Миллс Чарльз Райт Социологическое воображение (ОКОНЧАНИЕ)

"РЕВОЛЮЦИЯ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ, БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!"


Миллс Чарльз Райт




Социологическое воображение

(ОКОНЧАНИЕ)


6. Философии науки


Совершенно очевидно, что понятие неопределенности по от­ношению к общественным наукам тесно связано с давним спором о природе Науки. Большинство обществоведов, конечно, согласят­ся, что их благорасположение к Науке обычно столь же противоре­чиво, сколь и формально. "Научный эмпиризм" многозначен: на­пример, нет единого общепринятого взгляда на что-либо, еще с меньшим основанием можно говорить о систематическом приме­нении какой-то одной версии. Профессиональные ожидания в зна­чительной степени неопределенны, и стремление к мастерству мо­жет осуществляться в рамках совершенно разных моделей позна­ния. Отчасти это происходит из-за той притягательности, которой обладают эпистемологические модели в различных направлениях философии естествознания1.

Признавая существование различных стилей работы в обще­ственных науках, многие ученые энергично утверждают, что "мы должны объединиться". Иногда такую программу формулируют довольно убедительно. Задачей на ближайшие десятилетия про­возглашается объединение основной проблематики и теоретиче­ских достижений XIX века, главным образом, идей немецких об­ществоведов, с господствующими в XX веке процедурами исследо­вания, разработанными преимущественно американцами. Предпо­лагается, что в рамках этого диалектического единства будет до­стигнуто постоянное совершенствование как концептуального мас­терства, так и строгости процедур. Нетрудно "объединиться" в фи­лософском смысле2. Но остается вопрос. Предположим, мы до­стигли такого "объединения" в рамках той или иной обобщающей Исследовательской модели. Как она может быть применена при Решении главных задач общественных наук?

1 См. гл. 3, раздел 1.
2 См., например, мою довольно забавную попытку решить эту задачу в статье "Two styles of research in current social studies // Philosophy of Science. Vol. 20. No. 4. October, 1953. P. 266 - 75.

Я уверен, что такая философская работа является достаточно плодотворной для обществоведов. Представление о ее возможнос­тях позволяет уяснить наши собственные концепции и процедуру исследования. Для этого философия имеет специальный язык. Но его можно использовать лишь в самом общем виде: ни одному обществоведу нет нужды принимать подобную модель всерьез. И главное, мы должны видеть в ней средство освобождения нашего воображения, источник предположений при выборе процедур, а не воспринимать как ограничитель проблемной области исследова­ния. Ограничение — во имя идеалов "естествознания" — круга проблем, над которыми мы собираемся работать, кажется мне стран­ной нерешительностью. Конечно, если недостаточно квалифици­рованные исследователи хотят изучать частные проблемы, то это самоограничение может быть вполне благоразумным; в иных слу­чаях подобные ограничения не имеют серьезных оснований.

1.

Обществовед-аналитик, следующий классическому образцу, избегает устанавливать жесткие процедуры. Аналитик стремится развить и использовать в своей работе социологическое воображе­ние. Испытывающий отвращение к сочетанию и разложению " По­нятий", он прибегает к тщательной проработке терминов только тогда, когда у него есть достаточные основания полагать, что их использование расширит границы постигаемого, увеличит точность описаний и глубину рассуждений. Его мысль не сдерживается ме­тодом или методикой; классический путь — это путь знатока-ин­теллектуала.

Полезные обсуждения метода, равно как и теории, обычно возникают как заметки на полях выполняемой или планируемой работы. "Метод" должен прежде всего предполагать умение зада­вать вопросы и так отвечать на них, чтобы иметь некоторую га­рантию надежности ответов. Для "Теории" самое первостепенное значение имеет внимательный анализ значения используемых слов, в частности, степени обобщенности понятий и логических связей между ними. Непременная задача метода и теории — концептуаль­ная ясность и экономичность процедуры, и в данном случае самое главное — высвобождение социологического воображения, я не ограничение его.

Овладеть "методом" и "теорией" значит контролировать соб­ственный процесс мышления, работать, сознавая свои неявные допущения. Идти на поводу у "Метода" или "Теории" значит просто устраняться от работы, то есть от попытки узнать что-либо о том, что происходит в мире. Без овладения мастерством исследователю нельзя добиться хороших результатов; без нацеленности на значи­мость результатов вся методология — бессмысленная претенциоз­ность.

Согласно классическому направлению в общественных науках ни метод, ни теория не образуют автономной сферы. Методы суть методы для изучения определенного круга проблем; теории суть теории, объясняющие определенную область явлений. Они — как язык страны, в которой ты живешь: нечего хвастать тем, что уме­ешь говорить на нем, но предосудительно и неудобно не владеть этим языком.

Активно работающий обществовед должен постоянно со­хранять максимальную осведомленность в изучаемой области. Это означает, что ему необходимо иметь хорошее фундамен­тальное представление о состоянии соответствующих разделов науки. Кроме того, его работа до некоторой степени, которую, по-видимому, нельзя установить точно, может заслужить наи­высшую оценку тогда, когда тщательным образом изучено не­сколько разнородных по своему стилю исследований по сход­ной проблематике. И, наконец, такую работу нельзя считать завершенной, если она выполнена одним человеком в рамках его единственной специализации, и хуже того, если этот чело­век молод и фактически обладает небольшим опытом научной работы или принимал участие только в исследованиях одного методологического стиля.

Когда мы приостанавливаем наши исследования, чтобы по­размышлять о теории и методе, самым важным является перефор­мулирование изучаемых проблем. Возможно, именно поэтому в практической деятельности каждому обществоведу необходимо выполнять и роль методолога, и роль теоретика. Это означает лишь то, что он должен быть мастером интеллектуального труда. Каж­дый мастер, конечно, может чему-то научиться на попытках все­объемлющей кодификации методов, но зачастую это не выходит за рамки сведений общего характера. Вот почему "ускоренная методологическая программа", скорее всего, не способствует разви­тию обществоведения. Если методы исследования самым тесней­шим образом не связаны с текущими задачами этой науки, форси­рование методологического анализа не приносит никакой пользы а ощущение важности проблемы и страстное желание решить ее – сегодня эти качества в значительной степени утрачены — не могут найти выход в деятельности ученого.

Развитие методов чаще всего происходит в виде скромных обобщений, формулируемых по ходу работы. Соответственно, в своей научной деятельности, индивидуальной и коллективной, нам следует поддерживать теснейшее взаимодействие методов и прак­тической работы. Общим методологическим вопросам следует уде­лять серьезное внимание только тогда, когда они непосредственно касаются текущей работы. Дискуссии о методе, конечно же, ведут­ся среди обществоведов, и, в приложении к данной работе, я по­пытаюсь наметить один из способов, с помощью которого могли бы проводиться такие дискуссии.

Суждения о методе и их обоснования, терминологические раз­личения на уровне теории и в процессе дальнейшего исследова­ния, сколь бы стимулирующими и перспективными они ни были, остаются лишь обещаниями. Суждения о методе позволяют от­крыть нам лучшие способы для изучения чего-либо и зачастую дают возможность найти пути познания едва ли не всего, что нас окружает. Разработка теорий, системных и несистемных, обещает обострить различительную способность нашего видения предмета, а также повысить качество анализа того, что мы наблюдаем, если появляется необходимость в более тонких интерпретациях. Но ни "Метод", ни "Теория" не могут рассматриваться как неотъемлемая составная часть работы обществоведов. В действительности, они часто составляют ее противоположность, ибо являют собой свой­ственный "научным деятелям" способ отстранения от проблем об­щественной науки. Обычно, как мы видели, такие ученые приме­няют какую-то весьма абстрактную, заимствованную у других мо­дель познания. То, что эти абстрактные модели нельзя использо­вать по-настоящему, пожалуй, не слишком важно, ибо у них есть еще и ритуальное значение. Как я уже говорил, такие модели обычно выводятся из философии естествознания, и заимствуются отовсю­ду, например, из физических терминов, иногда немного устаревших, заключающих в себе философский смысл. Эта мизерная игра - в другие игры играют по сходным правилам — не столько способствует научной работе, сколько ставит ученого в положение "незнайки", о котором Макс Хоркхаймер писал: "Постоянные предостережения от поспешных заключений и туманных обобще­ний, если они четко не определены, содержат потенциальный за­прет на всякое мышление. Если каждую мысль держать в состоя­нии неопределенности до тех пор, пока она не будет полностью подтверждена, то любой фундаментальный подход будет казаться невозможным, и мы ограничим себя уровнем простых симптомов"1.
1 Tensions that cause wars / Ed. by H. Cantril. Urbana, Illinois: Illinois University Press, 1950. P. 297.

