окна одежду, била посуду. Словом, у меня сдавали нервы. Я и теперь очень боюсь одна оставаться, понимаешь? Я из-за этого всегда включаю везде свет, телевизор, приемник, ноутбук свой никогда не выключаю, я боюсь, понимаешь? И вот пару дней назад со мной случилась такая история — я пошла на какой-то спектакль, выходя, выключила везде свет, после спектакля мы с друзьями зашли в какой-то паб в центре и здорово так вмазали, понимаешь, я вообще много не пью, а тут что-то настроение было паршивое, вот я и напилась. Прихожу домой, иду по коридору, вижу — а в туалете свет горит. Я сразу поняла, что там кто-то есть, схватила на кухне стул, принесла и подперла им дверь. Чтобы изнутри не открыли. Сижу и думаю — вызывать полицию или не вызывать. Сидела так до утра. — А потом что? — спрашивает Алик. — Потом захотела в туалет, решила все же открыть. Ну, открыла. — И что? — Ничего. — А свет? — А не было никакого света. Показалось мне. Я забыла, как мой выключатель расположен, когда он включен, когда нет, вот и подумала, что он включен, понимаешь? — Да, — растерянно сказал Алик. — Я пойду лучше водки куплю, — говорю я. — Погоди-погоди, не уходи, — просит Анна-Мария, — Алик, скажи ему. — Да, правда, — говорит мне Алик, — не нужно водки. — Знаете, — вдруг добавляет Анна-Мария, — я вспомнила одну историю… …Мне почему-то запоминаются в основном именно разговоры, я часто не помню, кто именно произносил те или иные слова, при каких обстоятельствах, какое у него тогда было выражение лица, во что он был одет, однако слова я обычно запоминаю, странно, неизвестно почему, я их уже столько помню — этих чужих слов, обрывков чьих-то разговоров, чьи-то шепоты, вскрики, обращения, возможно, это вообще лучшее, что есть в этой жизни, мне иногда тяжело общаться с моими друзьями, мне достаточно того, что они мне когда-то говорили или что они говорили друг другу, заводить с ними всякий раз новые разговоры для меня обременительно, я боюсь, что тогда что-то испортится, что-то будет сказано не так, и вообще, разговоры с друзьями — дело настолько деликатное, что лучше их вовсе избегать, чтобы ничего не испортить. Я люблю просто сидеть и слушать своих знакомых, ведь среди них в основном люди неуверенные ни в себе, ни в том, что их окружает, разговоры их имеют причудливую окраску, это даже и не разговоры, это наговаривание каких-то лексем, которые, по их мнению, обеспечивают им пребывание в этом мире, они словно оправдываются все время перед кем-то, кто наделил их голосом. Когда мои друзья говорят, я могу слушать их до бесконечности, хорошо понимая, что в сущности это не значит, что им есть что сказать, это значит, что мне есть что слушать, значит, кто-то, кто управляет нашими голосами и нашими горлами, общается со мной таким образом, а игнорировать его — просто неразумно, поскольку, кроме него, до тебя по-настоящему вообще никому нет дела. Я сижу и слушаю Анну-Марию, слушаю, как она нервно рассказывает какую-то путаную историю, как она не выдерживает и начинает громко плакать и признается Алику в любви, Алик растроганно что-то ей шепчет в ответ, она продолжает рыдать, закрывает лицо руками, Алик склоняется над нею и начинает ее обнимать, она тоже обнимает его и продолжает плакать, бабочки испуганно летают над теплыми водами, и я тихонько выхожу в коридор. Странно, мне очень нравится этот механизм, этот принцип, по которому все и происходит, хорошо сделано, что тут скажешь, вот они, например, — таскались по этому материку, таскались, вместе с миллионами других граждан, с кем-то жили, кого-то бросали, от кого-то бежали, и все равно встретились, гляди, не разминулись, не потеряли друг друга, встретились, наговорили кучу глупостей, но все равно — им хорошо, будут себе и дальше говорить, рассказывать разные вещи, потом, возможно, будут заниматься любовью. Возможно, даже в воде. Как рыбы. Или тритоны.
 

 

 

 

ЦВЕТНЫЕ ВНУТРЕННОСТИ НАРОДНОГО АВТОМОБИЛЯ
 © Перевод З. Баблоян
 

 

 