Постоянно говорят, что молодежь легко испортить, но не странно ли видеть, что обществоведы старшего поколения одер­жимы претензиями на лавры философов науки? Насколько более разумно и поучительно, по сравнению с громкими заявлениями некоторых американских социологов, замечание, сделанное в одном диалоге между швейцарским и английским экономиста­ми, хорошо иллюстрирующем классический взгляд на роль ме­тода: "Многие авторы инстинктивно выбирают верный путь к решению этих проблем. Но после изучения методологии они начинают осознавать, сколь многочисленны ловушки и другие опасности, которые их подстерегают. В результате они теряют былую уверенность, заходят в тупик или идут в неверном на­правлении. Исследователям этой категории методология проти­вопоказана"2.
2Johr W. A., Singer H.W. The role of the economist as official adviser. London. George Alien and Unwin, 1955. P. 3 — 4. Кстати, эта книга являет собой образец адекватного отношения к дискуссиям о методе. Заслу­живает внимания то, что она была написана в виде диалога двух масте-Р°в социологического анализа.


Поэтому мы должны провозгласить следующие лозунги:

Каждый сам себе методолог!

Методологи, за работу!

Эти лозунги нельзя воспринимать слишком буквально, как обществоведам, нам следует защищаться, а, учитывая странную и Не приличествующую научным занятиям бойкость некоторых наших коллег, мы рассчитываем на снисхождение за допущенну резкость.

2.

Повседневный эмпиризм здравого смысла полон распростра­ненных в обществе допущений и стереотипов, ибо здравый смысл позволяет нам вычленять элементы видимого мира и дает им объ­яснение. Если вы попытаетесь уйти от этого необходимого усло­вия познания с помощью абстрактного эмпиризма, вы закончите микроскопическим, субисторическим уровнем и будете медленно накапливать отдельные, вырванные из контекста детали. Если вы попытаетесь уйти от здравого смысла с помощью "Высокой тео­рии", то лишите используемые вами понятия ясной и очевидной эмпирической соотнесенности и, если вы будете неосторожны, то в строящемся вами трансисторическом мире окажетесь в полном одиночестве.


Понятие - это идея, обладающая эмпирическим содержани­ем. Если идея слишком масштабна по сравнению с содержанием, вы попадаете в сети "Высокой теории"; если содержание возобла­дает над идеей, вы попадаете в ловушку абстрактного эмпиризма. Общая для обоих случаев проблема часто формулируется как "не­обходимость разработки индексов" и представляет собой одну из основных технических трудностей современных общественных наук. Это осознается представителями всех школ. Абстрактные эмпири­ки часто решают проблему индексов, элиминируя объем и смысло­вое содержание того, что подлежит индексированию. Подход " Вы­сокой теории" к этой проблеме не дает результатов: теоретики погружаются в разработку "Понятия" через другие, столь же аб­страктные понятия.

То, что абстрактные эмпирики называют "эмпирическими" данными, представляет собой абстрагированный взгляд на соци­альные миры повседневности. Они обычно имеют дело с данными по категориям лиц такого-то пола, такой-то возрастной группы с таким-то доходом, проживающих в малых и средних городах. По­давляющее большинство абстрактных эмпириков с помощью этих четырех переменных делают моментальные срезы окружающей их социальной среды. Конечно, имеется еще одна "переменная": это люди, живущие в Соединенных Штатах. Но как "данность" она не входит в число мельчайших, точнейших абстрактных переменных, из которых состоит мир абстрактного эмпиризма. Для включения "Соединенных Штатов" потребовалась бы особая концепция со­циальной структуры, а также менее жесткая идея эмпиризма.

Большая часть классического наследия (и потому некоторые его относят к макроуровню) находится между абстрактным эмпи­ризмом и "Высокой теорией". В этих работах также производится определенное абстрагирование от наблюдаемой повседневной жиз­недеятельности , но это абстрагирование происходит на уровне со­циально-исторических структур. Именно исходя из исторической реальности, или, проще говоря, в терминах конкретно-историчес­ких социальных структур, формулируются классические проблемы социологии и предлагаются их решения.

Такая работа не менее, и даже более эмпирична, чем абстракт­ный эмпиризм, потому что зачастую она ближе подходит к конкрет­ной повседневности и отражает жизненный опыт людей. Мысль чрезвычайно проста: описание Францем Нойманном социальной структуры нацистской Германии, как минимум, столь же "эмпирич­но" (и системно), как отчет Сэмюэла Стауффера о моральном духе армейской части под номером 10079, или анализ функций китайско­го мандарина, проведенный Максом Вебером, или исследование разви­вающихся стран Юджина Стэйли, или работа о Советской России, написанная Баррингтоном Муром. Эти работы столь же "эмпирич­ны", сколь проведенные Полом Лазарсфельдом исследования обще­ственного мнения в Эри Каунти или в городке Эльмира.
Более того, по существу именно из классического наследия черпаются многие идеи, которые используются на субисториче­ском и трансисторическом уровнях. Какую по-настоящему плодо­творную идею, какую концепцию человека, общества и отноше­ний между ними дали абстрактный эмпиризм или "Высокая тео­рия"? Что касается идей, то обе эти школы паразитируют на клас­сической традиции общественных наук.

3.

Проблема эмпирической верификации заключается в том, "как снизойти к фактам" и при этом не превозмочь их; как привязать идеи к фактам и не потерять их. Необходимо решить, во-первых, что верифицировать, а во-вторых, как это сделать.

В "Высокой теории" верификации многообещающе дедуктив­ны; ни что верифицировать, ни как верифицировать не представ­ляется строго определенной проблемой.

Сторонники абстрактного эмпиризма вопрос о том, что вери­фицировать, часто не воспринимают в качестве серьезной пробле­мы. Ответ на вопрос "Как верифицировать" почти автоматически ограничен рамками самой постановки проблемы. Все это выража­ется в корреляционном анализе и других статистических процеду­рах. Создается впечатление, что единственной заботой привержен­цев микроуровневого стиля является соблюдение догматов вери­фицируемости, что ограничивает и даже предопределяет круг ис­пользуемых "Понятий" и рассматриваемых проблем.
В классической практике социологических исследований во­прос о том, что верифицировать, обычно считается столь же важ­ным, или даже более важным, чем вопрос о том, как верифициро­вать. Идеи прорабатываются в тесной связи с каким-нибудь ком­плексом важных проблем. Выбор того, что верифицировать, опре­деляется в соответствии со следующим правилом. Старайся вери­фицировать те признаки разрабатываемой идеи, которые влекут за собой выводы, значимые для ее разработки. Эти признаки мы называем "ключевыми". Если это так, значит Это, и Это, и Это должны быть такими-то. Если нет, следует другая цепочка выво­дов. Одним из мотивов такой процедуры является необходимость экономии труда, поскольку эмпирическая верификация, поиск фак­тического материала, документирование, установление факта тре­буют массу времени и часто весьма утомительны. Поэтому хочет­ся, чтобы результатом работы стала максимальная дифференциа­ция тех идей, с которыми непосредственно имеешь дело.

Мастер классического анализа обычно не пишет один боль­шой проект значительного эмпирического исследования. Его стратегия заключается в том, чтобы обеспечить и осуществить постоянные взаимные переходы между макроуровневыми кон­цепциями и детальными описаниями. Для этого он планирует свою работу как серию небольших эмпирических исследований (которые, разумеется, могут включать рассмотрение мельчай­ших подробностей и статистических материалов), каждое из ко­торых представляется ключевым для той или иной части прора­батываемого решения. В зависимости от результатов эмпирических исследований это решение подтверждается, модифици­руется или отвергается.

Вопрос о том, как верифицировать утверждение, предположе­ние, сомнительные факты, для ученого классической традиции не представляется таким трудным, как это часто демонстрируется теми, кто работает на микроскопическом уровне. В классической тради­ции утверждение верифицируется детальным описанием любых существенных эмпирических материалов, относящихся к делу. Если в связи с рассматриваемыми проблемами, мы почувствуем необхо­димость в верификации используемых концепций, то зачастую имеем возможность дать их подробное описание в обобщенном виде, используя точные методы статистического анализа. Те про­блемы и концепции, по поводу которых не возникает такой необ­ходимости, можно верифицировать так, как это делают историки: изображать явления как очевидные. Спору нет, мы никогда не знаем наверняка и часто можем только "догадываться" о подлин­ности исследуемых объектов и процессов. Но неверно, что все догадки имеют равную вероятность быть правильными. Класси­ческое обществоведение как наука, нужно отдать ему должное, среди прочего, является попыткой увеличить вероятность того, чтобы наши догадки по важным вопросам были правильными.