 Я посчитал еще раз. На полный билет все равно не хватало. Денег только на полдороги. Значит, еще половину надо проехать задарма, и, с учетом погоды, ничего хорошего в этом, конечно, не было. Лето дождливое, и погода уже вторую неделю скорее осенняя. Можно сказать, октябрьская. Я третий день таскаюсь по Мюнхену, сначала остановился у своих знакомых, у которых в тихом районе возле городского парка небольшой двухэтажный дом со старой дешевой мебелью и несколькими пожелтевшими ванными, у них в этом доме постоянно кто-то останавливается, какие-нибудь земляки или родственники, или просто знакомые, которым негде переночевать, меня они тоже сразу согласились пустить, я им позвонил еще с дороги, автобус, в котором я ехал, остановился где-то посреди трассы, вокруг возвышались Альпы, народ повалил в ближайший лесок, небо безнадежно затянуло тучами, и на придорожный гравий сыпались холодные капли; я пошел звонить, слушайте, говорю, это ничего, если я у вас остановлюсь на пару дней? почему бы и нет, говорят они, давай, приезжай, а я вам мешать не буду? ну, о чем ты говоришь, отвечают они и дальше трусят что-то в том же духе, мол, можешь без проблем остановиться в нашем гостеприимном доме, наполненном испорченной сантехникой и маниакальными земляками, мы как раз хотим на выходные выбраться из города, поехать куда-нибудь на озера, взять с собой сандвичи и вино, ну, сам знаешь, как это бывает, откуда мне знать? отвечаю, я на озера с вином не езжу, но ключ мы тебе оставим, говорят они, главное — следи за газом и поливай цветы, хорошо, говорю, буду следить, у меня уже карточка заканчивается, так что через несколько часов увидимся, увидимся-увидимся, говорят они, но на завтрак не рассчитывай, хорошо, отвечаю, чего там, обойдусь как-нибудь, вам что-то принести? да, отвечают они, если у тебя есть батарейки для фонарика, круглые такие, большие, знаешь? нам очень нужны, а то мы уже собрались, палатку взяли, тосты для сандвичей купили, даже такие штуки специальные от москитов купили, а куда вы едете? переспросил я их, что? не слышат они, вот, а батареек для фонарика не купили и уже сегодня из дома выходить не хотим, ты видишь какой дождь вокруг? вижу, говорю, вижу, ну, так если есть — принеси, хорошо, кричу, я тут как раз случайно захватил с собой несколько, так что принесу, ну, тогда давай, они тоже начинают кричать; карточка полностью сдыхает, я вешаю трубку и иду назад к автобусу, нужно пройти метров семьдесят под дождем, метров за десять от автобуса я слышу, что меня кто-то зовет, и оглядываюсь, там стоит дебелый работник автозаправки в желтой униформе, машет мне рукой, в которой что-то зажато, что такое? кричу я ему, он дальше машет рукой и, тяжело раздвигая животом дождевые струи, движется к автобусу, я стою и мокну, что ему нужно? из окон на меня смотрит добрый десяток пассажиров, которым повезло ехать с правой стороны и наблюдать за всем самым интересным в дороге, мужик неторопливо, очень неторопливо идет ко мне, он уже весь мокрый, я тоже мокрый, к тому же эти пассажиры-суки сидят себе в теплом салоне и разглядывают нас, как двух рептилий, болтающихся под дождем в траве и гравии, я уже даже не смахиваю капель, всё — я мокрый, спасибо за внимание, дорогие друзья, можете посмотреть налево, тут уже ничего интересного не будет, мужик упорно гребет к автобусу, настойчивый какой, наверное, хорошим скаутом был в школе, что ж его так разнесло, может, что-то с обменом веществ, а так вроде нормальный мужик, правда, эта бестолковая униформа, но вполне возможно, что под ней бьется доброе и честное сердце бойскаута, я оглядываюсь на автобус — десять пар глаз следят все так же пристально и неотрывно, водитель, похоже, нервничает, сейчас, кричу я ему, момент, мужик наконец доползает ко мне, недовольно крутит головой, потом, тяжело отдышавшись, протягивает мою телефонную карту, которую я оставил в автомате, вы забыли, говорит, возьмите, я из-за этой чертовой карточки брел вон куда под этим чертовым дождем, ну погода, говорит он уже миролюбиво, да, отвечаю, дождь, мужик поворачивается и гребет назад, спасибо — кричу я ему вдогонку и прячу карточку в карман, не могу же я ему действительно сказать, что она уже не годная. Самое неблагодарное дело — искать в вечернем Мюнхене под многочасовым дождем батарейки для фонариков. Но я нахожу недалеко от вокзала будку, где турки продают разную контрабанду, для легальности еще и ремонтируя обувь, и там эти батарейки есть, я их покупаю и еду к знакомым. Знакомых в целом доме живет двое, это молодая супружеская пара, они эмигранты во втором поколении, домик еще в 60-х купили какие-то друзья их родителей, теперь родители и их друзья живут в Америке, а эти двое вернулись в Европу и поселились в этом доме, который им достался в бессрочное пользование. А поскольку дом был все-таки не их, ремонт они не делали, и в доме пахло крепким достатком старых добрых 60-х, когда с белым человеком еще считались, а к обустройству собственных жилищ относились с трепетом и вниманием, заполняя квартиры многочисленными вместительными шкафами, широкими кроватями, а также обязательным комплектом противогазов, ну, это уже так — на случай новых бомбардировок союзников. В доме, как я уже говорил, постоянно останавливались разные подозрительные субъекты, но иногда попадались и вполне порядочные посетители, как вот я, так что, когда я пришел, мне традиционно обрадовались, но, думаю, если бы я не пришел, они обрадовались бы еще больше. Я отдал батарейки, и хозяева бросились их проверять, посреди гостиной лежала целая гора их вещей, одежда, палатки, корзинки с едой, вы противогазы взяли? спрашиваю, какие противогазы? не понимают они, не обращайте внимания, говорю, мне нужно где-то высушить одежду, иди на кухню, говорят они мне, но пожалуйста — осторожно с газом, твоя комната на втором этаже, ладно, говорю, тогда я пошел спать, ну, значит, до завтра, отвечают они, завтрака не будет — добавляют, я в курсе, говорю я и иду в свою комнату. Одежду я решаю не сушить — все равно дождь. Есть люди, которые вообще не любят спать в чужих квартирах, чувствуют себя там неуверенно, не могут заснуть, или — если уж засыпают — им снится разное свинство. Если бы кто спросил у меня совета, лично я не советовал бы доверять таким людям, они зациклены на каких-то неправильных вещах, ничего плохого, разумеется, в любви к своему жилью, к его цветам и запахам нет, но, с другой стороны, неизвестно еще, как поведут себя такие типы в более серьезных обстоятельствах, скажем в туристическом походе или на трансатлантическом лайнере, кто знает, что там в голове у человека, который не может заснуть в простом трехзвездочном отеле, возможно, в таких головах и вызревают самые кровавые идеи, потому что вся эта закрытость, самоизолированность, думаю, как раз и воспитывает фашистов, либералов, хакеров и прочих отморозков, которые заправляют всем в нашей вконец разъебанной реальности. До утра я мог бы многое рассказать по этому поводу и пел бы гимны тем отчаянным и отважным современникам, что таскаются по поверхности этой действительности, не принимая близко к сердцу то позорное безвременье, в котором приходится проживать отпущенную нам жизнь, я мог бы восторженно говорить о тех меланхолических романтиках, что продолжают находить последние, пусть немногочисленные, но все такие же пьянящие радости за парадными ширмами цивилизации. Я мог бы рассказать про них много интересного, тем более, это едва ли не единственная социальная группа, которая не вызывает у меня отвращения, однако как бы я выглядел, если бы пел гимны и выступал с речами в честь всех аутсайдеров объединенной Европы — в мокрой одежде посреди темной комнаты, тишина в которой густая и холодная, и пахнет застоявшейся в кувшинах водой для цветов и глиняными распятьями на пустых стенах?
 С утра хозяева зашли ко мне попрощаться. Было еще совсем рано, и в сумерках их очертания терялись и расплывались. На них была походная одежда, армейские ботинки и странные туристические шлемы, в которых они были похожи на двух безумных геологов, ищущих на задворках баварских квартир нефтяные скважины, или на двух миссионеров, чьи запасы провизии, а разом и коней с погонщиками сожрала стая тупоголовых, лишенных чувства юмора аборигенов, и они теперь продираются назад сквозь тропики и овраги, отбиваясь от москитов, коренного населения и аллигаторов, или на двух фермеров, которые у себя на приальпийских плато выращивают коноплю, пользуясь вечным туманом и полицейским похуизмом, а тут собрались проверить свои озимые. Словом, я их сначала не узнал. Чужая квартира все-таки, я сначала подумал, что снова какие-нибудь земляки приехали, а то и просто перешли пешком польско-немецкую границу и теперь будут ближайшие три дня праздновать пусть и локальную, но все равно приятную победу над вермахтом. Мы уходим, сказали они мне, будем в понедельник утром, вот тебе ключ, если не дождешься нас — брось его в почтовый ящик на крыльце, рекламу не бери, трубку не снимай, с соседями не ссорься, если поссоришься — полицию не вызывай, и им тоже не давай вызывать, вообще, чувствуй себя как дома, а мы привезем фотки и тебе покажем — говорят они напоследок, протягивая мне ключ и белую бумажку. Что это? спрашиваю. Телефон аварийной газовой службы, говорят они и исчезают в сумерках. Снова заснуть я не могу, поэтому встаю и начинаю шататься по дому, рассматриваю пожелтевшие от времени и бытовой химии ванны, живопись на стенах в коридорах, книги на креслах, посуду на полу, на кухне нахожу чайник и ставлю его на плиту, старую такую, клевую, всю в жире и крови, большую кровавую газовую плиту. Она у них тут как домашнее животное, и они ее, похоже, любят, хотя и не моют. Постепенно начинает вонять газом. Я выключаю огонь, собираю свои вещи, выхожу из дому. Дождь зарядил надолго, чудесная погода для прогулок и размышлений о чем-нибудь хорошем — я бросаю ключ в почтовый ящик и иду в город. У тех немногих смельчаков, жителей больших задымленных мегаполисов на восток от Атлантического океана, одиноких, довольных жизнью мужчин и женщин, которые в это дождливое утро выбираются в городские парки, хороший шанс приблизиться к небесам, стать к ним поближе, поскольку небеса сегодня просто просели под весом воды и тянутся низко над мокрыми деревьями, словно живот какой-то ящерицы, почти над самой поверхностью города, над рекой и парковыми дорожками, по которым упрямо бегают промокшие насквозь несчастные клерки, и только взлохмаченные псы жизнерадостно облаивают это брюхо, которое вываливается на них сверху, пока их хозяева ковыляют за ними по стриженой траве в прозрачных дождевиках, похожие на пограничников или на охранников — на охранников мокрой стриженой травы. Любой город, независимо от уровня его достатка или экологического состояния, на выходные изменяется. Изменяется его дыхание, оно словно сбивается, с улиц и кофеен исчезает кумарный миддл-класс, становится тихо и спокойно, нечем заняться, некуда пойти, хочешь — катайся себе в пустых автобусах — от конечной до конечной, хочешь — разглядывай рекламу и архитектуру, хочешь — переходи улицы на красный свет, все равно ни один мудак тебя сегодня не собьет, потому что все мудаки поехали на озера пить вино и жрать сандвичи, а в городе остались разве что полицейские и футбольные фанаты, и еще неизвестно, кто хуже. Во второй половине дня я пошел на вокзал, сушиться и планировать свое ближайшее будущее. Можно сегодня просто поехать в Берлин, переночевать там на вокзале и уже оттуда выдвигаться, куда мне надо. Можно переночевать на вокзале здесь, завтра добраться до Берлина, ну и так далее. Словом, так или иначе выходило спать на вокзале. Сегодня, кстати, будет футбол, в баре на первом этаже висит экран на всю стену, они должны показывать хотя бы одну игру, так что нужно двигать туда, а дальше будет видно, в зависимости от результата.
 Игру я смотрел с бригадой фанов из Восточной Германии. Они приехали специально на матч в Мюнхен, следом за своими любимцами, пили всю дорогу в поезде, утром остановились на вокзале в баре и уже оттуда никуда не выходили. Они увидели, что я болею за них, поставили мне пиво и потом уже не отпускали. Тем более что наши проиграли, и нам просто пришлось держаться вместе в нашем трауре. Из бара мы перешли ближе к путям, сначала еще говорили про футбол, потом, когда уже перевалило за полночь, все постепенно заткнулись, просто сидели себе, молчали и слушали, как сыплется, даже не сыплется, а сеется дождь — по густой привокзальной зелени, по черным металлическим конструкциям, патрульным машинам, беспризорным детям. Утром фаны сели в региональный экспресс, я подождал, пока состав отправится, и пошел брать билет. Собственно, тут и обнаружилось, что у меня хватает только на полдороги. Ну ладно, говорю я себе, так должно было произойти, покупаю несколько банок пива, долго изучаю план города, размещение линий подземки, спускаюсь на станцию и еду на поиски берлинской трассы. Проблема в том, что мой карманный план города слишком мал и заканчивается уже на окраинах, так что я могу только догадываться, в каком месте начинается автобан. Наконец на какой-то остановке я выхожу, встречаю наряд и расспрашиваю их, где тут трасса на Берлин, они смотрят на меня с недоверием, но все-таки объясняют, оказывается, что я проскочил и мне вообще нужно ехать в сторону добрых десять километров, желательно не на метро, в общем, это уже даже и не Мюнхен, а совсем другой городок, отдельная, так сказать, административная единица, в которой меня вряд ли кто-нибудь ждет. Ладно — десять километров, время пошло.
 Мокрые многоэтажные офисы строительных компаний, вместительные автомобильные павильоны, закрытые пахучие склады, дворы, придорожный фастфуд, коробки супермаркетов, щебень на автостоянках, ядовито-яркая трава возле пустых часовен, все полито дождем, обвешано туманом, свежий чудесный день где-то на заднем дворе цивилизации, я одолеваю солидный участок подобного лунного пейзажа и наконец останавливаюсь перед каким-то складом с краской, ворота открыты, возле входа сидят работники и выглядывают оттуда на улицу. Турки, подумал я, ну точно — турки, кто бы еще мог припереться в воскресенье на работу и ничего не делать? Добрый день, говорю, можно тут посидеть? они сначала не понимают, я повторяю им еще раз, а, говорят они, добрый день, точно — турки, я открываю рюкзак, достаю свое пиво и отдаю им, они берут и даже не благодарят, не знаю — может, им тут каждый день благодарный немецкий народ приносит бухло на халяву, что, вы в воскресенье работаете? спрашиваю, много работы, говорит один из турков, много сраной работы, видишь, сколько краски? это все наше, он замолкает, а потом продолжает, продам краску — обязательно куплю себе автомобиль, вот на нем и вернусь домой, Германия — ужасная страна; ты видел их женщин? спрашивает он меня, ну, некоторых, говорю, ужасные — ведет дальше турок, они все ужасные, так что куплю себе автомобиль — и домой. Ты что, спрашиваю, только из-за женщин? Нет, не только, говорит он. А почему же? Здесь ничего нет, отвечает турок. И там ничего нет, добавляет он, подумав.
 Два часа под дождем, возле выезда на автобан, на узком тротуаре, вся вода из-под колес летит, разумеется, в мою сторону, я безнадежно голосую и, чтобы было не так тревожно, считаю длинные перегруженные фуры, которые, словно субмарины, прорезают густой, насыщенный дождем воздух — сто первая, сто вторая, сто третья, сто четвертая; сплошной поток фур, по всей трассе, над которой плывут небеса, летит дождь, с места на место перебираются простуженные птицы, бесконечный поток грузовых многоколесных монстров, никто из них и не думает останавливаться, европейцы превращаются постепенно в каких-то механических недоносков, общество неуклонно движется к полной дискредитации себя в глазах творца, стоило старику так выделываться со своим созданием мира, чтобы теперь все свелось к таким печальным раскладам, когда одни стоят в лужах, выброшенные, словно рыбы на прибрежный песок, на черный асфальт предместий, не в состоянии добраться до Берлина, а другие проезжают мимо них с удивительным равнодушием, оставляя за собой дух дизельного топлива и социальной несправедливости. — Что у тебя в Берлине? — спрашивает меня водитель «фольксвагена», уже когда мы отъехали от развилки и с меня перестала стекать вода. — Дела, — говорю я ему. — А у меня там бывшая жена, — говорит водитель. Ему лет сорок, он скептически улыбается и все время говорит, «фольксваген» его еле продвигается, фуры заливают его волнами грязной воды, и это, похоже, только углубляет депрессию водителя. — Главное, — говорит он, — доехать. — Это правильно, — соглашаюсь я. — Я в прошлый раз сломался как раз посреди трассы, три часа пришлось стоять, пока кто-то не остановился. — Да, — говорю, — это тебе не шестидесятые и не семидесятые. — Да, — поддерживает он, — все чего-то боятся. Террористов, например. — Террористов нужно бояться летчикам, а не водителям. Что я смогу сделать, если захвачу твой «фольксваген»? Протаранить какой-нибудь биг-борд с рекламой? — На моем «фольксвагене» ты ничего не протаранишь, — говорит он, — покалечишься разве что. — А ты часто к своей бывшей ездишь? — Часто, — отвечает он недовольно, — мне иногда кажется, что дешевле было бы вернуться к ней, чем трястись каждую неделю в Берлин на этой куче металлолома. — Лучше купи себе новую машину. В это время дождь усиливается, и из-под капота начинает валить дым. Водитель ругается, дотягивает до ближайшей стоянки и выключает двигатель. Ну вот, говорит он, снова, затем бьет кулаком по рулю и смотрит куда-то в неведомое. Ты не хочешь посмотреть, что там? — спрашиваю я осторожно. Там двигатель, говорит он раздраженно, ебаное немецкое железо, народный автомобиль, говно, я так и знал, — он достает мобилку и вызывает аварийную службу. В оставшееся время мы сидим и считаем фуры, проезжающие за окном на север. Я насчитал девяносто три.
 В Мюнхен нас притащили под вечер, сначала аварийщики пытались сделать все на месте, рылись и копались в цветных проводах и блестящих деталях, потом, видно, обломались и потащили нас назад. Тебе куда? спрашивает водитель, не знаю, говорю, наверное, на вокзал, ну, тогда мы тебя подбросим, спасибо, говорю, ты сам как — справишься? да, без проблем, говорит водитель, сейчас оттащим авто в мастерскую, и за пару дней оно будет готово. А как же твоя жена? думаю, что придется все-таки перебираться к ней назад, в Берлин, ну и хорошо, говорю, может, вместе насобираете на какую-нибудь пристойную машину. Мы останавливаемся возле вокзала, ну что, говорит водитель, извини, ничего — говорю я ему, я попробую еще раз, ты не думай, говорит он, жизнь, конечно, штука непростая, говна, ясное дело, становится все больше, но ты держись, смотри, кто-нибудь когда-нибудь да остановится. Я знаю, говорю я ему, но меня не столько впирает, что кто-то в конце концов подберет, сколько боязно за тех, кто проезжает и даже не обращает внимания, есть ли там кто на тротуаре. Представляешь, какие демоны приходят к ним во сне? Как их мучают каждую ночь их злые ангелы? Ужас просто. Да, действительно ужасно, говорит он, я никогда о таком не думал. Я, честно говоря, тоже.
 

 

 

 

ПОРНО
 © Перевод А. Пустогаров
 

 

 

 — Почему ты все время говоришь о порнографии? — Ну, я люблю порнографию. — Как можно любить порнографию? — Любить можно все что угодно. Ты вот Элвиса любишь. Это тоже порнография. — Нет, Элвис — это не порнография. — Порнография, порнография. Элвис, Джордж дабл ю Буш, Микки-Маус — это все порнография. — Микки-Маус? — Да, Микки-Маус. Голимая порнография. — Нет, только не Микки-Маус. Джордж дабл ю Буш — да, я согласна, но не Микки-Маус. — Не спорь. — И ты что — смотришь эти фильмы? — Какие фильмы? — Ну, порнографические. — Что ты имеешь в виду? — Ну, настоящую порнографию, фильмы — понимаешь? — А. Нет, не смотрю. Негде смотреть. У меня телевизора нет. У меня был выбор — купить телевизор или зимнее пальто. — И что? — Ничего. Я подумал — зачем мне телевизор. — Ну, правильно. — Я тоже так думаю. — А пальто? — Пальто? Ну, я подумал — зачем мне пальто? — Действительно: зачем тебе пальто, летом. — Вот видишь. — Значит, фильмы ты не смотришь? — Не смотрю. — Странно… Ну, мне пора на посадку. Напиши как-нибудь о своей любви к порнографии. — Обязательно. Счастливо долететь. — Купи телевизор. — Хорошо. В следующей жизни.
 …Когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, я дружил с Бобом, своим одноклассником. Боб был из неблагополучной семьи, его папа сидел где-то на севере, а мама работала в буфете на станции, не знаю, правда, что тут неблагополучного. Боб был больным на всю голову чуваком, даже в те социально упорядоченные времена его собирались выгнать из школы, но куда ж ты его выгонишь, если кругом сплошная советская власть. В этом возрасте обязательно нравится всякая туфта, играют гормоны, высыпают прыщи, хочется поставить весь мир раком, вообще — начинался славный период, конец блаженных восьмидесятых, полный солнца, травы, кооперативного движения, тотального оттяга, мы словно очутились на огромном съезде мародеров, что, навсегда покидая оккупированную ими страну, в данном случае — Великую Советскую Империю, хотели как можно больше прихватить на память о покойной — маленькие сувениры, фотографии, подсвечники с камина, кое-что из платяного шкафа, всякую дребедень, никому уже не нужные вещи — посуду, бижутерию, золото, алмазы, цветные металлы, уголь, нефть, природные ресурсы; радостные, улыбчивые лица современников, в годы моего детства они были именно такими — радостными и улыбчивыми, и даже спекулянты, связанные скотчем и облитые бензином, горели в своих кооперативных ларьках, улыбаясь от чувства бесконечного полета сквозь все апельсиновые небеса, что протянулись над нашей родиной. Хоть я и учился с Бобом в одном классе, но до той поры мы почти не общались. Я терся вокруг старшеклассников, настоящих придурков, они откуда-то добывали копии немецких порнофильмов и просили меня, как отличника, перевести, потому что они не все там понимали — придурки, одно слово. Запись была паршивая, четвертая-пятая копия, видеомагнитофон тоже был паршивый, советский, старшие товарищи несколько, надо сказать, безосновательно доверяли моим познаниям в немецком, но я старался, как-никак друзья. Переводил я, естественно, он-лайн, собственно, там и переводить-то было нечего, основной корпус текстов состоял из лаконичных рубленых фраз наподобие «Как ты хочешь, чтобы я это сделал?», я все усложнял и переводил: «Он спрашивает у нее, как она хочет, чтобы он это с ней сделал», друзья понимающе кивали, мол, нормально, пацан, нормально, так оно и бывает. Неудивительно, что немецкий теперь ассоциируется у меня с оральным сексом. Главной наградой за труд переводчика была, конечно, сама возможность посмотреть настоящее жесткое немецкое порно, причем тогда, когда все мои сверстники о сексе знали разве что из анекдотов, а презерватива даже в рекламе не видели, тогда и рекламы-то такой не было. И вот примерно в это время я и сдружился с Бобом, мы оба занимались фотографией, у каждого из нас дома лежали горы вонючих химикатов, все эти проявители, закрепители, стеклышки и зажимы, мы не умели всем этим правильно пользоваться — ни он, ни я, — но и мне, и ему все это нравилось. Что-то в этом было, это вам не кодаки сраные, не искусственные заменители, ведь после того как проколупаешься пару часов в едких смесях и растворах, после того как прямо под пальцами проступят лица твоих друзей и приятелей, начинаешь понимать, что жизнь — она немного сложнее китайского ширпотреба и что вся штатовская лажа, вроде похожих на бройлеров белозубых серфингистов или пришибленных скаутов, которым никогда не узнать, что такое комсомол и кариес, — весь этот рекламный беспредел просто отдыхает рядом с возбуждающим, кружащим голову запахом советской фотобумаги. Что и говорить — у нас было прекрасное детство и неслабая страна, что-что, а это ничем не заменишь, и вот однажды, зайдя покурить в школьный туалет, мы и разговорились с Бобом о всяких там баночках-скляночках, и он, озираясь по сторонам, сообщил, что можно раздобыть прикольные проявленные пленки и штамповать с них фотографии. А что за пленки? спрашиваю я, женщины, говорит он, голые женщины, ух ты, говорю я, а где ты их возьмешь? есть, говорит Боб, у меня друг Фокс, у него много таких пленок, разве ж он нам даст? сомневаюсь я, просто так — нет, говорит Боб, а за бутылку — даст.
 Так вот все в жизни и сбывается, конечно, если ты сам этого хочешь — всего несколько лет назад, в совсем еще раннем детстве, мы выбегали к летним автотрассам и голосовали, завидев пыльные грузовики, что все лето напролет гоняли по угодьям окрестных совхозов, перевозя что-то с места на место. Юные загорелые шабашники — кумиры нашего детства, соблазнявшие в своих кабинах старшеклассниц и продавщиц мороженого, по вечерам они играли в футбол и за водку и сигареты сливали на автобусных остановках бензин из своих бензобаков, а утром были еще в нормальном состоянии и иногда подбирали нас, детей великой страны и героического народа, и разрешали проехать рядом с собой пару рейсов, мы сидели в больших горячих кабинах, затаив дыхание, чтобы не дай бог не помешать этим пилотам собрать народный урожай и не вылететь из машины у первого же пивного ларька. А когда они выпрыгивали из кабин, чтобы отметить в конторе очередной рейс, мы отгибали зеленые противосолнечные щитки, обклеенные с внутренней стороны черно-белым жестким порно, вот он — момент истины, стоит ли говорить, что все мы мечтали стать шабашниками, ездить на точно таких же мощных болидах, обклеивать их порнографией, трахать продавщиц мороженого и, главное, — играть, как они, в футбол.
 А тут перед нами открылась возможность самим наштамповать сколько хочешь этого добра, и мы этой возможностью пользуемся, покупаем с рук литр водки, там, где мы родились и выросли, это никогда не было проблемой, отдаем нашему киномеханику, он прямо при нас начинает его пить, долго разглагольствует про баб вообще и про голых в частности, что-то спрашивает о школе, даун какой-то, наконец дает нам то, что мы просили, и сваливает на вечерний сеанс, а мы уже через несколько часов становимся счастливыми обладателями влажной растрепанной колоды мутных, грязноватых (в смысле качества изображения) отпечатков, которые мы потом в течение нескольких дней успешно распродаем одноклассникам за символические, но все же живые деньги. После мы еще несколько раз допечатывали со своих пленок, так что у всех наших знакомых эти фото уже были, продавать их кому-то другому мы побаивались, какое-то время мы их просто дарили, а потом начались летние каникулы.
 Мы росли в бурное неповторимое время, я всегда вспоминаю те годы с нежностью и любовью — на наши стриженые головы, на худые, одетые в школьную форму тела сыпались с неба откровения и искушения, все это я хорошо помню, ранний петтинг, слегка разведенный спирт, краденый дубас, заточки, затрепанные учебники — мы клево входили в жизнь, другое дело, в какое говно все это потом превратилось. За все надо платить, вот мы, наверное, и платим за ту безумную эпоху теперешним ступором. Неправда, что времена не меняются, меняются, да еще как, мы в свои пятнадцать видели ангелов на вершинах ворошиловградских терриконов, возвращаясь с выездных матчей нашей любимой команды, мы чувствовали, как холодно твердеют алмазами соски тридцатилетних женщин, что по пьяни позволяли себя трогать, хотя обычно ничем хорошим это не заканчивалось, кроме, конечно, онанизма, мы проводили на ногах по несколько суток, переходя из общежития в общежитие, из подвала в подвал, с остановки на остановку, вдыхая теплый прах на придорожной зелени и горьковатый запах сахарной ваты на автостанции. За это я согласен заплатить, хоть мне и нечем. Неблагополучные гены Боба брали верх, он стал моим лучшим другом, демонстративно клал на школу и постоянно выискивал какое-нибудь дерьмо, в которое тут же и вляпывался. Для начала он обокрал киоск канцтоваров, его сразу вычислили и штрафанули маму-буфетчицу. Боба это не остановило, и вскоре он подбил меня забраться в детскую библиотеку. Стояло лето, в библиотеке пахло краской и мастикой, которой был натерт пол, мы пришли вечером, выбили стекло и влезли в читальный зал. Читать Боб не любил, поэтому быстро потерял к нашей затее интерес, нашел на подоконнике радиоприемник и прихватил его с собой, я взял книгу Купера, и мы пошли домой. В принципе все знали, что это сделали мы, потому что Боб на следующий же день сплавил на базаре приемник каким-то алкашам, а Купера в нашем городе читал один я. Однажды, уже попозже, перед самым окончанием школы, мы даже украли столбы электропередачи, тяжелые, деревянные, просмоленные. Боб нашел заказчиков, двоих хачиков, которые что-то строили у себя в пригороде и нуждались в хорошем материале, в другом пригороде мы отыскали полуразрушенную птицеферму, уже отключенную от электричества и непригодную для ведения народного хозяйства, по всей ее территории торчали столбы с оборванными проводами, мы договорились, снова, конечно, за водку, с солдатами местной части, те пригнали тягач, Боб взял у крестного бензопилу, и мы поехали. Затея с самого начала оказалась неудачной, но бросить ее мы уже не хотели, тем более что воины выпили водяру и отказывались, не отработав, возвращаться назад, поэтому Боб привязал к себе свою бензопилу, мы его подсадили, он влез на бетонную подпорку столба и включил агрегат. Подпиленный столб рухнул вниз вместе с Бобом, следом летела бензопила, жутко извиваясь и скрежеща в воздухе своими смертоносными зубцами, словно веселый и в общем-то добродушный птеродактиль, что прилетел на ферму закусить чем-нибудь вкусненьким, но так ничего и не нашел, за исключением нескольких задроченных пехотинцев. Боб не поленился залезть на второй столб, завалил и его, но потом работа встала, пехотинцы нервничали и хотели домой в казарму. Боб тоже находился в сомнении, бешеная машина едва не разрезала его пополам, мы погрузили два столба и отвезли их к хачикам. Хачики были пьяные, но слово джигита держали и обещали заплатить завтра утром. На следующее утро, разрыв пепелище, милиция обнаружила их обгоревшие тела. Фальшивое цыганское золото на их пальцах и в челюстях потемнело и спеклось. Мы опоздали ровно на полсуток. Они, видно, тоже…
 Вспоминать последний год нашего с ним общения я не люблю. Слишком много было компромиссов, долбаный социум уже притаился где-то рядом, поджидая момент, когда получит над нами все права. Чтобы окончить школу, нужно было мириться с говном, которым нас завалили со всех сторон, тогда это казалось задачей нереальной, мне и сейчас, когда припоминаю, делается тошно, хотя речь вроде бы шла всего лишь о военкомате или паспортном столе, я думаю, те несколько месяцев и подкосили Боба, выбили из его черепа последние тормоза, и остановить его было уже невозможно, даже с помощью всех репрессивных государственных органов, вместе взятых. Что и говорить — жизнь основательно расхерачила наши веселые пионерские отряды, и тем, кто выжил, остается лишь в ужасе и восхищении наблюдать за безумными кровавыми узорами в небе в пять утра прямо у себя над головой. Весной 91-го, когда чемпионат только набирал обороты, команда нашего города вышла в полуфинал Кубка Украины. Сказать, что это было неожиданностью, — не сказать ничего. В Кубке, уже начиная с одной восьмой финала, играли профессионалы, и то, что наши раздолбай пробились так высоко, было сюрпризом прежде всего для них самих. Сначала, еще в одной шестнадцатой, команда, которая должна была с нами играть, на матч не приехала, и ей засчитали техническое поражение. В одной восьмой нам достались полтавчане, это уже была настоящая команда, они играли во второй лиге, у них был собственный автобус, на котором они и прикатили, чтобы насовать нашим за счет класса. Наши вышли на поле как в последний бой и неожиданно победили. На матч собралось полгорода, то еще было зрелище, судья добавил десять минут, профессионалы уже несколько раз рвались набить ему морду, но наши боссы из спорткомитета всякий раз их оттаскивали, наконец на сто второй минуте наши все-таки затолкали победный гол, 4:3 в нашу пользу, и город пил несколько дней подряд. Возможно, стоило бы сказать, что мы были болельщиками, но никакими болельщиками мы не были, просто отправлялись за командой на выезд, напивались в электричках, блевали в тамбурах, дрались на вокзалах с местными, часто даже не попадая на саму игру, которая для нас в последнем случае была просто лишней, у нас была большая хорошая компания, человек пятьдесят в общей сложности, старшим было лет по восемнадцать, и они в этой жизни не пережили разве что ядерную бомбардировку. После Полтавы мы вышли на не менее серьезный клуб из-под Киева, игра на их поле, и наши боссы решили не морочить голову ни себе, ни команде и купили этот матч — привлекли наш местный машиноремонтный завод, который был официальным собственником команды, те перебросили нашим соперникам списанный комбайн, и соперники сдали игру. Зато теперь у них был комбайн, уж не знаю, что они с ним делали, может, газон на стадионе стригли, а у нас не было ничего, кроме гордости и злого желания надрать еще кому-нибудь задницу. Мы с Бобом ходили на все матчи, старшие требовали соблюдать хоть какую-нибудь дисциплину, но на самом деле никто дисциплину не соблюдал, все выглядело как общий сбор толпы неуравновешенных субъектов, которые любой ценой стремятся нажраться до финального свистка и — по возможности — подраться с кем-нибудь за честь местного спортивного общества и советского спорта в целом. Футбол как-никак азарт, сами понимаете. И вот полуфинал сводит нас с Донбассом, с одним из клубов, что борется за выход в первую лигу, игра снова на их поле. Наши старшие собирают совет и решают ехать, это всего два-три часа на электричке, постоять за земляков и вломить шахтерским недоумкам, чтоб не выделывались. Игра была назначена на воскресенье, мы договорились, что в субботу не пьем, не курим, запасаемся горючим и сигаретами и в воскресенье отправляемся первой электричкой. Все в слегка очумело-возбужденном состоянии, ну, говорят наши старшие, мы им, бля, покажем, покажем-покажем, подвываем мы, бля; то, что мы едем на вражескую территорию, где наши традиционно получали, нас отчего-то не пугает, мы в полуфинале, остальное похер, вломим горнякам, вставим по самые гланды, большинству из нас по четырнадцать-шестнадцать, и соседний Донбасс ассоциируется в наших набитых опилками и адреналином головах разве что с одноименными холодильниками, так что все в порядке — завтра мы едем хрен знает куда и всем там наваляем, предположение, что наваляют нам, даже не возникает, как неуместное.
 Еще затемно, в четыре или пять утра, я захожу за Бобом. Он быстро одевается, сует в карман старый отцовский кастет, рабочая династия, бляха-муха, но тут появляется его мама-буфетчица и устраивает скандал, куда это ты собрался? кричит, иди на фиг, отвечает Боб, у меня дело, какое еще дело? не отстает мама, у нее сонное, очень красивое лицо и белые волосы, но, конечно, не седые, а какие-то светло-желтые, словно светятся, она выбежала в халате, из-под него все видно, у меня сразу же встал, ну, думаю, у Боба и мама, что же он с такой мамой такой долбанутый растет, мама тем временем продолжает орать, мол, никуда ты не поедешь, хватит, что твой отец сидит, ты тоже, наверное, сесть хочешь, пошла ты, огрызается Боб, я тебе пойду, я тебе сейчас так пойду, распаляется мама, поясок на ее халате окончательно развязался, застегнись, кричит ей Боб, что ты голая вышла? ты, недоносок, не выдерживает мама, мал ты еще меня учить, не стоит еще, и тут Боб не выдерживает и правой валит ее с ног, мама перелетает через кресло и падает на пол, я успеваю увидеть ее длинные ноги с несколькими синяками на бедрах, на ней черные трусики, она начинает плакать, Богдан, говорит, не ходи, останься, пошла на хуй, нравоучительно говорит Боб и выходит в утренний подъезд. На вокзале старшие уже ждут нас с несколькими десятилитровыми канистрами с пивом, они доливают в каждую по бутылке водки, взбалтывают перед употреблением, и мы выступаем за Кубком Украины. Через час пиво кончается. Боб сидит напротив меня, в руках у него стеклянная банка с остатками алкоголя, он отхлебывает и начинает блевать прямо нам под ноги, все смеются. Боб проблевывается и тоже начинает смеяться, потом опять решает выпить и опять не удерживает в себе и начинает блевать по новой, мы подъезжаем, настроение у всех боевое, и самое малое из того, чего всем нам хочется, это футбол, мы сходим на грязном, неприветливом вокзале стотысячного шахтерского городка и идем за пивом. Ты как? спрашиваю я Боба, нормально, говорит он, сегодня наш день, еще бы, отвечаю я, еще бы.