Верификация заключается в рациональном убеждении себя и других. Но для этого мы обязаны соблюдать принятые правила исследований, и прежде всего правило, согласно которому работу нужно представлять таким образом, чтобы каждый ее шаг был доступен для проверки другими. Нет "Одного способа" делать это, но всегда необходимы исключительная тщательность и внимание к деталям, навыки ясного изложения, скептическое отношение к непроверенным фактам и неустанная любознательность к их воз­можным значениям, к влиянию на другие факты. Необходима упо­рядоченность и систематичность в работе. Одним словом, требует­ся твердое и строгое соблюдение этики научного исследования. Без этого не помогут ни техника, ни метод.

4.

Всякий способ изучения общества, выбор предмета и методов его исследования предполагает "теорию научного прогресса". Каждый, я полагаю, согласится, что рост научного знания кумулятивен, что научное знание является не порождением одного челове­ка, а итогом работы многих людей, которые просматривают, кри­тикуют работы друг друга, что-то добавляют к ним или, наоборот опровергают их. Чтобы оценить чьи-то достижения, надо соотне­сти научную работу с тем, что было сделано до нее, и с тем, что делается сейчас. Это необходимо для осуществления коммуника­ции, а также для "объективности". Каждый должен представить результаты своей работы так, чтобы другие могли их проверить.

Концепция достижения научного прогресса у абстрактных эмпириков весьма специфична и безоблачно оптимистична: на­капливать исследования микроуровня и медленно, по крупицам, как муравьи из небольших травинок собирать огромную кучу," воз­водить науку".

Стратегия "Высоких теоретиков" представляется следующей. Однажды наступит момент для живого контакта с эмпирикой; к тому дню мы уже подготовимся к "системному" обращению с ней и будем знать, как построить системную теорию, логически до­ступную для научной эмпирической верификации.

Тот, кто намерен реализовать обещания классической социо­логии, не может согласиться с теорией научного прогресса, соглас­но которой разрозненные исследования микроуровня с необходи­мостью составят "полностью развитую" общественную науку. Эти ученые не хотят допустить, что собранные с определенными целя­ми материалы обязательно будут полезны для любых других це­лей. Короче говоря, они не принимают теорию "строительных кирпичиков" (или теорию лоскутного одеяла, которое шьет бабуш­ка) в качестве объяснения развития социальной науки. Они не надеются, что какой-нибудь новоявленный Ньютон или Дарвин сложит вместе все накопленные материалы. Они также не думают, что заслуга Дарвина и Ньютона в том, что они "сложили" микро­скопические факты подобно тому, как это делает сегодня микросо­циальная наука. Кроме того, работающие в классической традиции ученые не хотят соглашаться с представителями "Высокой теории" в том, что крючкотворство при формулировании и различении "Понятий" само по себе может быть полезным для системного подхода к эмпирическим материалам. По их мнению, нет основа­ний полагать, что эти упражнения в концептуализации станут когда-нибудь чем-то большим, чем они являются сейчас.

Короче говоря, классическую общественную науку нельзя ни "возвести" из микроисследований, ни "дедуцировать" из проработки понятий. Последователи классической традиции пытаются строить и дедуцировать одновременно в самом про­цессе исследования посредством адекватного формулирования и переформулирования проблем и их решений. Придерживать­ся такой стратегии значит — прошу извинить за повтор, но это ключевой момент — выбирать для исследования общественно значимые для данного исторического периода проблемы, фор­мулировать их в адекватной терминологии, а затем, независимо от высоты полета теории и глубины погружения в детали, в конце каждого завершенного исследовательского акта формули­ровать решение проблемы в терминах макроуровня. Короче го­воря, классический подход фокусируется на общественно зна­чимых проблемах. Характер самих проблем ограничивает и под­сказывает необходимые методы и концепции и способы их при­менения. Обсуждение различных взглядов на "методологию" и "теорию" уместно только при близком и постоянном соотнесе­нии с общественно значимыми проблемами.

5.

Сознает это ученый или нет, но проблемы видятся ему — в плане их постановки и приоритетности — сквозь призму методов, теорий и ценностей.
Вместе с тем, надо признать, что у некоторых обществоведов нет собственного видения проблем. Они и не нуждаются ни в каком видении, поскольку на деле сами даже не определяют про­блематику, над которой работают. Некоторые обществоведы берут­ся за исследование непосредственно осознаваемых трудностей, с которыми сталкиваются в повседневной жизни простые люди; другие руководствуются ориентирами, определенными официальными властями или интересами частных организаций. Об этом наши коллеги в Восточной Европе и в России знают гораздо больше, чем мы, ибо большинство из нас никогда не жило при политиче­ской организации, которая бы официально управляла интеллекту­альной и культурной сферами. Но это ни в коем случае не означа­ет отсутствие данного явления на Западе и, в частности, в Амери­ке. По сравнению с политической, коммерческая ориентация может побудить ученых еще энергичнее сверять собственные иссле­дования с поставленными извне целями.


Социологи старого либерального практического направления слишком увлекались исследованиями трудностей повседневной жизни как таковых; они не смогли всесторонне определить цен­ности, на основе которых формулировались изучаемые проблемы не прорабатывали, даже не рассматривали необходимые для реали­зации этих ценностей структурные условия. Их труды были пере­гружены несистематизированными фактами, у них не было интел­лектуальных средств для сравнения и упорядочения фактов. Все это вело к идее о романтическом плюрализме причин. В любом случае ценности, которые издавна разделяют сторонники либераль­ного практицизма, сегодня существенным образом инкорпориро­ваны в административный либерализм государства всеобщего бла­годенствия.

В целом, предназначение бюрократического обществоведения, адекватным инструментом которого является абстрактный эмпи­ризм, а "Высокая теория" заполняет теоретический вакуум, сво­дится к служению властям. Старый либеральный практицизм и бюрократическая общественная наука не стремятся включить в круг изучаемых проблем ни общественно значимые вопросы, ни лич­ные трудности людей. Интеллектуальный характер и использова­ние результатов деятельности этих школ в политике (да и любых других школ в общественной науке) нелегко отделить друг от дру­га. Именно благодаря использованию в политических целях, рав­но как и своему интеллектуальному характеру (и своей академи­ческой организации) обе эти школы вышли на те позиции, кото­рые они сейчас занимают в современной науке.

В классической традиции общественной науки проблемы форму­лируются так, что в самой их постановке учитывается целый ряд конкретных сфер жизнедеятельности и те частные трудности, ко­торые испытывают различные люди. Эти сферы жизнедеятельно­сти, в свою очередь, локализуются в более широких конкретно-исторических социальных структурах.

Ни одна проблема не может быть адекватно сформулирована, если не установлены ценности и угрожающие им факторы. Эти ценности и то, что им угрожает, очерчивают границы самой про­блемы. Как я полагаю, через классический социальный анализ красной нитью проходят две ценности — свобода и разум. Порой ка­жется, что угрожающие им сегодня силы растут вместе с основ­ными тенденциями современного общества, если не являются сущностными признаками данного исторического периода. В центре внимания всего обществоведения находятся условия и тенденции, представляющие видимую угрозу этим двум ценностям, и по­следствия этой угрозы для человечества и для исторического про­цесса.

Но я сейчас говорю не столько о каком-то определенном кру­ге проблем, в том числе и тех, которые я сам выбрал для изучения, сколько о том, что обществоведам необходимо осознать те пробле­мы, которые в действительности содержатся в их работе и в их планах. Только при такой рефлексии они могут четко и аккуратно ставить определенные задачи и находить возможные альтернативы их решения. Только на этом пути можно сохранить объектив­ность. Ибо объективность в общественной науке требует от учено­го постоянного стремления ясно осознавать все, что вовлекается в это предприятие; она предполагает широкое и критическое обсуж­дение достигнутых на этом пути результатов. Стремясь к росту объема и действенности общественно-научного знания, нельзя по­лагаться ни на догматические модели "Научного метода", ни на претенциозные заявления о " Проблемах обществоведения".

При постановке задач исследования следует досконально знать круг социально значимых проблем и повседневных трудностей, испытываемых различными категориями людей; сама формули­ровка сущности будущей работы должна открывать причинные связи между сферами повседневной жизнедеятельности и социальной структурой. Определяя темы для исследований, необходимо про­яснить те ценности, которые явно находятся под угрозой в рамках исследуемых проблем. Такой подход осложняется тем, что публика и отдельные индивиды не ощущают угрозы ценностям разума и свободы или по крайней мере обеспокоены не только этими цен­ностями. Поэтому мы должны также выяснить* каким ценностям, По мнению акторов, угрожает опасность, кто или что им угрожает? Какова будет их реакция, если они полностью осознают реальную Угрозу ценностям разума и свободы? При формулировании проблем для исследования совершенно необходимо учитывать определенные ценности и чувства, объяснения и страхи, ибо господствующие мнения и ожидания, сколь неадекватными и ошибочными они бы ни были, составляют самую суть общественно значимых проблем и личных трудностей. Более того, любое решение тех или иных вопросов можно отчасти проверить, выяснив отражает ли оно жизненные трудности и социальные проблемы так же, как они субъективно переживаются.

Между прочим, при постановке "коренного вопроса" и ответа на него обычно учитывают состояние тревожности, возникающее из "глубин" биографии людей, а также индифферентность, по­рождаемую самой структурой конкретного общества. Самим выбо­ром и постановкой задач мы должны, во-первых, увидеть в ин­дифферентности социально важную проблему, а смутную тревогу перевести на язык повседневных забот, и, во-вторых, необходимо учитывать и структурные проблемы, и повседневные трудности. При этом в исследованиях требуются максимально простые и точ­ные формулировки, касающиеся ценностей и угрожающих им опас­ностей, а также желательно соотнести первые со вторыми.

В свою очередь, любой адекватный ответ на "коренной во­прос" будет включать положения о стратегических направлениях вмешательства в ситуацию, о "рычагах", посредством которых можно поддерживать или изменять сложившуюся структуру, а также оценку тех, кто в силу своего положения в обществе призван совершать это вмешательство, но не делает этого. Формулирование проблем для исследования требует учета гораздо большего числа факторов, но я хотел здесь наметить лишь общие очертания этого процесса.


7. Человеческое многообразие


После того как я уделил довольно много внимания критике преобладающих в обществоведении направлений, хочу обратиться к более позитивным — даже программным — идеям, касающимся перспектив этой науки. Если общественная наука пребывает в со­стоянии неопределенности, то нужно извлечь из этого пользу, а не оплакивать ее. Наука может быть больна, но признание этого фак­та следует понимать как требование поставить диагноз и даже как признак приближающегося выздоровления.
1.

Собственно говоря, общественная наука занимается изучени­ем человеческого многообразия, включающего все социальные миры, в которых жил, живет и мог бы жить человек. В эти миры входят и первобытные сообщества, которые, насколько мы знаем, мало изменились за тысячу лет, и могущественные державы, которые, как это неоднократно бывало, в одночасье терпели крах. Византия и Европа, классический Китай и античный Рим, Лос-Анжелес и империя древнего Перу - все миры, которые когда-либо знало человечество, предстоят перед нашим взором, открытые для изуче­ния.

Среди этих миров - и свободные сельские поселения, и груп­пы давления, и подростковые банды, и нефтяники из племени Навахо, военно-воздушные силы, предназначенные для того, что­бы стереть с лица земли городские кварталы площадью в сотни тысяч квадратных миль, наряды полицейских на перекрестках, круж­ки близких друзей, собравшаяся в аудитории публика, преступные синдикаты, толпы людей, заполнившие однажды вечером улицы и площади крупнейших городов, дети индейского племени Хопи, Работорговцы в Аравии, политические партии в Германии, соци­альные классы в Польше, меннонитские школы, душевнобольные в Тибете, всемирная сеть радиовещания. Люди разных рас и национальностей составляют публику, наполняющую залы кинотеатров, и в то же время они сегрегированы друг от друга. Они счаст­ливы в браке и одновременно одержимы незатухающей нена­вистью. Тысячи самых разных занятий существуют в торговле и промышленности, в государственных учреждениях, в различных местностях, в странах величиной чуть ли не с континент. Каждый день заключается миллион мелких сделок, и повсюду возникает столько "малых групп", что никто не в силах их сосчитать.

Человеческое многообразие проявляется также в разнообра­зии отдельных индивидов; социологическое воображение помогает изучить и понять его. В этом воображении индийский брамин середины 1850 г. располагается рядом с фермером-первопроходцем из Иллинойса; английский джентльмен XVIII века — рядом с ав­стралийским аборигеном и китайским крестьянином, жившим 100 лет назад, с современным политиком из Боливии и французским рыцарем-феодалом, с объявившей в 1914г. голодовку английской суфражисткой, голливудской звездой и римским патрицием. Пи­сать о "человеке" значит писать обо всех этих мужчинах и женщи­нах — о Гете и живущей по соседству девчонке.

Обществовед пытается упорядочить факты и понять челове­ческое многообразие. Возникает вопрос, возможно ли упорядоче­ние и не является ли переживаемая общественными науками смута неизбежным отражением самого объекта, который пытаются изу­чать обществоведы? Мой ответ таков: возможно, многообразие не такое уж "беспорядочное", каким может показаться из простого перечисления малой его части; может быть, даже не такое беспоря­дочное, каким его часто представляют в учебных курсах колледжей и университетов. Порядок, так же как и беспорядок, зависит от "точки зрения": для достижения упорядоченного понимания лю­дей и обществ необходим целый комплекс критериев, которые были бы достаточно простыми, чтобы понимание вообще было возмож­ным, и достаточно разносторонними, чтобы охватить всю сферу человеческого многообразия. Вот такую точку зрения обществен­ная наука непрестанно отстаивает.

Конечно, в обществоведении любая точка зрения базируется на определенных позициях. Непременным условием решения кар­динальных проблем общественных наук, о которых я упоминал в первой главе, является изучение биографий, истории и их взаимопересечения внутри социальных структур. Чтобы исследовать эти проблемы и увидеть все человеческое многообразие, ученый должен постоянно находиться на уровне исторической реальности и учитывать, какими смыслами ее наделяют конкретные мужчины и женщины. Наша цель состоит именно в том, чтобы определить реальные процессы в обществе и раскрыть те смыслы, которые придают им конкретные люди. На основе этих смыслов формиру­ется проблематика классической общественной науки, а, следова­тельно, в ней структурные проблемы общества перекрещиваются с трудностями повседневной жизни. Поэтому нам необходимо стре­миться к исчерпывающему сравнительному анализу всех социаль­ных структур в мировой истории, в прошлом и настоящем. Для этого необходимо отбирать сферы жизнедеятельности микроуров­ня и изучать их в терминах макросоциальных конкретно-истори­ческих структур. Целесообразно избегать произвольной специали­зации учебных факультетов; исследователь должен ориентировать­ся на избранную тему и, точнее говоря, проблему, опираясь при этом на идеи, эмпирические материалы и методы изучения чело­века как творца на исторической сцене.

Если посмотреть на обществоведение с исторической точки зрения, можно заметить, что ученые с наибольшим вниманием относились к политическим и экономическим институтам, при этом довольно тщательно изучались военные, семейные, религиозные и просветительские учреждения. Такая классификация институтов в соответствии с объективно выполняемыми ими функциями об­манчиво проста, хотя и удобна. Если мы поймем, как эти институ­ты связаны друг с другом, то выясним социальную структуру об­щества. Ибо под термином "социальная структура" обычно пони­мают именно комбинацию институтов, расклассифицированных в соответствии с выполняемыми ими функциями. Социальная струк­тура как таковая представляет собой довольно сложный объект, с которым работает обществовед. Соответственно, наиболее всеохва­тывающей целью социологии является анализ социальной струк­туры любого из многообразных обществ, в его отдельных компо­нентах и в его целостности. Сам термин "социальная структура" Имеет множество различных определений и, кроме того, для обо­значения одного и того же понятия употребляются различные тер­мины. Но если постоянно иметь в виду различие между сферами Повседневной жизнедеятельности и структурой общества, а также не забывать о понятии "института", можно всегда распознать при­знаки социальной структуры там, где она есть.

2.

В наше время социальные структуры обычно организованы под властью политического государства. В терминах власти самой сложной и объемной единицей социальной структуры является национальное государство. Национальное государство является сей­час доминирующей формой общества в мире и, в качестве таковой главным фактором в жизни каждого человека. Национальное госу­дарство разделяет и объединяет — в разной степени и разными способами - "цивилизации" и материки. Его протяженность и уровень развития — ключи к пониманию современной всемирной истории. Современное национальное государство имеет полити­ческие и военные, культурные и экономические рычаги принятия решений и осуществления власти. Все институты и сферы повсе­дневной жизни большинства людей теперь организованы в то или иное национальное государство.