 Стоит ли говорить, что игру мы просрали. Еще до перерыва шахтеры закатили нам шесть сухих, а после перерыва отвесили еще два. 8:0! Наш правый полузащитник, наша звезда, любимец публики, дважды бил одиннадцатиметровый, и дважды вратарь шахтеров легко, словно издеваясь, отбивал мяч. Мы были в отчаянье. Половина наших перебрала и еле держалась на ногах, местные менты смотрели на нас с нескрываемым отвращением и не могли дождаться финального свистка, чтобы выкинуть нас на фиг. Мы не сильно сопротивлялись. Весь наш боевой дух выветрился примерно после третьей банки в наши ворота. Ментура вывела нас со стадиона и сопровождала еще несколько кварталов по дороге к вокзалу. Всё, говорят они, вокзал там, электричка через сорок минут, валите отсюда, и чтоб мы вас тут больше не видели, малолетки недоделанные, хорошо, мы даже ничего этим пидорам не отвечаем. Все нормально, мы сегодня облажались, надо валить из этого долбаного Донбасса, пока все тихо и спокойно, и мы выходим на привокзальную площадь и видим, что прямо на ступеньках вокзала стоит целая бригада местных, человек сто, хорошая шахтерская бригада, а немного в стороне припаркованы несколько чеченских «Жигулей», чечены сидят на капотах и финками вычищают грязь из-под ногтей, за спиной у нас весело сигналит на прощанье ментовский «Уаз», смекалистые чуваки в серой педерастичной форме сделали свое дело, местных предупредили, приедут теперь через пару часов собрать трофеи, мы стоим, местные перекрыли нам выход на платформу и теперь ждут, что мы будем делать, ну что, уроды, кричит кто-то из них, давай, подходи, наши командиры шепчутся и дают команду отступать, мы разворачиваемся и толпой двигаем назад в город, местные, похоже, этого не ожидали, поэтому некоторое время стоят, решая, что им делать, нам этого хватает, чтобы отойти на пару сотен шагов, мы стараемся не бежать, пацаны мы или кто, хотя те, что идут в хвосте колонны, все время хотят пробиться вперед, мы все дальше отходим от вокзала, и тут сумерки разрывает победный рев шахтеров и сладкий воздух весеннего Донбасса вздрагивает от резкого топота сотен тяжелых шахтерских подошв, местные бросаются за нами. Начинается самое интересное, полсотни пьяных отморозков бежит по улицам сонного городка, пытаясь избежать смерти от рук сотни точно таких же отморозков, местные догоняют нас по одному, и тем, кого они догнали, не позавидуешь, хорошо хоть, чечены остались на вокзале. Я бежал и думал: мать твою — 8:0! Мы с Бобом почти убежали. Мы выскочили на боковую улицу, что шла вдоль каких-то складов, дальше начинались станционные строения, рельсы, длинные товарные составы, одним словом, мы почти проскочили, и тут нам наперерез бросились трое шахтеров. Боб вынул свой дурацкий кастет, но один из шахтеров сразу заехал ему штакетником по руке, Боб взвыл и попробовал штакетник перехватить, но другой шахтер достал выкидуху и сунул Бобу в живот. Боб успел заделать шахтеру ногой, но потом согнулся и начал падать, я подхватил его, и мы побежали за железнодорожную насыпь. Шахтеры почему-то остановились, я даже не знаю почему, может, им просто западло было нас догонять, может, они тоже устали бегать по путям, но они за нами не погнались. Это нас и спасло. Боб повис у меня на плече и держался рукой за живот. Кровь текла у него между пальцев. Можно было возвращаться домой. В половине пятого утра, под теплым майским небом, где-то на маршруте Донецк-Москва мы с Бобом медленно движемся по железнодорожной колее, чтобы не сбиться с дороги и дотянуть до ближайшей станции, где можно сесть на какую-нибудь электричку. Спешить нам некуда, дел у нас дома никаких, если не считать, что у Боба в животе дырка и он уже второй час тихо, но непрерывно воет. Я тоже уже начинаю выть, но делать нечего, надо добрести до станции, там может быть врач, а вдоль дороги тянутся сопки, кучи ржавого железа, мы то и дело скатываемся по насыпи вниз, пропуская бесконечные цистерны с нефтью и товарняки с черным пахучим углем. Рана у Боба, очевидно, неглубокая, иначе он так долго бы не продержался, но он потерял много крови, она текла у него между пальцев, заливала его старые тертые джинсы, я тоже был весь в крови, хотелось спать и жрать, а станции все не было и не было, только бесконечные товарняки, километровые эшелоны с углем и нефтью, словно за нашей спиной кто-то складывал все декорации и увозил их куда-то на север, оставляя в теплой майской полутьме металлические конструкции, голый каркас, донбасскую пустоту. В конце концов Боб упал и уже не хотел никуда идти или не мог, я тоже уже не мог его дальше тащить, в тумане не было видно даже сопок, вообще ничего, сплошной туман, сзади и спереди, никто не увидит, даже если захочет, как мы тут валяемся, в придорожном дерьме, на рыжей щебенке, под равнодушными звездами, двое фанатов, что поперлись завоевывать Кубок Республики, а вместо этого огребли по полной и теперь уже не рассчитывают на помощь ни со стороны святых, ни даже со стороны федерации футбола. Она курит одну сигарету за другой с момента, как нас выгнали из коридора, сказали, идите, не мешайте, ничего страшного нет, все будет хорошо, так что не мешайте, мы вышли на ступеньки, она сидит напротив и курит без перерыва, разговаривать со мной она не хочет, трет свою припухшую скулу. Боб ей хорошо врезал, сама напросилась, мне неловко, я чувствую себя немного виноватым, словно это я ему дырку в животе сделал, хоть она ничего и не говорит, но чувствую я себя хреново и уйти почему-то не могу, вот мы уже полчаса и сидим, молчим. Я вообще с утра молчу, собственно, и говорить-то не с кем. Боб отключился еще на станции, дежурные сержанты вызвали «скорую» и, пока она ехала, надавали мне по почкам, требуя, чтобы я им все рассказал, я ничего и не скрывал, что тут скрывать? можно было и не бить, и так все выложил, врачи перебинтовали Боба, загрузили в «скорую» и повезли домой. А теперь нас выгнали из больницы, я пытаюсь что-то ей сказать, но она меня не слушает, плачет, докуривает свои сигареты, размазывая по лицу тушь и помаду, а я сижу как идиот и не могу ничего сделать, хотя мне тоже жалко Боба, друг все-таки, я вообще его на себе десять километров тянул, хотя кого это теперь интересует, говно, везде одно говно, ничего, кроме говна. — Не плачьте, — говорю ей, — все будет хорошо. — Ничего ты не понимаешь, — кажется, она так и сказала «ничего ты не понимаешь», что-то в этом духе. — Я ему говорила. — Все будет хорошо, — сижу и вешаю ей эту туфту, затянул свое «все будет хорошо», идиот, она на меня и смотрит, как на идиота, что сидит и разглядывает ее распухшую скулу, ее размазанную тушь, ее светлые растрепанные волосы. — Оставьте чуть-чуть, — говорю я, и она напоследок затягивается и отдает мне сигарету, я тоже затягиваюсь, чувствую вкус ее помады и едва не кончаю, что будешь после школы делать? спрашивает она, не знаю, говорю, поеду в институт куда-нибудь, а, говорит она, понятно, хорошо, говорит, ты иди, а я еще посижу, дождусь врача, я подымаюсь и ухожу с окурком в руке, и вдруг на меня накатывает — и потому, что ночь не спал, и потому, что по почкам получил, и потому, что не жрал, и потому, что она все сидит там, на ступеньках, сидит и не знает, что делать, а я даже не могу с ней остаться, стою посреди улицы и продолжаю чувствовать вкус ее дыхания, вкус ее любви, вкус ее никотина.
 Через две недели я сдал экзамены, получил аттестат и свалил из города.
 Проходит несколько лет, я все успеваю забыть, успеваю погрузиться во что-то другое, дома я с тех пор не был, и делать мне там нечего. Но вдруг получаю письмо от одного из старых друзей, что все же отыскал мой адрес и написал на нескольких листах неразборчивым почерком о новостях и общих знакомых. Эти листы напоминали надписи на братской могиле — так немного осталось живых или, по крайней мере, здоровых. Собственно, ничего удивительного, подумал я, жизнь жестокая штука, жаль, конечно, но что поделаешь, нам с самого начала ничего не светило, и тот, кто из уличных боев за место под солнцем вышел всего-навсего с паранойей или отбитыми печенками, должен благодарить судьбу за откровенную благосклонность, но тут меня передернуло, я прочел, что, как ни странно, мой лучший друг Боб тоже выжил, хоть у него и были серьезные проблемы с головой, поймал свою белую горячку и теперь лечится в популярной в наших краях межрайонной психиатрической больнице в нескольких часах езды от нашего города и что его никто не навещает, даже мама, которая, в свою очередь, тоже спилась и в ладах с головой не больше, чем ее сын. На следующее утро я поехал на вокзал. Я сильно нервничал, думал, вот сейчас я приду, увижу Боба, и что я ему скажу? привет, Боб, как дела, хорошо выглядишь или что-то в этом роде, что обычно говорят чувакам с белой горячкой, вдруг он — полный тормоз и даже не узнает меня, что, тогда тоже спрашивать, как дела? как дела, Боб, вынести из-под тебя судно? что ему взять? апельсины? на хера ему апельсины, если у него белая горячка, может, он в койку ссытся, а я ему апельсины принесу, маразм, в общем, решаю ничего с собой не брать. Уже подъезжая, думаю, интересно, как себя чувствуют жители этого пятидесятитысячного городка, который если чем и славится, так это своей психбольницей, и если ты, к примеру, родился в этом городе и в нем вырос и даже собираешься прожить тут всю свою жизнь — а все знают, что это именно тот город, в котором находится та самая больница, — как ты должен себя вести? можно ли быть патриотом такого города? приглашать погостить? говорить «обязательно приезжайте, у нас такая природа!»? бля, какая у нас природа! где у нас? в диспансере, что ли? скорее наоборот, они тут все ненавидят свой город, в случайной компании на чужой территории стараются язык не распускать и лишнего не болтать, потому что это все равно что сказать «до скорой встречи» на похоронах. Теплая, прогретая солнцем больница, во дворе много цветов, сестрички в белых халатах сидят в тени, к Бобу меня, конечно, не пустили, зато зав. отделением, в котором он лежит, захотел со мной побеседовать. Ему лет сорок, вид у него усталый, он явно с похмелья, но держится уверенно, с ним это, похоже, не в первый раз, я про похмелье, ко мне отнесся с симпатией, психолог хренов, старается говорить спокойно, хотя это не всегда ему удается. — Вы, — говорит, — когда последний раз его видели? — Лет пять назад, — отвечаю. — Вы его товарищ? — Да, мы одноклассники. — А почему вы вдруг решили его навестить? — Я не знал, что он здесь. Недавно получил письмо. — Знаете, вам лучше с ним не встречаться. — Это почему еще? — Так для него будет лучше. — Знаете, — говорю, — я сюда полдня добирался. С утра ничего не жрал, меня, кстати, мутит не меньше, чем вас, давайте вы мне его покажете и мы с ним немного поговорим, а если он ссытся в постель и меня не узнает, вы мне его просто покажете и я уеду, не буду вам мешать. — Знаете, юноша — а вы, я вижу, разумный и порядочный молодой человек, — вся проблема в том, что он вас узнает. — Отлично, — отвечаю я, — а в чем тут проблема? — А проблема, юноша, в том, — зав. отделением нервно похрустывает пальцами, — что у вашего одноклассника, Харченко Богдана Викторовича, 1974 года рождения, серьезные отклонения в психике, и встреча с вами, я в этом уверен, нежелательна ни для него, ни — что самое главное — для вас. — Ну, я с собой сам разберусь. А что с ним? — У него все очень плохо. — От водяры? — Простите? — Я говорю, это от алкоголизма? — Нет, алкоголизм — это как раз следствие. — Следствие чего? — Скажите, — доктор держит паузу, — вы его хорошо знали? — Я его от смерти когда-то спас, если можно так выразиться. В 11-м классе. — И вы знали его семью? — Я знал его маму. — А вы знали, что у них были половые отношения? — Не знал. Стойте, у кого были отношения? — У вашего друга, которого, как вы сказали, вы спасли от смерти, и у его мамы. — Что вы хотите этим сказать? — Я хочу сказать, что ваш друг в течение длительного времени регулярно занимался сексом со своей мамой. В частности, в период, когда вы, по вашим словам, спасли его от смерти. — Спас, спас. — Возможно, зря. — Стойте, а вы откуда знаете? — Я его врач, у нас с ним нет тайн. Уже нет. — Ебнуться можно. — Можно, именно это с ним и случилось. — И что теперь? — Ничего. Он у нас уже второй год. — А она? — Кто? — Мама. — Не знаю. Она его больше не хочет видеть. Возможно, от этого он, как вы выражаетесь, и ебнулся. — Подождите, вы что, хотите сказать, что, когда мы с ним вместе учились, он спал со своей мамой? — Именно это я вам и хотел сказать. — Со своей собственной мамой? — Ну, другой у него, очевидно, не было. — И он все это время с ней спал? — Поэтому вам, — зав. отделением занервничал, — лучше с ним не встречаться. Понимаете, для него вы человек из той жизни, с того света, от нее, одним словом. — Да, я понимаю. Скажите, чем я могу ему помочь? — Помочь? — доктор посмотрел на меня с интересом. — Молитесь за него. — Я не умею. Лучше я куплю ему апельсины.
 Я уже третий час сижу на автобусной остановке, на самом выезде из этого города идиотов, солнечного заповедника даунов, дорога пуста, святые покинули этот солнечный город с пятьюдесятью тысячами населения, убрались, прихватив свои манатки, оставив несколько сотен псих-больных сограждан, что выращивают лук, дикий чеснок и апельсины, просыпаются каждое утро в апельсиновых рощах и хором поют осанну какому-нибудь херувиму, больному на голову святому, под чьим бдительным оком совершают они свое многолетнее паломничество с одного края пустоты на другой, я допиваю бутылку, плачу, не жду уже никакой автобус, вряд ли я смогу отсюда куда-нибудь уехать, это конечная, сонные психбольные дети в белых пижамах приходят сюда по утрам, долго вглядываются в небеса над пригородом, и дыхание их пахнет сладкими апельсинами. Я сидел и думал обо всех своих знакомых, обо всех друзьях, о тех, кто умер, и тех, кому удалось выжить, о юных и рано постаревших, искалеченных, сошедших с ума и потерявшихся в этой жизни детях великой страны, что не побоялись заявить о себе миру, не побоялись дать ему отпор, как он их ни ломал и ни обламывал, обо всех, кого предали, и обо всех непобежденных, я подумал о маме Боба, вспомнил ее волосы, ее белье, ее слезы, потом вспомнил Боба и почувствовал, как хорошо я его понимаю, особенно теперь.
 …Теперь, когда ты вернулась домой и мы все тебя вспоминаем, иногда разговариваем о тебе, спрашиваем друг друга, нет ли от тебя вестей и почему ты нам, своим друзьям, так редко пишешь, мне тоже иногда приходится задумываться над отдельными словами и предложениями, над тем, что именно ты хотела бы прочесть в моих письмах, о чем тебе написать, и понимаю, что писать мне не хочется, даже о погоде, особенно о погоде. Я не так уж много видел в жизни, а из того, что видел, почти ничего не понял, возможно, что-то еще изменится, хоть я в этом сомневаюсь, знаешь, есть вещи, которые я уже вряд ли пойму, потому что мне, наверное, и не нужно их понимать, слишком уж они замороченные. Нам в основном приходится общаться со свихнувшимися жителями нашей удивительной планеты, с просто поразительными уродами, и, должен признаться, мне с ними интересно, надеюсь, им со мной тоже. В этой жизни слишком много несчастий, думаю, ты и сама это понимаешь, можно сколько угодно трепаться о спасении и справедливости, но тот, кто так все придумал, вне всяких сомнений, ошибся, я в этом уверен, я его, конечно, не обвиняю, но старику определенно следовало бы изменить некоторые вещи. Даже и не знаю, с чего ему стоило бы начать, в конце концов, не мое это дело, я бы и сказать ему всего этого не смог, даже если когда-нибудь выпала бы возможность, в чем я тоже сомневаюсь. Так или иначе, но мы с тобой родились именно в это время, и, возможно, единственное, что требуется от нас, это держаться за него, за это хреново время, не предавать во что бы то ни стало, для этого, очевидно, нам и выпало наше сладкое детство, наши фантастические сны и видения, что разрывали нам головы и раскалывали, как большие зеленые яблоки, наши сердца, теперь мы просто обязаны держаться за те годы, за годы, в которые мы мучились и побеждали, и даже если это того не стоит (а это того не стоит), мы с тобой обязаны досидеть до конца сеанса, хотя бы для того, чтобы после всех титров, после всех имен и благодарностей, после всей господней мутоты, после года выпуска и даты релиза прочесть все же, что во время съемок этого блокбастера ни одна живая душа не пострадала. Мне вообще-то не нравятся многие вещи, но я не привередливый, наоборот, достаточно хорошо приспосабливаюсь ко многим не слишком приятным обстоятельствам, но здесь речь не обо мне, речь о том, что все время встречаешь так много человеческих лиц, что просто не можешь не волноваться, не переживать о них. Возможно, поэтому так важны для меня, пусть это и звучит как понт, лица моих друзей, моих давних знакомых, лица, которые я видел столько лет подряд и которые, при желании, могу теперь легко вспомнить — спокойные, радостные и улыбающиеся. Такие, какие обычно и бывают у покойников.
 