Конечно, обществоведы не всегда изучают социальную струк­туру нации в целом. Суть в том, что национальное государство является тем каркасом, в рамках которого они чаще всего чувству­ют потребность сформулировать проблемы самых мелких и самых крупных социальных групп. Другие социальные "единицы" чаще всего понимаются как "донациональные" или "постнациональные". Разумеется, различные национальные сообщества могут "принад­лежать" к одной "цивилизации", это обычно означает привержен­ность их религиозных институтов к той или иной мировой рели­гии. Исходя из фактических различий между "цивилизациями", можно наметить пути для сравнения национальных государств меж­ду собой. Но, учитывая, как понятие "цивилизация" используется такими авторами, как, скажем, Арнольд Тойнби, оно представляет­ся слишком расплывчатым и неточным, чтобы служить основной единицей анализа, то есть задавать "поле для исследования" в общественных науках.

Выбирая в качестве исходной единицы анализа национально-государственную социальную структуру, мы допускаем приемле­мый уровень обобщения, то есть тот, который позволяет избежать ухода от задач исследования и, вместе с тем, рассмотреть те структурные силы, чье влияние на многие мелочи жизни и трудности в человеческом поведении сегодня очевидны. Более того, выбор на­ционально-государственных структур дает возможность непосред­ственно поднимать главнейшие социальные проблемы, вызываю­щие озабоченность общественности. Ибо именно на этом уровне, к добру или к худу, концентрируются наиболее эффективные сред­ства власти, действующие как внутри государства, так и в межго­сударственных отношениях, а, следовательно, оказывающие суще­ственное влияние на ход исторического процесса.

Не подлежит сомнению, что не все национальные государства в равной степени влияют на ход истории. Некоторые из них столь малы и зависимы от других, что происходящее в них можно по­нять, только изучая Великие державы. Это — техническая пробле­ма целесообразной классификации объектов — наций — и их срав­нительного изучения. Верно также, что все национальные государ­ства взаимодействуют, и некоторые из них тяготеют друг к другу в силу традиционно сходных условий развития. Но это свойственно любым объектам социального исследования. Более того, особенно после первой мировой войны, все способные к самостоятельности национальные государства все более и более становятся самодостаточными.

Многие экономисты и политологи считают естественным, что главным объектом их изучения является национальное го­сударство: даже если они касаются "мировой экономики" и "меж­дународных отношений", им приходится непосредственно иметь дело с конкретными государствами. Ввиду специфики объекта и своей традиционной практики антропологи исследуют "целостность" общества или "культуры" и, обращаясь к изуче­нию современных обществ, пытаются, с большим или меньшим успехом, понять нации как целостности. Но социологи, или, точнее, исследователи-техники, которые сегодня не усвоили кон­цепцию социальной структуры, считают нацию чрезмерно мас­штабным и потому сомнительным объектом. По всей видимо­сти, это объясняется ориентацией на "собирание данных", что Дешевле осуществить, имея дело с объектами микроуровня. А это значит, что объект выбирается исходя не из потребностей изучения конкретной проблемы; напротив, и проблема, и объект определяются выбором метода.
В каком-то смысле эта книга направлена против такого под­хода. Думаю, что, занявшись всерьез какой-то общественно значи­мой проблемой, большинство обществоведов обнаружат, что го­раздо труднее сформулировать ее относительно какого-нибудь менее масштабного объекта, чем национальное государство. Это относит­ся к изучению стратификации и экономической политики, обще­ственного мнения и природы политической власти, труда и досуга - даже проблемы муниципального управления нельзя адекватно сфор­мулировать без всестороннего их анализа в общенациональном кон­тексте. Таким образом, национальное государство зарекомендовало себя в качестве эмпирической данности, с которой удобно иметь дело и которая доступна каждому, кто имеет опыт работы в облас­ти общественных наук.





3.

Идея рассматривать социальную структуру как ключевую еди­ницу исследований исторически теснейшим образом связана с со­циологией, классическими ее выразителями были именно социо­логи. Традиционным объектом и социологии, и антропологии яв­ляется все общество в целом, или, как его называют антропологи, "культура". Специфически "социологическим" элементом изуче­ния любой отдельной черты общества было постоянное стремле­ние соотнести эту черту с другими с тем, чтобы достичь понима­ния целого. Как я уже отмечал, социологическое воображение в значительной своей части является результатом усилий осущест­вить эту цель. Но в настоящее время подобный взгляд и соответ­ствующая практика ни в коем случае не свойственны только соци­ологам и антропологам. То, что являло собой перспективное на­правление в этих дисциплинах, превратилось в непоследователь­ные попытки осуществить это намерение в общественных науках в целом.

Мне не кажется, что культурная антропология, в своей клас­сической традиции и в развитии современных направлений, чем-то принципиально отличается от социологического исследования. В те времена, когда современные общества практически не обсле­довались, антропологам приходилось собирать материалы о до-письменных народах в труднодоступных местностях. Другие об­щественные науки, особенно история, демография и политическая наука, с самого своего зарождения основывались на документаль­ных материалах, накопленных в письменную эпоху. Это обстоя­тельство и привело к разделению дисциплин. Но сейчас всякого рода "эмпирические обследования" проводятся во всех обществен­ных науках; фактически, их техника наиболее полно разрабатыва­лась психологами и социологами в связи с историей обществ. В последние годы антропологи также включились в изучение разви­тых сообществ и даже национальных государств; в свою очередь социологи и экономисты взялись за изучение "неразвитых наро­дов". В настоящее время ни особенности метода, ни границы объ­екта исследования по существу не отделяют антропологию от эко­номики и социологии.

Экономические и политические науки большей частью связа­ны с отдельными институциональными сферами социальной струк­туры. В большей степени экономисты, в меньшей — политологи рассуждают о "хозяйстве" и "государстве", развивая "классические теории", сохраняющие свое влияние на многие поколения ученых. Одним словом, экономисты создают модели, тогда как политологи (вместе с социологами) их построению по традиции уделяют меньше внимания. Создать классическую теорию - значит разработать сис­тему понятий и исходных предположений, из которых следуют выводы и обобщения. Последние, в свою очередь, сравниваются с различными эмпирическими заключениями. При выполнении этих задач понятия, процедуры и даже вопросы, по крайней мере неяв­но, кодифицируются.

Все это вроде бы прекрасно. Однако, прежде всего в эконо­мике, а потом уже в политологии и социологии значение фор­мальных моделей государства и экономики, имеющих строгие, не­прозрачные границы, умаляют две тенденции: 1) экономический и политический прогресс развивающихся стран и 2) появление ха­рактерных для XX века форм "политической экономии", в одно и то же время тоталитарных и формально демократических. После­военный период был одновременно и разрушительным, и плодо­творным для встревоженных экономистов-теоретиков и, факти­чески, для всех обществоведов, достойных этого звания.

В любой чисто экономической "теории цен" можно достичь логической строгости, но не эмпирической адекватности. Для по­строения такой теории необходимо знать, как осуществляется руководство институтами бизнеса, как руководители этих институтов принимают решения по вопросам их внутренней деятельности и отношений с другими институтами; нужно с психологической точ­ки зрения изучить ожидания, касающиеся затрат, в частности, на заработную плату; знать последствия противозаконного установле­ния фиксированных цен картелями мелких торговцев, к лидерам которых необходимо относиться с должным пониманием и т. д. Точно также, чтобы понять степень заинтересованности участни­ков экономического процесса, часто необходимо знать об офици­альном и межличностном взаимодействии банкиров и правитель­ственных чиновников, равно как и о безличных экономических механизмах.

Полагаю, что в общественных науках, преимущественное внимание исследователей медленно, но верно смещается к сравни­тельному анализу. Сравнительные исследования, как теоретиче­ские, так и эмпирические, являются сегодня наиболее перспектив­ным направлением; такую работу лучше всего проводить в рамках объединенной общественной науки.

4.

По мере развития каждой из общественных наук, их взаимо­действие с другими науками усиливается. Предметом экономики, как и при ее возникновении, снова становится "политическая эко­номия", которая все больше используется для изучения части це­лостной социальной структуры. Это характерно и для экономиста Джона К. Гэлбрейта, и в неменьшей степени для политологов Роберта Даля и Дэвида Трумэна. В работе Гэлбрейта о современ­ной структуре американского капитализма фактически представле­на такая же социологическая теория политической экономии, как во взглядах Шумпетера на капитализм и демократию или в идеях Эрла Лэтэма о политике групп. Гарольда Лассуэлла, Дэвида Рис-мена и Габриэля Элмонда можно в равной степени считать социо­логами, психологами и политологами. Они, работая в рамках этих дисциплин, выходят за их пределы. Это свойственно всем ученым, ибо, когда овладеваешь какой-либо одной дисциплиной, тебя вле­чет вторгнуться в область других наук, то есть работать в класси­ческой традиции. Конечно, социологи могут специализироваться на одной из институциональных систем, но как только схватываешь сущность одной системы, одновременно приходит понимание ее места внутри совокупной социальной структуры и, следователь-до, ее отношения к другим институциональным системам. Ибо становится ясно, что в значительной степени именно из этих от­ношений складывается сама реальность.

Разумеется, не следует думать, что, имея дело с огромным разнообразием социальной жизни, обществоведы рационально рас­пределяют свое внимание между дисциплинами. Во-первых, каж­дая из них развивалась самостоятельно, реагируя на специфиче­ские запросы и условия; ни одна из них не развивалась как часть какого-то единого плана. Во-вторых, конечно, есть множество раз­ногласий относительно взаимоотношений между различными дис­циплинами, а также по поводу разумной степени специализации. Однако сегодня многие недооценивают, что все эти разногласия могут рассматриваться скорее как факты академической жизни, чем трудности на пути познания. Даже как явления академической жизни эти разногласия, по-моему, сегодня часто преодолеваются сами собой, перерастают сами себя.

В интеллектуальном плане, главную особенность сегодняш­ней ситуации в науке составляет размывание границ; концепции переливаются из одной дисциплины в другую с возрастающей лег­костью. Известно несколько примечательных случаев, когда карь­ера специалиста основывалась почти исключительно на искусном владении терминологией одной отрасли знания и ее ловком при­менении к традиционной области другой дисциплины. Специали­зация в науке есть и будет, но не обязательно в рамках более или менее случайно прочерченных границ между известными сейчас ее отраслями. Специализация, скорее, будет осуществляться в грани­цах проблем, для решения которых потребуется интеллектуальное оснащение, традиционно относящееся к разным дисциплинам. Все больше и больше появляется концепций и методов, которые ис­пользуются всеми обществоведами.

Формирование каждой общественной науки осуществляется в ходе внутренних процессов развития определенного интеллекту­ального стиля; кроме того, каждая наука испытывает на себе суще­ственное влияние институциональных "случайностей", что ясно Проявилось в различиях, характерных для формирования каждой науки в ведущих странах Запада. Терпимость или безразличие со стороны представителей уже учрежденных дисциплин, включая философию, историю и другие гуманитарные науки, часто сопут­ствовали возникновению таких дисциплин, как социология, эко­номика, антропология, политология и психология. Фактически в некоторых высших учебных заведениях наличие или отсутствие факультетов общественных наук зависит от субъективного отно­шения к ним. Например, в Оксфорде и Кембридже нет "факульте­тов социологии".

Опасность слишком серьезного отношения к "департаментализации" общественных наук заключается в предположении, что каждый из экономических, политических и других социальных институтов представляет собой автономную систему. Разумеется, как я уже говорил, это предположение использовали и используют для конструирования "аналитических моделей", которые на самом деле часто бывают очень полезны. Обобщенные и замороженные в виде факультетов высшей школы, классические модели "государ­ственного устройства" и "экономики", возможно, действительно отражают ситуацию в Великобритании начала XIX века и, особен­но, в Соединенных Штатах. В самом деле, историю экономиче­ских и политических наук как специальностей следует, до некото­рой степени, интерпретировать в контексте того исторического пе­риода развития современного Запада, в течение которого каждый институциональный порядок провозглашался автономной сферой. Но совершенно очевидно, что модель, представляющая общество в виде конгломерата автономных институциональных систем, не яв­ляется единственно возможной для общественных наук. Мы не можем ограничиться типологией в качестве основания для всеоб­щего разделения интеллектуального труда. Осознание этого явля­ется одним из толчков к нынешнему объединению социальных наук. Очень активно происходит слияние некоторых политологи­ческих дисциплин с экономическими, культурной антропологии с историей, социологии, по крайней мере, с одним из основных разделов психологии как в деле подготовки учебных курсов, так и в проектировании идеальных моделей исследований.

Интеллектуальные проблемы, возникающие благодаря един­ству социальных наук, главным образом, связаны с отношениями институциональных систем - политической и экономической, военной и религиозной, семейной и образовательной — в данных обществах и в конкретные периоды времени. Это, как я уже гово­рил, - важные проблемы. Многие практические трудности взаи­моотношений различных социальных наук связаны с планирова­нием учебной деятельности и академической карьеры, с термино­логической путаницей и сложившимися рынками труда для вы­пускников по каждой специальности. Одним из наиболее серьез­ных препятствий на пути к совместной работе в сфере обществен­ных наук является то, что для каждой дисциплины пишутся от­дельные вводные курсы. Именно в учебниках чаще, чем в любом другом виде интеллектуальной продукции, происходят интеграции или дробления "областей знания". Менее подходящее поле для этого трудно представить. Но оптовые продавцы учебников имеют весьма реальную заинтересованность в производстве подобных книг. Наряду с интеграцией, придуманной в учебниках, попытки интег­рировать общественные науки предпринимаются, скорее, в облас­ти концепций и методов, чем в рамках проблем и предмета иссле­дований. Соответственно, различия между "отраслями" основыва­ются не на выделении реальных проблемных областей, а на иде­альных "Понятиях". Эти понятия тем не менее трудно преодолеть, и я не знаю, будет ли это сделано. Но, как мне кажется, сейчас есть шанс, что тенденции определенных структурных изменений в развитии академических дисциплин со временем преодолеют со­противление тех, кто, глубоко окопавшись, с завидным упорством до сих пор отстаивает свою узкоспециализированную ячейку.

В то же время, несомненно, что многие обществоведы осозна­ют, что в "своей собственной дисциплине" они могут гораздо луч­ше реализовывать поставленные цели в том случае, если открыто признают общие задачи, служащие ориентиром для общественной науки. Сейчас у каждого ученого имеются все возможности, чтобы игнорировать "случайности" в развитии своих факультетов, выби­рать и формировать круг собственных занятий, не слишком забо­тясь о том, к какому факультету он принадлежит. Когда ученый Приходит к подлинному осознанию каких-либо серьезных про­блем и у него появляется горячая заинтересованность в их реше­нии, он часто вынужден овладевать представлениями и методами, которым было суждено сформироваться в другой дисциплине. "И какая общественно-научная специальность с точки зрения пер­спектив познания не будет казаться ему закрытым миром. Кроме того, он понимает, что фактически занимается общественной на­укой, а не какой-то одной из них и, что совершенно не имеет значения, какую конкретную область социальной жизни ему инте­реснее всего изучать.

Часто утверждают, что, обладая подлинными энциклопеди­ческими знаниями, невозможно избежать дилетантизма. Я не знаю так ли это, но если это так, разве мы не можем хотя бы что-нибудь почерпнуть из энциклопедизма? Действительно, практически невозможно овладеть всеми данными, концепциями, методами каждой дисциплины. Более того, попытки "интегрировать общест­венные науки" при помощи "концептуального перевода" или пред­ставления подробных данных обычно оказываются полным вздо­ром; это относится к большей части того, что содержится в "об­щих" университетских курсах по "социальным наукам". Однако такое владение предметом, такой перевод, такое представление дан­ных и такие учебные курсы не имеют отношения к тому, что подразумевается под "единством общественных наук".


А подразумевается следующее. Постановка и решение любой значительной проблемы нашего времени требует подбора материа­ла, концепций и методов не из одной, а из нескольких дисциплин. Обществоведу не обязательно "владеть всей отраслью науки", до­статочно знакомства с ее данными и подходами, чтобы использо­вать их при разработке тех проблем, которыми он непосредственно занимается. Именно по содержанию проблем, а не по междисцип­линарным границам должна проходить научная специализация. И именно это, как мне кажется, сейчас и происходит.


8. О пользе истории


Общественная наука имеет дело с биографиями, историей и их пересечениями в социальных структурах. Эти три измерения — биография, история и общество — составляют систему координат для объективного изучения человека. В этом заключается основа позиции, на которой я стою, подвергая критике современные шко­лы в социологии, последователи которых отошли отданной клас­сической традиции. Проблемы современности - в их число входит проблема самой человеческой природы — не могут быть адекватно сформулированы, если на практике не будет последовательно осу­ществляться идея о том, что история является стержнем общество­ведения. Также должна быть признана необходимость дальнейше­го развития этой науки с учетом конкретно-исторических контекс­тов социологически обоснованной психологии человека. Общест­вовед не может обойтись без привлечения истории и без истори­ческого осмысления психологических аспектов явлений для аде­кватной постановки тех проблем, которые должны в настоящее время задавать направление исследовательской работе!

1.