 

 

ВИТОЛЬД, МОИ НОЧНЫЕ КОШМАРЫ
 © Перевод З. Баблоян
 

 

 

 В час ночи в дверь неуверенно постучали. Такое впечатление, что кто-то боялся промахнуться, поэтому бил осторожно и неуверенно. Что, снова? подумал я. Час ночи, что надо-то? Я нарочно ложился спать в восемь утра, чтобы ни с кем не видеться. Когда звонил телефон, я ждал, мысленно считая — один, два, три, четыре, пошли на хуй, пять. До шести мало кто выдерживал. Телефон замолкал. Я спал дальше. Уборщицы привыкли и не трогали меня, постель мне давно не меняли, но я их все равно не впускал. Во второй половине дня я просыпался и уходил из отеля, гулял по пустому парку, смотрел на панораму города, на горизонте вздымались две трубы, внизу лежал стадион. Посмотрев на стадион, я шел в китайскую столовую. На кухне работал настоящий китаец, он рубил зелень и заправлял салаты консервированными кукурузой и морковью. Китайскую кухню я не любил, поэтому брал несколько банок пива и смотрел на трассу, проходившую рядом. Домой я возвращался под вечер и снова ложился спать. Снова звонил телефон. Один, считал я, пошли на хуй, два, три, четыре, пять… Часов в десять вечера я просыпался и включал телевизор. Теперь я мог позволить себе шум в комнате, днем я старался не поднимать шума, чтобы не обнаружить себя. Когда кто-то приходил и стучал в дверь, я замирал и снова начинал считать до шести. Ночью, как правило, никто не приходил, я отвоевывал себе еще один кусок свободы. И тут в час ночи кто-то постучал. В какой-то момент я потерял бдительность и пошел открывать, очевидно, я подумал так: час ночи, ясное дело, они понимают, что я дома, где я еще могу быть в час ночи, как не дома, так что нужно открывать, и я открыл. На пороге стоял Витольд.
 Витольд был моим соседом целую неделю. Перед тем как перебраться в теперешний номер, я жил в другом крыле отеля, моим соседом оказался итальянский рабочий, Кристиан. Когда я впервые открыл двери нашего общего коридора в девять утра, он как раз вышел из своей комнаты голый, увидев меня, смутился, прикрыл рукой причинное место, какое оно там у него было, и спрятался в своей комнате. Первые несколько дней он не выходил оттуда. Потом, наверное, культурный шок прошел, и он снова начал появляться в общем коридоре, хотя теперь, к счастью, одетый. Мы с ним так и не нашли общего языка: он говорил по-итальянски и английски, я — по-немецки и украински, польского он принципиально не знал, говорил мне «честь» и исчезал в душе. Через месяц он съехал, а в его комнату поселили Витольда. Витольд был профессором. Ему было лет 60, может, слегка меньше, но он много пил, и возраст его определить было трудно. Он был инженером, выпив, он говорил мне: я инженер. Утром он доставал мобилку и долго с кем-то разговаривал, потом спускался вниз и шел в бар. В баре он пил водку и чай, смотрел волейбол и общался с друзьями. Друзей у него было много, его все любили, он тоже всех любил, я так думаю. Мы с ним быстро стали приятелями, в первую ночь после его подселения я вернулся домой в два ночи пьяным. Открыл дверь. В коридоре стоял Витольд, на нем был только какой-то гульфик, теряющийся под брюшком. Что ж такое, подумал я, что за соседи мне попадаются — если не голый, то в каком-то гульфике. О, сказал он мне, Серхий! кофе? Нет, ответил я, я не пью, в смысле — кофе, тем более на ночь.
Wódki? он явно хитрил. Хорошо, согласился я. Мы зашли к нему в комнату, она была завалена его вещами — одеждой, чемоданами, он, похоже, не успел убрать после переезда, полез в шкаф с одеждой и достал оттуда початую бутылку водки. Водка называлась «Соплица». Ну вот, подумал я. Ты говоришь по-английски? спросил он меня. Говори по-польски, сказал я, я тебя понимаю. Мы пили до утра. У меня есть девочка, сказал он, во Львове. Настоящая красавица. Хорошо тебе, ответил я. В какой-то момент он перешел на английский и начал называть меня Sashka, с ударением на первый слог. Я пошел спать. После этого он начал охотиться на меня. Он ждал под дверью комнаты, пока я проснусь, он ходил под дверью душа, пока я мылся, он не спал до утра, ожидая, пока я вернусь, а дождавшись, начинал со своего традиционного — кофе? спрашивал он, хербаты? После этого мы шли к нему и пили водку. В баре, что интересно, он меня иногда не узнавал, он вообще был близоруким и на расстоянии узнавал не всех. Он был разведен, у него было две дочки, они раз в неделю навещали его, готовили ему бигос, большую посудину бигоса, Витольд прятал бигос в холодильник и забывал о нем, бигос начинал вонять, и холодильником никто не пользовался, Витольд, что характерно, тоже, наверное, думал, чего я буду пользоваться этим вонючим холодильником? Через неделю дочери возвращались, выбрасывали старый бигос и тут же готовили новый. Витольд гордился своими дочками, знакомил меня с ними, извинялся, что они не говорят по-английски, для него тема семьи была важной, он, когда выпивал, всегда об этом говорил, семью он называл на немецкий манер «фамилией», хотя по-немецки не говорил. Спустя неделю я переехал от него в другой номер. Но мы и дальше ежедневно виделись в баре. Он ставил wódku, я не отказывался. Иногда он меня и дальше не узнавал. Приближалась Пасха. Однажды ночью, когда все стихло и уже никто не звонил, я вышел на кухню сделать гренки. Я вот как думал: сейчас выйду на кухню, там никого нет, сделаю себе гренки и буду смотреть телевизор. Потом снова лягу спать, и меня снова никто не достанет. Все получалось продуманно: отель был пуст, большинство студентов и преподавателей, которые его населяли, разъехались праздновать Пасху. Доставать меня было некому. Я вышел на кухню. Курва, только и подумал я. На кухне стоял Витольд. В одних носках. То есть не так — он был одет, все нормально, только на ногах не было обуви, одни белые носки. Его качало из стороны в сторону, он лихо держал руки в карманах светлых парусиновых штанов и не реагировал. Был похож на боцмана, возвращающегося в родной порт с богатым уловом. О, сказал он, Серхий! Ага, подумал я, хорошо, что не Sashka. Хербаты? завел он свое. Нет, говорю, только не сегодня: есть дело, должен еще работать. Ты хороший поэт, сказал он. Я не пью сегодня, ответил я. Оʼкей, сказал он, я понимаю, не пьешь — не пей, но попробуй моей рыбы. Он открыл холодильник и достал оттуда вонючую рыбу. Я не ем рыбу, сказал я. Да? растерянно переспросил он и спрятал рыбу назад. Я попытался готовить гренки, они дымили и подгорали, Витольд нависал над ними и не подпускал меня, не давая ничего сделать. Слушай, сказал он, ко мне завтра приходят мои дочки, у нас будет праздничный обед, Пасха все-таки. Бар, кстати, сказал он, не будет работать четыре дня. Будем мы с дочками, Абдулла… кто? переспросил я, Абдулла, подтвердил Витольд, вот — будет Абдулла, ну и ты приходи. Завтра к четырем. Обязательно буду, согласился я и подобрался к гренкам. Давай по рюмке, снова предложил он, po małoj, делая в слове «малой» ударение на первом слоге. Нет, твердо ответил я. Тогда попробуй моего бигоса, сказал он и полез в холодильник за своим вонючим бигосом. Я схватил гренки и сбежал в свою комнату. Назавтра днем я вышел на кухню. Дочка Витольда готовила посудину бигоса. Витольд увидел меня, радостно поздоровался. На обед он меня не приглашал и о нашей вчерашней встрече, похоже, не помнил. Я поздравил их с праздником и пошел в парк.
 И вот в час ночи он стоял у меня под дверью, и улов у него снова был богатым. Серхий, сказал он просто и без выебонов, пойдем по рюмке,
ро ma łoj, с удалением на первом слоге. И я покорно пошел за ним. В его комнате и теперь валялась куча одежды, на креслах были развешены его гульфики, очевидно, у него был их целый набор, на каждый день недели. Витольд принес ветчину, достал из шкафа с одеждой «Соплицу» и разлил. Ну, давай, сказал он, с праздником. Я посмотрел на бутылку «Соплицы» и выпил. Главное, не думай о названии, говорил я себе, главное, не думай о названии. У меня странный сосед, сказал Витольд, араб. Его зовут Абдулла. Он очень странный. Что такое? спросил я. Он не пьет хербаты, сказал Витольд, пьет только воду, пьет джус, пьет колу, а хербаты не пьет. Я ему предлагаю каждое утро, говорю, ты, дурак, попробуй хербаты, у меня настоящая китайская хербата, а он говорит — нет, я не пью хербаты. Такой странный… Ты завтра идешь в костел? спросил я. Витольд засмеялся. Знаешь, сказал он, смеясь, я вообще-то католик, но в костел не хожу. Мне нравится, как сказал этот, который в России главный по церквям… Алексий, подсказал я, Алексий, согласился он, он сказал, что католицизм это угроза. Я с ним согласен. Ясно, говорю, извини, что спросил. Он налил еще «Соплицы». Я зажмурился и выпил. Бар, сказал Витольд, третий день не работает. Я им звоню, говорю: вы, курва, почему не работаете? Это ж ненормально, сказал он мне. Зато на ресепшене, вел он дальше, сегодня симпатичная девушка, видел? Видел, ответил я, но там есть еще симпатичнее — такая блондинка, видел? А, сказал он, видел, но ты даже и не думай, предупредил он меня, это моя задница. Да ради бога, только и ответил я. У меня странный сосед, печально сказал Витольд, разлив «Соплицу», он не пьет хербаты, пьет только джусы, я, как дурак, каждое утро пью с ним его джусы, представляешь? А хуже всего то, что он поет. Как поет? не понял я. Поет, подтвердил Витольд, каждое утро. Понимаешь, пояснил мне Витольд, он сошел с ума от одиночества. У него тут никого нет — ни друзей, ни семьи, вот он и поет. У меня, добавил он, хотя бы дочки есть, а у него — совсем никого. Так пойте вместе, посоветовал я, сделайте дуэт. Перед Витольдом на столе лежал раскрытый блокнот, на чистой странице большими буквами было написано: «SOBOTA. SERHIJ. WÓDKA», похоже, он все держал под контролем. Знаешь, внезапно сказал Витольд, ты, кстати, говоришь по-английски? Говорю, подтвердил я. Так вот, вел дальше Витольд по-польски, густо вставляя русские лексемы, у меня во Львове есть девочка. Настоящая красавица… А ты был во Львове? спросил я. Нет, не был, растерянно ответил Витольд. Ну так поезжай к ней, поезжай во Львов, что ты тут делаешь — на Пасху, сказал я. Поеду, согласился Витольд, обязательно поеду. Он дотянул сигарету, посмотрел, куда бы деть бычок, увидел банку «Живица» и бросил бычок туда. Давай еще по одной, предложил он, за праздник. Нет, ответил я, мне еще работать сегодня. Это такой странный сосед, начал он снова, знаешь, — он увидел перед собой банку «Живица», взял ее и жадно отпил, — ты был хорошим соседом, с тобой всегда можно было нормально посидеть, а этот, курва, Абдулла, он постоянно поет, ты понимаешь, Sashka? Ладно, сказал я, пойду я спать.
 Я хотел бы встретить старость, как он. Я хотел бы, чтобы мой сын не забывал обо мне, пусть даже без бигоса, чтобы хоть время от времени проведывал меня, хотел бы знакомить его с соседями по отелю и говорить — смотрите, это мой сын, правда, он замечательный? Я хотел бы всегда иметь про запас бутылку водки в шкафу для одежды и несколько выстиранных труханов. Я хотел бы, чтобы моей самой большой проблемой в 60 лет было отчаянное безумное пение моего соседа по коридору, соседа по безумию. Я бы с этим справился. Одинокие мужчины, запертые в своих комнатах с черно-белыми телевизорами и плохой мебелью, каждое утро выкручивают себе мозги в раздумьях о том, чем бы сегодня заняться, как бы пережить еще один праздничный, пустой день, высчитывая часы и секунды, когда к ним снова придут их дети, когда возвратятся из церкви их соседи, когда откроется бар и на ресепшене будет сидеть самая красивая девочка в отеле.
 

 

 

АТЛАС АВТОМОБИЛЬНЫХ ДОРОГ УКРАИНЫ
 © Перевод З. Баблоян
 

 

 

 — Смотри, — сказал водитель, — это мотель. Здесь по вечерам проститутки стоят. — И куда они потом деваются? — Домой идут. — Их тут, наверное, все знают, город небольшой. — Тут вообще все всех знают. Быть здесь проституткой — это еще не самый худший вариант. Оʼкей, быть проституткой действительно не самый худший вариант, даже на Донбассе, с его традиционной пролетарской системой моральных ценностей, очевидно, это не лучшие времена для угольной промышленности, молодой украинский капитализм пожирает сам себя, так что приходится идти на компромиссы, поступаться собственной территорией, пуская на нее чужих. Большие промышленные объекты умирают, словно динозавры, оставляя за собой красоту руин и терпкий запах безработицы. Индастриал проходит семь кругов производственного ада и превращается в мертвый индастриал, когда старые цеха, словно католические соборы в туристических центрах, перестают выполнять свою непосредственную функцию, отходя в область истории и шоу-бизнеса. Мертвый индастриал требует фиксации, его нужно сохранять на пленках, снимать портативными видеокамерами, делать подробные описания и вносить в каталоги каждый разбитый корпус и засыпанный рудник, которые попадаются тебе на пути. За мертвым индастриалом прочитываются биографии пролетариата, нанесенные трафаретом на стены бывших рабочих столовых, стоит лишь остановиться и продраться к этим стенам, раздавливая в придорожной траве использованные шприцы и выбеленные собачьи черепа. Все зависит от умения вовремя сделать остановку. Мой друг Кристоф Лингг фотографирует исключительно мертвый индастриал. Отчаянные попытки обратить его внимание на густые растафарианские дымы, висящие над металлургическим комбинатом, или на запах свежей смазки, которым пропитываются абрикосы вокруг корпусов цементного завода, всякий раз заканчиваются ничем — Кристоф смотрит с раздражением и непониманием: мол, что тут интересного, они же еще двигаются, давайте подождем, пока они перестанут дышать, или по крайней мере ускорим этот процесс. Его можно понять: Кристоф из Вены — города мертвой культуры, но не мертвого индастриала; чтобы снять расхуяченную шахту, ему нужно как минимум пересечь пару государственных границ, желательно в восточном направлении. Он уже снимал промышленные развалины в Венгрии, Румынии и на Балканах, он шел по этому мертвенному духу в Чехии и Словакии, он легко отыскивал брошенные всеми объекты в Польше и с определенными трудностями даже в Германии (ясное дело — в Восточной Германии). Нужно было двигаться дальше на восток, поскольку какой бы восточной ни была Восточная Германия, это, конечно, никакой не восток, восток начинается дальше, приблизительно на Донбассе, именно туда и надо ехать, чтобы увидеть самые интересные руины. Донбасс — это не просто восток, на самом деле это и есть Дальний Восток, за которым начинаются пустошь и великие тибетские горы, и пространство обрывается, и уже там, как известно, нет не то что мертвого индастриала, но и системы свободного товарообмена как таковой. Мы выехали из Харькова около двух часов ночи и уже утром увязли в тумане, в котором пряталась вся промышленная инфраструктура и лежал весь индастриал — и мертвый, и живой, и нерожденный, весь Донбасс с его тысячью пригородных вокзалов и тысячью затопленных штолен, с его стихийными рынками, на которых продаются промышленные секреты, и мотелями, где спят мертвые водители, с его реками, в которых светится ил — черный и блестящий, как арабская нефть, и его местечковыми дворами, к августу зарастающими сухой травой; марксистский Клондайк, где уголь залегает на уровне могил, которые роет бюро ритуальных услуг, так что, хороня покойников, домой в гробах несут уголь высокого качества, и где легкие наркотики стоят так же, как кока-кола, хотя кока-колу, в отличие от легких наркотиков, тут никто не употребляет, поскольку она вредна для здоровья. И это не говоря о проститутках.
 Механическое пересечение пространства убивает саму идею путешествия. Преодолевать ландшафт нужно медленно и сосредоточенно, обращая внимание на мелочи и детали, которые, в общем-то, и формируют каждый пристойный ландшафт. Если ты не можешь остановиться прямо посреди дороги, если гонишь от начального пункта до конечного, ты теряешь самое главное: понимание тех отличий, которые существуют между этими пунктами и ради которых, как мне кажется, стоит куда-то ехать. Главное — не расстояние, которое преодолеваешь, главное — различия, которые его характеризуют, большинство путешествий совершаются ради этих различий, например ради различий курса доллара. Поэтому лучше отказаться от групповых экспедиций или, по крайней мере, максимально ограничить состав участников, поскольку нет ничего тоталитарнее, скажем, железной дороги, со всеми ее стрелочниками и линейными отделениями милиции, или международных авиалиний, где из всех деталей и различий замечаешь разве что различия таможенного контроля. Министерство путей сообщения — тоталитарная секта, созданная, чтобы ограничивать свободу твоего перемещения, сохраняя при этом перемещение как таковое, транспортируя тебя по фиксированному маршруту с фиксированным количеством остановок и фиксированным временем зависания на них. В идеале путешествовать нужно пешком, рассматривая пейзажи и знакомясь с попутчиками, железная дорога лишает тебя такой возможности, на железной дороге ты можешь перейти пешком разве что с первой платформы на вторую, различий между которыми не видят даже стрелочники. Мы попытались избежать этой ловушки, обогнув все ворота и ограждения, перейдя все железнодорожные насыпи и проигнорировав все семафоры в будущее, щедро расставленные вдоль дороги. В поисках мертвого индастриала главное — держаться подальше от жизни во всех ее проявлениях, а какие самые простые и массовые ее проявления могут встретиться в дороге? Торговля алкоголем, одеждой или невольниками; представители закона, как они себе его представляют; паломники, которые автостопом добираются до святых мест или просто выбираются отсюда подальше, они сидят недалеко от шлагбаумов, пока колонна автомобилей пропускает очередной товарняк без нумерации, перебирают четки и бьют в ритуальные барабаны, обтянутые кожей забитых домашних животных; пока они сидят, мы разглядываем боевые вмятины на бортах краденых «фольксвагенов», рассматриваем зеленые, как водоросли, татуировки на руках мужчин и медно-красный утренний отблеск крашеных волос женщин, которые катят куда-то в безвестность черные тяжелые велосипеды; разглядываем пустые пачки из-под сигарет и снотворного, которыми усеян щебень, портреты Сталина в водительских кабинах, тинейджерок, спящих в фурах, животных, которые опасливо выходят к дороге, вынюхивая запах жизни и принося с собой запах смерти. Где-то здесь и начинается очередной городок со всем его индастриалом.
 Вдоль ростовской трассы с запада на восток тянется совершенно предсказуемый пейзаж, с шахтами и трубами, все как по телевизору; поскольку из труб идет дым, нам остается только печально рассматривать все эти предметы гордости отечественной промышленности, живое остается живым, однако чем дальше на восток, тем грустнее становятся сопки, Кристоф оживляется: в воздухе пахнет мертвым металлом, мы действительно проезжаем еще какое-то время, и вдруг слева открываются настоящие кварталы Сталинграда, именно то, что нам нужно, даже если этот индастриал еще живой, мы уже в том состоянии, что готовы его добить. Очевидно, это был перерабатывающий комбинат, причем довольно большой: к разрушенным помещениям даже тянется железная дорога; в свое время тут можно было окопаться и жить, выдавая на-гора продукцию высокого качества. Теперь коробки цехов и корпусов заросли деревьями, деревья растут на крышах и вылезают в окна, заполняют расщелины в стенах и медленно подступают к железнодорожной колее, перекрывая остатки утраченных коммуникаций. Зато двор когда-то так щедро поливали бензином и другой гадостью, что тут вряд ли что-нибудь когда-нибудь вырастет, так что можно ходить и бесконечно разглядывать отпечатки протекторов на песке, определяя их возраст по четкости и рельефности. Разрушаясь, помещения становятся беззащитными, оголяется проводка, сбиваясь в клубок, словно перекати-поле, рассыпается старый красный кирпич, который свозили сюда из разбомбленных микрорайонов, из-под самого низа вдруг появляются деревянные перекрытия, слой за слоем здания отступают в потусторонний мир, будто погружаются в море, которое смывает с них лишние детали. В свое время из этих помещений вынули моторы, словно легкие, лишив промышленные объекты возможности дышать, или выбросили их на песок, перемешанный с нефтью, словно затопленные и выловленные из океанских глубин подводные лодки, которые задыхаются на суше, однако это уже никого не интересует, точнее, это интересует нас, собственно, именно в таком печальном виде они нас и интересуют. Кристоф тщательно осматривает каждый уголок и каждую аварийно опасную стену, видно, что именно ради этого он сюда и приехал; чем стена аварийно опаснее, тем лучше, он специально фотографирует все на черно-белую пленку, хотя в этих краях, даже когда начнешь снимать цветной пленкой, выйдут черно-белые отпечатки, такие уж тут пейзажи. Пока Кристоф работает, я поднимаюсь по разрушенной лестнице и вдруг вижу метров за сто отсюда какое-то движение, все-таки что-то уцелело изо всей этой машины, остатки рабочего коллектива, остатки разбитой армии, отгородившись от своего прошлого, кое-как и дальше поддерживают огонь в топках. Действительно обидное завершение великой индустриализации — ковыряться среди руин, выбирать из них хоть что-то пригодное для дальнейшей жизнедеятельности этого больного промышленного организма; мы наконец выбираемся назад на трассу, Кристоф снимает наш отход, даже мы оставляем этот мертвый пейзаж, что уж говорить про людей, которые, в принципе, не интересуются мертвым индастриалом. Куда они потом подевались? И как они вывозили железо и канцтовары? Вряд ли по железной дороге, она ограничивает маневренность отступающей армии, мы уже говорили о ее тоталитарности. Поэтому остается длинная колонна грузовиков, на которые рабочие, лишенные работы и будущего, а соответственно — и прошлого, заботливо грузили общественное добро, отбывая в бесконечную потустороннюю эвакуацию, выносили из конторы счеты и сейфы, столы и наглядную агитацию, выкатывали со складов бочки с топливом, демонтировали памятник посреди двора и обертывали его желтой бумагой. Отдельно выносили остатки провизии из столовой, выливали в пропитанный мазутом песок запасы портвейна и яблочного сока, чтобы не слишком обременять себя в этой экспедиции, выносили больных и раненых, грузили пушки и пулеметы, раскручивали по винтику станки и печатные машинки, последними выносили флаги, сворачивали их и обтягивали брезентом, наконец процессия медленно трогалась, машина за машиной выбирались на трассу, они в последний раз клаксонили и начинали движение на восток — через великие тибетские горы, сквозь безвременье и запустение, сквозь мрак и туман Восточной Украины, чтобы остановиться когда-нибудь в своем поднебесном Иерусалиме Перерабатывающей Промышленности или в каком-нибудь другом населенном пункте.