Утомительные дискуссии о том, является ли история социаль­ной наукой и следует ли считать ее таковой, не имеют существен­ного значения и не представляют никакого интереса. Очевидно, что вывод из подобных споров зависит от того, о каких историках и о каких обществоведах идет речь. Некоторые историки просто собирают якобы достоверные факты и стараются воздерживаться от "интерпретаций"; они занимаются, часто весьма плодотворно, отдельными фрагментами истории и, как кажется, не желают размещать свой предмет в каком бы то ни было широком контексте. Иные пребывают вне истории, затерявшись — часто не менее плодотворно — в трансисторических видениях неумолимого рока или Идущей славы. История как дисциплина не только побуждает к Уточнению деталей, но также вдохновляет исследователя расширить свой кругозор и увидеть поворотные события эпохи в разви­тии социальных структур.
Пожалуй, большинство историков занято "подтверждением фактов", необходимых для понимания исторической трансформа­ции социальных институтов, а также их интерпретацией, выпол­ненной, как правило, в повествовательной форме. Кроме того многие историки не стесняются обращаться в своих исследованиях к изучению всех сфер социальной жизни. Границы их исследова­ний, таким образом, совпадают с границами обществоведения, хотя они могут специализироваться на политической истории, истории экономики или истории идей. В той мере, в какой историки изуча­ют типы социальных институтов, они склонны сосредоточивать внимание на происходящих в них изменениях за определенный период времени, не обращаясь к сравнительному методу, тогда как многие обществоведы в изучении типов социальных институтов чаще обращаются к сравнительному анализу, чем историки. Но очевидно, что это различие касается лишь направления внимания и специализации в рамках общей задачи.

Именно сегодня многие американские историки испытывают на себе сильное влияние концепций, проблем и методов различ­ных социальных наук. Ж. Барзун и X. Графф не так давно предпо­ложили, что, может быть, "обществоведы постоянно вынуждают историков модернизовать свои методики" потому, что они "слиш­ком заняты, чтобы изучать историю" и "не могут распознать необ­ходимые данные, если они представлены в непривычной форме"1.

1 Вапип J., Grqffff. The modern researcher. New York: Harcourt, Brace, 1957. P. 221.

Конечно, в любой исторической работе возникает больше ме­тодологических проблем, чем многие историки могли бы вообра­зить. Но некоторые из них действительно мечтают не столько о методе, сколько об эпистемологии, — что может привести к до­вольно странному уходу от исторической реальности. Влияние оп­ределенных версий "общественной науки" на историков зачастую оказывается плачевным, но это влияние все же не настолько велико, чтобы его нужно было долго здесь обсуждать.

Основной задачей историка является точное описание фактов человеческой жизни, но на самом деле такая упрощенная постановка проблемы обманчива. Историк воплощает в своей работе организованную память человечества, и эта память, письменная история, чрезвычайно изменчива. Она меняется, часто совершенно радикально, от одного поколения историков к другому — и не просто потому, что более поздние конкретные исследования вво­дят в оборот новые факты и документы. Она меняется также бла­годаря смене интересов и критериев, на основе которых произво­дятся описания. Так формируются критерии отбора фактов из бес­численного множества событий и, одновременно, их основные ин­терпретации. Историк не может избежать отбора фактов, хотя в его силах попытаться отрицать это, сохраняя ловкость и осторож­ность при собственных интерпретациях. Не нужно великолепных прозрений Джорджа Оруэлла, чтобы понять, как легко можно из­вратить историю в ходе ее беспрестанного переписывания. Оруэлловский "1984 год" показал это наглядно и, будем надеяться, ос­новательно напугал некоторых наших коллег-историков.

Все эти опасности исторического предприятия делают эту на­уку одной из наиболее теоретизированных гуманитарных дисцип­лин, из-за чего безмятежное неведение многих ученых производит еще более удручающее и тревожное впечатление. Я полагаю, что бывают периоды, когда главенствует одна жесткая и монолитная точка зрения, принимая которую как должную, историки могут не задумываться о многих других вещах. Но наше время не таково. Если у историков нет "теории", они, предоставляя материалы для написания истории, сами быть авторами не могут. Они в состоя­нии продолжать записывать, но не способны точно отразить собы­тия. Для выполнения этой задачи сегодня недостаточно все внимание уделять "фактам".

Работы историков можно рассматривать как огромную карто­теку, крайне необходимую для всех общественных наук, и я пола­гаю, что это верный и плодотворный взгляд. Иногда считают, что история как дисциплина включает все общественные науки, но так Думают лишь несколько заблуждающихся "гуманитариев". Наиболее Фундаментальной из всех прочих является идея, что каждая обще­ственная наука, или, лучше сказать, каждое хорошо продуманное социальное исследование, требует исторической концептуализации и максимально полного использования исторических материалов. Эту простую идею я и отстаиваю.

Для начала мы, пожалуй, рассмотрим одно постоянное возра­жение против использования обществоведами исторических мате­риалов. Утверждается, что такие материалы не настолько точны или что они недостаточно известны, чтобы можно было сравни­вать их с более надежными, доступными и точными современны­ми данными. Безусловно, подобное возражение указывает на весь­ма щекотливую проблему социального познания, но это верно только в том случае, если ограничить виды используемой в исследовании информации. Как я уже говорил, рассмотрение какой-либо кон­кретной проблемы должно определяться требованиями классичес­кого социального анализа, а не жесткими ограничениями избран­ного метода. Более того, это возражение уместно только для опре­деленного круга проблем, и зачастую на него можно ответить: по многим вопросам адекватную информацию мы можем получить только о прошлом. Государственные и негосударственные тайны, усиление роли общественности — все это современные факты, ко­торые, вне сомнения, необходимо принимать во внимание, когда мы судим о достоверности информации о прошлом и настоящем. Одним словом, это возражение является лишь очередной версией методологического самоограничения и часто сопутствует идеологии политически бездеятельного "ученого незнания".

2.

По сравнению с вопросами о научности истории и как долж­ны себя вести историки, более важен и более дискуссионен вопрос, являются ли сами социальные науки историческими дисциплина­ми. Для выполнения своих задач и даже для правильной их поста­новки, обществоведы должны использовать исторические материа­лы. Если не признавать трансисторическую теорию и теорию о внеисторической сущности человека в обществе, никакая общест­венная наука не может выйти за пределы истории. Вся социология достойна называться "исторической социологией". Она, как пре­восходно выразился Пол Суизи, пытается записывать "настоящее как историю". Существует несколько причин для такой тесной связи между историей и социологией.

1) Требуется более широкая постановка вопроса "Что объяс­нять?", которая обеспечивается только пониманием исторического многообразия типов человеческого общества. То, что, например, на конкретный вопрос о соотношении между формами национа­лизма и типами милитаризма нужно по-разному отвечать приме­нительно к разным обществам и разным историческим периодам, означает необходимость переформулировать сам вопрос. Мы нуж­даемся в многообразии предоставляемых историей фактов скорее для того, чтобы ставить социологические вопросы, нежели отве­чать на них. Ответы или объяснения, которые мы могли бы пред­ложить, часто, если не всегда, строятся на сравнении. Сравнение требуется для того, чтобы понять, каковы могут быть основные условия существования объекта, который мы исследуем, будь то формы рабства или трактовка преступлений в различных общест­вах, типы семьи, крестьянские общины или колхозы. Какое бы явление нас ни интересовало, мы должны наблюдать его в самых разнообразных обстоятельствах. В противном случае мы ограни­чимся плоским описанием.

Для того чтобы преодолеть это, мы должны изучить все до­ступное многообразие социальных структур, как исторических, так и современных. Если мы не будем стремится к этому, что, конеч­но, не подразумевает исчерпание множества конкретных случаев, то наши утверждения не будут эмпирически адекватными. Огра­ничившись анализом нескольких признаков только одного обще­ства, нельзя четко выявить действующие в нем закономерности и отношения. Исторические типажи составляют весьма важную часть наших изысканий и играют незаменимую роль в трактовке рас­сматриваемых событий. Исключить из исследований историчес­кий материал — сведения о том, что люди сделали и какими стали, - было бы равносильно изучению процесса рождения без учета материнства.

Если мы ограничиваемся примером одного какого-либо госу­дарства современного (обычно западного) общества, то у нас нет оснований надеяться, что сможем уловить многие подлинно фун­даментальные различия между человеческими типами и общест­венными институтами. Эту общую истину можно конкретизиро­вать применительно к общественной науке. Различным секторам одного общества часто присуще так много общих знаменателей веры, иерархии ценностей, институциональных форм, что сколь бы Детальным и педантичным ни было наше исследование, мы не Найдем действительно значимых различий среди людей и между институтами в один отдельно взятый момент отдельно взятого общества. Фактически, синхронный срез одного общества часто подразумевает однородность, к которой, даже если суждения о ней истинны, необходимо подходить как к проблеме. Ее нельзя, как это часто делается в современной исследовательской практике, свести к проблеме построения выборки или сформулировать как пробле­му в терминах "здесь" и "теперь".