 В детстве города казались мне образцом упорядоченности, я говорю, конечно, не о коммунальной упорядоченности, то есть не о мусороуборочных машинах, хотя и о них тоже, меня привлекала внутренняя упорядоченность, логичность городской застройки и отсутствие пустот в песчаном теле районных центров. Мой отец, перегоняя очередной грузовик с одного конца Восточной Украины в другой (на самом деле довольно условный термин — Восточная Украина, хотя и более точный, чем, скажем, Восточная Германия), брал меня с собой, невольно приучая к расстоянию как таковому — мы вместе считали километраж, вместе отыскивали дорожные указатели, вместе расспрашивали прохожих, хотя нет — я, конечно, никого не расспрашивал, просто пытался запомнить, когда именно и куда мы выедем. Из всего этого у меня в памяти отложилась очень странная картинка: моя Восточная Украина с непропорционально вытянутыми соснами вдоль трассы, с неимоверно солнечными городами и невыразимо горячим асфальтом, на который приходилось спрыгивать из кабин. Этот асфальт залипал под солнцем, и стоило гнать по трассам Восточной Украины, распугивая по дороге души тех, кто погиб в автокатастрофах, гнать, чтобы наконец въехать в очередной населенный пункт, выныривавший ниоткуда. Городки лежали на плоских бесконечных кусках равнины, иногда попадались какие-то водоемы, реки, через которые тянулись мосты, после войны отремонтированные немцами, на въезде располагались автозаправки с красными аппаратами, которые показывали количество залитого топлива, дальше начинались улочки с большим количеством песка, панельные дома или частный сектор, много белого цвета, конторы, склады, базы, воинские части, центральные площади с магазинами, парки отдыха, дворцы культуры, памятники и водруженная на постаменты армейская техника, киоски с журналами и стадионы с физкультурниками, все было на месте, все это держалось вокруг заводов, фабрик и шахт, иногда заводы стояли поодаль, иногда — в самом центре города, но так или иначе чувствовалось, что жизнь этих заросших травой и засыпанных пылью городков сосредоточена не вокруг стадионов, а именно вокруг заводских проходных, что, на мой взгляд, совершенно правильно — какая жизнь может быть сосредоточена вокруг дворцов культуры? Вы видели эти дворцы? Вы видели эту культуру? Другое дело — заводы. Пусть даже не слишком мощные, они все равно нормировали эту отчаянную жизнь детей великой войны на выживание, которую мы с большим отрывом выигрывали, хотя наши основные соперники, подозреваю, даже не догадывались о существовании правил, по которым велась эта игра. Подкожное присутствие системы, что ощущается в семилетнем возрасте, становится потом едва ли не наибольшей сексуальной травмой, это сегодняшним пионерам легко про нее говорить — мол, нато — нет, нам в нашем раннем школьном возрасте намекали на присутствие чего-то значительно более глобального и опасного, чем корабли североатлантического альянса, мы чувствовали существование где-то совсем рядом, в одном с нами радиоэфире глобальной системы уничтожения, системы реальной опасности, от которой зависело будущее наше и наших родителей. На самом деле это сейчас я понимаю, что речь шла всего лишь о системе противоракетной обороны, которую мы все — ученики четвертого класса — в определенный момент воспринимали слишком метафизически, и эта метафизика, как гонорея, все время где-то рядом, не дает о себе забыть, точнее — постоянно о себе напоминает. Наверное, благодаря отцу мои воспоминания из детства касаются скорее не краеведения как такового (поскольку оно как таковое не существовало), а географии и природоведения, если тела задавленных лисиц на трассе можно хоть как-то отнести к природоведению. К географии, однако, их отнести еще сложнее. Но это жуткое чувство, когда о дно вашей машины в вечерних сумерках бьется животное и его мозг размазывается, как желтое крестьянское масло, по черной поверхности восточноукраинского асфальта, — вот это стоит пережить, если хочешь иметь полноценные воспоминания из детства, и даже если не хочешь вспоминать о детстве вообще — все равно это нужно пережить самому, чтобы потом этот звук проломленной черепной коробки, похожий на звук пробитого футбольного мяча, не слышался во сне. Когда движешься по этим узким разбитым дорогам, словно алкоголь по венам, так же, как и двадцать лет назад, — ниоткуда и в никуда, движение ради движения и пространство ради пространства, ты поглощаешь его, оно поглощает тебя, и никто даже не догадывается о вашей взаимозависимости. Живые герои мертвой промышленности, персонажи из рекламных буклетов и уголовной хроники все время находятся рядом, настороженно присматриваясь к тебе, справедливо усматривая в тебе чужака, довольно сдержанно выдают необходимую тебе информацию, время от времени начиная что-то выдумывать, сбиваясь на вещи слишком интимные, чтобы говорить о них между собой, их сложно запомнить, они легко исчезают в сумерках сознания, расширяя его своим присутствием, но, присмотревшись внимательно, начинаешь их узнавать — братья-инвалиды, бывшие работники самой глубокой в Европе шахты, они сразу же заговорили про инвалидность, возможно имея в виду свой алкоголизм, и попросили сфотографировать их вместе; ветеран непонятной гражданской службы с непонятными медалями на пиджаке сначала легко сдал все государственные тайны, начиная с 1947 года, потом, увидев у нас фотоаппарат, сослался на занятость и показал нам неправильную дорогу; шахтер со стажем, который направлялся пить в «кабак», громко уведомляя об этом всех вокруг, сразу вошел к нам в доверие и пытался подарить свой серебряный, как он сам его оценивал, браслет, сделанный из нержавейки; батюшка, который где-то после второго часа ночи и третьего литра закурил сигару и стал похожим на Кастро, я имею в виду — политическими взглядами; работники нелегальной шахты, которые не давали пройти внутрь черных туннелей, доказывая, что шахта на самом деле не функционирует, и пытаясь голосами перекрыть шум двигателей; Анатолий Тимощук — игрок национальной сборной Украины по футболу, который шел нам навстречу по одной из центральных улиц Донецка и который не имеет к этой истории никакого отношения; начальник охраны цементного завода, который сначала согласился пустить нас на территорию за двадцать баксов, потом начал куда-то звонить и в конце концов обломался, и хотел бы я верить, что это в нем заговорила профессиональная гордость; двое пэтэушников, которых мы подбросили от одного безымянного паселка к другому, на радостях успели рассказать нам всю историю своей жизни, хотя какая там жизнь у пэтэушников; безработные жители еще одного паселка, которые уже в девять утра были на взводе — шахта закрылась, они остались, впереди был долгий день; проститутки, которые так же точно в девять уже стояли на кольцевой и которых тут так же точно все знали; бойцы спецназа, с зарубками на прикладах автоматов; торговцы антиквариатом, которые в одном из скверов продавали живопись девятнадцатого века собственного производства; воры-карманники, что сидели в привокзальном баре, дожидаясь киевского поезда; уборщицы шахтерских клубов; влюбленные на детских площадках; алкоголики на полуночных пустых остановках; алкоголики на привокзальных площадях; алкоголики в мусоропроводах, в сухой траве и на берегах пересохших водоемов, в багажниках автомобилей и окнах электричек, в супермаркетах и круглосуточных пунктах обмена валюты, на платных стоянках и в бесплатных сортирах, в кочегарках и будках железнодорожников, на блошиных рынках и под памятником Льенину, под руку с Анатолием Тимощуком и в окружении трех сержантов, на скамейках, в клумбах, в гинекологических креслах и гробах, на заднем сиденье нашей машины и за ее рулем — драйвовое дополнение ко всем памятникам и развалинам, черная горячая кровь, что не вмещается в жилистых телах, проступая из ран, порезов, переломов и ампутированных частей тела, благодарные собеседники, которые могут говорить так спокойно и аргументированно, что само твое присутствие в этом случае кажется слишком суетливым и неуместным, уличные проповедники и проводники, способные ориентироваться в густых туманах, где существует все живое и все мертвое, прячась друг за другом и перетекая друг в друга.
 В кабинах всегда валялись автомобильные карты, вообще-то ими никто не пользовался, все и так знали дорогу, но карты лежали, я рассматривал их, как иллюстрированные журналы, проводя пальцем по красным извилистым линиям, которые вели от одного города к другому, изучая названия речек и озер, запоминая изломы дорожных развилок, выстраивая в воображении четкие контуры своей территории — страны солнца, с ее тремя китами и черепахой, с ее плоскими берегами, которые обрывались прямо в Азовское море, с равнинами, пустотами, черными дырами, городами-миллионерами, придорожными заправками, парковыми скульптурами, долгими перегонами, переменами погоды, железной дорогой, выкатывающейся куда-то за северную границу; думая о границах, я пытался представить, что начинается за тем городом, куда я последний раз доехал, мое воображение четко держалось моего опыта, все, что было за гранью лично пережитого, представлялось мне слишком абстрактно, мне не с чем было его сравнивать. Мой опыт между тем полностью сливался с окружающими ландшафтами — плоские поверхности Восточной Украины, которые позволяют тебе охватывать взглядом несколько десятков километров во все стороны, полностью отвечали моим представлениям о мире: я видел то, что можно было увидеть, а увидеть можно было много чего, почти все. Поэтому вещи, которых лично не переживал, не вызывали у меня большого интереса; территория, остававшаяся за рамками увиденного, не помещалась в рамки осознанного, принадлежа скорее к категории выдуманного, условного, того, о чем можно вычитать в книжках или увидеть в кино. Однако о настоящей жизни вычитать в книжках было невозможно — настоящая жизнь была рядом, и ее нужно было проживать. Теперь, выезжая из очередного шахтерского городка, отыскав в нем все разбитые параличом шахты и познакомившись со всеми безработными и безнадежными жителями, я думаю, что даже относительное расширение моего личного опыта мало что изменило в моих детских представлениях об идеальной территории, жить на которой мне довелось. Она точно так же просматривается насквозь, стоит только сделать остановку в дороге. Соответственно, то, что не просматривается, к ней не принадлежит — это уже другой опыт, другой атлас дорог, другой индастриал, до которого мне вообще-то нет дела. В атласе было указано главное: были отмечены контуры, которые ты мог отыскать в реальности, это была наиточнейшая из книг, я даже не знаю, с какой еще книгой ее можно сравнить, скажем, я бы не сравнивал ее с библией — библия слишком абстрактное чтиво, хотя там тоже содержатся географические карты, однако эта география не касается тебя, учитывая ее отдаленность и самодостаточность. Дело даже не в том, что, пользуясь библией, невозможно доехать из Ворошиловграда в Днепродзержинск, а в том, что там просто нет таких названий. Я до сих пор убежден, что у религии обязательно должна быть региональная окраска, иначе это уже не религия, а макдоналдс. Удивительное чувство на самом деле — расширять свое сознание при помощи карт автомобильных дорог, ты словно делаешь вскрытие собственного тела и рассматриваешь, как кровь перетекает из правой его части в левую; так и карты: ты видишь, сколько всего может вместить страна, в которой ты живешь, сколько дорог, мостов, государственных границ ее наполняют, догадываешься, сколько травы, домов и птиц находятся одновременно на этой расчерченной плоской территории, сколько их тут помещалось и сколько их при случае поместится, если такой случай представится.
 Я постоянно ловил себя на мысли, что лично мне было бы гораздо интереснее снимать живые объекты. Не то чтобы меня ломали руины и упадок экономики в регионе, об упадке тут скорее не было речи, очевидно, это просто различия в жизненных приоритетах: кого-то интересует живая экономика, кого-то — мертвая. Я не видел во всем этом упадка, хотя бы учитывая то, что они и дальше остаются на своей территории: работники всех этих разбитых шахт и исчезнувших цехов, экономика просто не в состоянии переварить самые жирные куски реальности, она просто не охватывает большинство процессов, которые нами двигают, которые вытаскивают нас из одного конца страны в другой, не отпуская слишком далеко и не давая остановиться. Нам оставалось выехать отсюда, ухватив из окружающего воздуха отпечатки ландшафта, черно-белый индастриал, который, несмотря на застылость, не кажется таким уж мертвым. При пересечении того же самого расстояния каждый раз срабатывают те же самые рецепторы, ты словно восстанавливаешь бортовые записи, которые со временем стираются и тускнеют, поэтому желательно время от времени их подновлять. Все это укладывается в некий каталог — ты фиксируешь и отмечаешь для себя каждый поворот, каждую автостоянку, придорожные здания, названия городков, расположение патрульных постов, расстояния между заправками и барами, цены на заправках и в барах, график работы заправщиков и проституток, которых тут все знают, каждую разбитую фуру с вывернутым вверх нутром, каждого стопщика на перекрестке, каждую похоронную процессию, которую нельзя обгонять, так что складывается впечатление, будто ты постоянно движешься за похоронной процессией, не имея возможности обогнать ее и посмотреть, что на самом деле начинается там, где заканчивается жизнь.
 В следующий раз мы виделись с ним на вокзале, я завис на несколько часов, дожидаясь следующего поезда, позвонил Кристофу, он пришел и начал рассказывать. — Хороший проект получается, — сообщил он. — Особенно эти объекты с Донбасса. Напишешь что-нибудь об этом? — О поездке? — переспросил я. — Нет, именно о мертвом индастриале, не о поездке. — Попробую, — сказал я. — Хотя мне интереснее было бы написать вообще о поездке. — Нет, — оправдываясь, возразил Кристоф, — меня интересует мертвый индастриал. — Ладно, — ответил я. — Почему бы и нет. Про индастриал так про индастриал. Знаешь, я люблю туда ездить. Дело даже не в индастриале. Хотя в индастриале, наверное, тоже. — Да, — согласился он. — Там очень здорово. — Жаль, что ты снимаешь только мертвые объекты. Для меня гораздо интереснее была сама дорога. — У мертвых объектов одно большое преимущество: умерев, они не повторяются. — У дороги тоже есть одно большое преимущество. — Какое же? — Этой дорогой всегда можно проехать еще раз.
 

 

 

Часть третья  

КРАСНЫЙ ЭЛВИС

© Перевод Е. Чуприна
 

 

 

КРАСНЫЙ ЭЛВИС
 (Социалистические веяния среди домохозяек)

 

 

 Как похудеть без диеты
 
 
 
 Каждая домохозяйка, включенная в социальную борьбу, должна помнить три вещи. Во-первых, самоорганизация. Самоорганизация домохозяек предусматривает, прежде всего, преодоление социальной изоляции как таковой. Вот домохозяйка выходит из дому, она думает, ох, эта моя социальная изоляция, эта моя исключенность из борьбы, что я могу с этим сделать, я одинокая беременная домохозяйка, моя социальная изоляция доканывает меня, я просто становлюсь заложницей обстоятельств — так она думает и делает первую ошибку. Главные враги домохозяйки — менеджеры, рекламные агенты и работники муниципалитета — караулят каждый ее шаг, они уже готовы перехватить ее, они контролируют ее социальную активность, думая: вот она, вот она, эта чертова домохозяйка с ее чертовой социальной изоляцией, что она себе думает, что она, сука, себе думает, она думает, мы за нее будем решать проблемы ее исключенности из борьбы, она думает на нас перебросить эту проблему? Она себе думает, что все менеджеры и рекламные агенты, все работники нашего, сука, муниципалитета сейчас кинутся решать ее социальные проблемы, да? Ну так она ошибается, — говорят менеджеры, — да, она глубоко ошибается, и вот почему. И они останавливают ее и начинают говорить приблизительно вот что: мэм, говорят они, мы ознакомились с вашей проблемой, да, мэм, мы пробили все варианты, но сорри, мэм, ничего из этого не выйдет, боимся, мы не сможем решить вашу проблему, именно так, мэм. И тогда ты, беременная домохозяйка, говоришь себе: ну, я так и знала, я знала, что так все обернется, вся проблема в моей изоляции, в моей, блядь, невовлеченности в борьбу, в этом вся проблема, да, они правы, эти безумные работники муниципалитета, они безусловно правы, ну, куда мне с моей изоляцией, с моим токсикозом, куда? Но стоп. То, о чем тебе говорят, имеет и свою обратную сторону. Посмотри, видишь его? Это менеджер. Ему тридцать лет. У него — отсутствие перспектив в этом бизнесе и проблемы с самоидентификацией. Иначе говоря, он гей, понимаешь, он пидор, повтори, давай, повторяй: пидор, молодец. Давай, еще раз, кто это? Это менеджер. Правильно, но прежде всего кто он? Пидор. Громче! Пидор. Еще громче!!! Пидор! Это пидор! Это менеджер-пидор! Все менеджеры — пидоры! И все рекламные агенты — тоже пидоры! Пидоры и сукины дети, добавим от себя! Да, пидоры и сукины дети. Все менеджеры и рекламные агенты — пидоры и сукины дети! Я уже не говорю о работниках муниципалитета! Молодец. Это и называется самоорганизация. Во-вторых. Всякая уважающая себя домохозяйка должна помнить про солидарность. Солидарность. Повтори! Со-ли-дар-ность! Правильно, солидарность. Кто твой враг? Пидоры и сукины дети! Правильно, а еще работники муниципалитета. Кто твои друзья? Ты не знаешь? Ты не знаешь, кто твои друзья? Всякая уважающая себя домохозяйка солидарна с трудовыми коллективами колхозов, совхозов, экспериментальных хозяйств, а также с работниками тяжелой, угольной и машиностроительной промышленности. Повтори! Машиностроительной. Да, машиностроительной. Всякая домохозяйка, активно вовлеченная в борьбу, чувствует братское плечо работников машиностроительной промышленности. И экспериментальных хозяйств. Да, правильно, — и экспериментальных хозяйств. Преодоление твоей социальной изоляции напрямую связано с солидарностью и с трудовыми коллективами экспериментальных хозяйств. Ты это понимаешь? Да. И они это понимают, эти сукины дети, они тоже прекрасно это понимают. Поэтому вся их деятельность направлена против тяжелой, а особенно — против машиностроительной промышленности. Менеджеры контролируют тебя, ты это ощущаешь? Ощущаю. Что ты ощущаешь? Менеджеры контролируют меня. Контролируют мои поступки, мои платежки, мои финансы, они контролируют мой секс. Какой у тебя секс? Ты — одинокая беременная домохозяйка! ОК, секс они не контролируют, они контролируют мои финансовые каналы, мои капиталовложения, мои налоги, мои коммунальные тарифы, мою социальную изолированность, мою вовлеченность в борьбу, мою солидарность со всеми работниками тяжелой и всеми работниками машиностроительной промышленностей, они контролируют мои телефонные разговоры, мое питание, мое самоощущение, мое здоровье, мои транквилизаторы, мои сны, мои дневниковые записи, мою беременность. Правильно, они контролируют твою беременность. Кто контролирует твою беременность? Сукины дети. Правильно, кто они? Менеджеры. А еще? Рекламные агенты и работники муниципалитета. Именно так — муниципалитета. А для чего им моя беременность? И последнее, третье. Всякая домохозяйка обязана помнить о правилах пожарной безопасности. Ничто не обходится так дорого, как пренебрежение правилами пожарной безопасности. Ежедневно в стране гибнет около 70 одиноких домохозяек, пренебрегших правилами пожарной безопасности. Это очень много. Причиной этого становятся небрежность, невнимательность, а прежде всего — чрезмерная социальная изолированность домашних хозяек, их невовлеченность в борьбу, именно она обычно и приводит к фатальным последствиям. Прежде всего — газ. Газ — наиболее эффективный способ борьбы с твоей изолированностью. Система перекрывает тебе краны, стремясь полностью взять тебя под контроль, система держит одну руку на кране, а другой рукой — что она делает другой рукой, ты знаешь, что она делает другой рукой? Нет? А ты хочешь узнать об этом? Да. Точно хочешь? Да, я хочу. Скажи — я хочу знать, что система делает другой рукой, в то время как одной перекрывает мне кран. Я хочу знать, что система делает другой рукой, в то время как одной перекрывает мне кран. Слушай: система — это однорукий бандит! Это однорукий бандит, созданный для того, чтобы выкачивать из тебя бабки. Чтобы выкачивать бабки и контролировать каждый твой шаг. Это однорукий бандит, созданный для тотального прессинга. Одним словом — другой руки у него нет. Всё, конец. Как устроить незабываемую корпоративную вечеринку
 
 
 
 И вот менеджеры собираются после тяжелого рабочего дня в баре, жирные, тяжелые и малоподвижные менеджеры среднего звена, толкутся в баре, как тюлени, бьют ластами и издают резкие пронзительные звуки, перекрикивают музыкальные автоматы, топчутся возле караоке, мчатся, шлепая по полу своими ластами, в сортир. Хо-хо, говорят друг другу, как хорошо, что все мы здесь сегодня собрались, мы — менеджеры среднего звена, нам всегда есть о чем поговорить после напряженного рабочего дня, давайте, друзья, — говорят друг другу — о чем поговорим сегодня? О регби или о бабах? В задницу регби, протестующе машет ластами часть менеджеров. Давайте о бабах! Да-да, оживляются остальные менеджеры, давайте, давайте. И даже те, кто топчется возле караоке, оживляются. И даже те, что отвалили в сортир, мчатся назад, стуча ластами по полу. Ну что, говорим о бабах? — еще раз переспрашивает папа-тюлень. Да-да, еще раз, дважды за короткое время, оживляются менеджеры. И тогда папа-тюлень говорит им так: Йо, — говорит он, — йо, друзья, что вы мне говорите, какие бабы? — говорит он, — о чем речь, я знаю о бабах все, и я могу вам рассказать. Потому что я знаю о бабах все. И знаете, почему я знаю о них все? Потому что я смотрю на бабу и уже знаю, чего она хочет, я всегда знаю, чего она хочет. Йо! И вот со мной случается такая история — захожу я в соседний бар, я всегда знаю, чего я хочу, вы ж меня знаете, и я подхожу к бармену и так говорю ему — йо, парень, мне как всегда, ладно? Что — как всегда? — не понимает этот молокосос. Ну, меня таким не проймешь, я знаю, что почем в этой жизни. Я ему говорю, значит, так, парень, мне, как всегда, мой любимый крутой двойной сандвич с ветчиной. Вау — взвывают в один голос менеджеры и в восхищении бьют ластами по полу. Ага, — продолжает папа-тюлень, — именно так, йо, вы ж меня знаете, именно так. И тут этот ублюдок говорит мне: мужик, говорит, мужик, где это видано, чтобы в стриптиз-барах давали сандвичи с ветчиной? Но я знаю, что к чему, меня так просто не собьешь. Я ему на это отвечаю: вижу, — говорю, — парень, что ты себе на уме, ну что ж, пускай, пускай. Думаешь, ты самый умный, думаешь взять меня вот так просто за яйца, думаешь, ты такой умник? И тут ко мне подходит баба… Баба! — завывают менеджеры и нервно потирают ласты. Ага, баба! — торжествующе говорит папа, да-да, друзья, баба. Ну, вы меня знаете, я таких не пропускаю. Что, киска, говорю, что ты делаешь в этом свинарнике? Вообще-то, — говорит она, — я тут работаю, но если хочешь, можешь угостить меня выпивкой. Что ж говорю, ясно, что тут за порядки, вижу, мне мой сандвич таки не принесут, но хорошо, детка, что ты будешь? Пить буду, — говорит она, и если ты не последний дебил, то заплатишь за мою выпивку. Ну, мне дважды повторять не надо, я говорю бармену: парень, говорю, черт возьми, сделай все, как хочет моя девочка, ок? Ок, — говорит этот ублюдок, ок, и обращается к ней — тебе что, говорит, Маня, опять водяры? Водяры, — захлебываются от восторга менеджеры. Ага — водяры. Именно так. И вот я смотрю, как этот ублюдок крутится около моей девочки, и говорю, что, детка, было бы неплохо пересесть. И вот мы пересаживаемся, и она мне говорит: ты, — говорит она, — я вижу, добрый папочка, ага, — говорю, — йо, ты меня еще не знаешь, и тогда она касается моего ласта. О! о! о! — заводятся менеджеры. Да-да — касается моего ласта, и ее рука движется все ниж