Общества, по-видимому, различаются разнообразием своих специфических явлений, а также, в более общем плане, по степени социальной однородности. Как заметил Моррис Гинзберг, если то, что мы изучаем, "демонстрирует существенные индивидуальные вариации внутри одного общества или в один исторический пери­од, то установление реальных связей возможно, без выхода за пре­делы данного общества или периода"1.

1 Ginsbei-g M. Essays in sociology and social philosophy. Vol. II. London: Heinemann, 1956. P. 39.

Часто это действительно так, но не настолько безапелляционно, чтобы принять без провер­ки. Для проверки обычно приходится предусматривать в исследо­ваниях сравнение социальных структур. Полноценное сравнитель­ное исследование требует привлечения всех имеющихся многооб­разных материалов. Проблему социальной однородности, если ее ограничить рамками современного массового или же рамками тра­диционного общества, нельзя правильно сформулировать и, тем более, должным образом решить без учета сравнительного изуче­ния современных и прошлых обществ.

Например, значение таких ключевых тем политической на­уки, как "общественность" и "общественное мнение" нельзя по­нять без подобной работы. Без расширения исследовательского го­ризонта мы часто обрекаем себя на получение поверхностных и ошибочных результатов. Не думаю, например, что кто-нибудь бу­дет оспаривать утверждение о том, что политическая индиффе­рентность является одним из главных фактов в политической жизни современных западных обществ. Однако в тех научных работах по "политической психологии избирателей", которые не опираются на исторический и сравнительный анализ, мы не находим даже классификации "избирателей", которая бы учитывала подобную индифферентность. На самом деле конкретно-историческую идею политической индифферентности и, тем более, ее смысл нельзя сформулировать в терминологии большинства исследований пове­дения избирателей.

Одно и то же утверждение о "политической индифферент­ности" применительно к крестьянам доиндустриального и к человеку современного массового общества имеет неодинаковый смысл. Во-первых, значение политических институтов для образа жизни людей и условия их существования абсолютно различны в этих двух типах общества. Во-вторых, различны формальные возмож­ности участия в политической жизни. И, в-третьих, рост ожида­ния политического участия на протяжении всей истории буржуаз­ной демократии современного Запада не всегда был характерен для доиндустриального мира. Чтобы понять "политическую индифферентность", объяснить ее, уловить ее смысл в современных обще­ствах, необходимо учитывать совершенно разные типы и условия этой индифферентности, а для этого мы должны произвести срав­нение исторических данных.

2) Внеисторические исследования тяготеют к статике или к разовому изучению ограниченных сфер повседневной жизнедея­тельности. Этого и следует ожидать, так как большие структуры легче заметить, когда они находятся в процессе изменения. А из­менения мы начинаем замечать только тогда, когда расширяем кру­гозор и охватываем достаточно большой исторический отрезок вре­мени. Поэтому единственный способ понять взаимодействие меж­ду мельчайшими формами деятельности людей и более крупными структурами, выяснить, как факторы макроуровня влияют на огра­ниченные сферы повседневной жизни — это обратиться к истори­ческим материалам. Чтобы определить структуру во всех значени­ях этого ключевого термина и адекватно сформулировать пробле­мы и трудности ограниченных условий повседневности, необходи­мо и на словах и на деле признать, что общественные науки мы воплощаем в жизнь как исторические дисциплины.

Изучение истории не только увеличивает наши возможности Познания структуры общества. Мы не можем надеяться на понимание Даже отдельно взятого общества, даже в статике без использования исторического материала. Образ всякого общества — это конкрет­но-исторический образ. То, что Маркс называл "принципом исто­рической определенности", можно изложить следующим образом: любое данное общество должно быть понято в контексте того пе­риода, в котором оно существует. Как бы ни определялся "пери­од", общественные институты, идеологии, типы личностей, преоб­ладающие в любой данный период, составляют уникальные фено­мены. Это не означает, что данный исторический тип нельзя срав­нить с другими и что его можно постичь только интуитивно. Но это означает — и это уже вторая ссылка на приведенный выше принцип, — что в рамках одного исторического типа различные механизмы социальных изменений образуют определенное про­странство взаимодействия. Именно эти механизмы, которые Карл Маннгейм вслед за Джоном Стюартом Миллем назвал "principia media", и хотят описать обществоведы, изучающие социальную структуру.

Ранние теоретики обществоведения пытались сформулировать инвариантные законы общества — законы, которые бы имели силу для всех обществ подобно тому, как процедуры абстрагирования в физике позволили сформулировать законы, отсекающие несущест­венное для их действия качественное богатство "природы". По моему мнению, ни одному обществоведу не удалось установить какой-либо "закон", который был бы трансисторическим, действия которого можно было бы распространить за пределы конкретной структуры в конкретно-исторический период. Иначе "законы" пре­вращаются в пустые абстракции или весьма туманные тавтологии. Единственный смысл "социальных законов" или даже "социаль­ных закономерностей" — это, как мы могли убедиться, principia media, или, если угодно, конструкт для конкретной социальной структуры в конкретно-историческую эпоху. Нам неизвестны уни­версальные механизмы исторических изменений, а те механизмы, которые уже описаны, варьируются в различных социальных струк­турах. Исторические изменения касаются социальных структур об­щества и отношений между образующими их компонентами. Подобно тому, как существует разнообразие социальных структур, существует и разнообразие принципов исторических изменений.

3) Абсолютная необходимость знания истории того или иного общества для его понимания становится совершенно очевидной любому экономисту, политологу или социологу как только он по­кидает пределы развитого индустриального общества и исследует институты какой-нибудь иной социальной структуры – Ближнего Востока, Азии или Африки. При изучении "своей собственной страны" исследователь, сам того не замечая, уже погружен в ее историю, поскольку ее знание непосредственно присутствует в кон­цепциях, с которыми он работает. Когда он расширяет рамки ис­следования и проводит сравнительный анализ, он начинает лучше видеть внутреннюю историческую обусловленность того, что он хочет понять, а не просто фиксирует "общий фон".

В наше время проблемы западного общества почти неизбежно оказываются общемировыми проблемами. Пожалуй, одной из от­личительных характеристик современной эпохи является то, что впервые в истории все разнообразные социальные миры находятся в тесном, быстром и очевидном взаимодействии. Исследователь должен заниматься сравнением этих миров и рассматривать взаи­модействия между ними. Возможно поэтому некогда экзотическая заповедная зона антропологов теперь получила название "слабо­развитых стран" и включается в число объектов исследования эко­номистами, а также политологами и социологами. Вот почему наи­лучшие социологические исследования сегодня — это работы гло­бального и регионального масштаба.

Сравнительные и исторические исследования очень тесно пере­плетаются. Нельзя понять политическую экономию слаборазви­тых, коммунистических и капиталистических стран, рассматривая только их современное состояние, с помощью простых вневремен­ных сравнений. Нужно расширить временные границы анализа. Чтобы понять и объяснить сегодняшнее состояние сравниваемых фактов, нужно знать исторические фазы и причины различий в скорости и направлении развития стран, а также причины препят­ствующие их развитию. Нужно знать, например, почему основан­ные в шестнадцатом и семнадцатом веках европейцами колонии в Северной Америке и Австралии стали со временем промышленно развитыми капиталистическими странами, а бывшие колонии в Индии, Латинской Америке и Африке остаются бедными, аграр­ными и отсталыми странами вплоть до конца двадцатого века.
Таким образом, историческая точка зрения ведет к сравни­тельному исследованию обществ. Нельзя понять и объяснить ос­новные фазы, через которые прошла или проходит та или иная западная страна, и современные ее очертания только в терминах своей собственной национальной истории. И не только потому, что в исторической реальности любая страна в своем развитии взаимодействует с другими странами. Я также имею в виду, что разум не может даже сформулировать исторические или социоло­гические проблемы отдельно взятой социальной структуры без ее со- и противопоставления с социальными структурами других обществ.

4) Даже если наша работа не является собственно сравнитель­ной и связана с каким-то узким сектором социальной структуры одной страны, нам необходимы исторические материалы. Только посредством абстрагирования, которое необязательно ведет к иска­жению социальной реальности, мы можем избежать негативного влияния на исследование некоторых острых моментов. В наших силах, конечно, конструировать моментальные картинки и даже панорамы, но в этом случае мы не придем ни к каким выводам. Если известно, что объект нашего исследования претерпевает из­менения, то на самом простейшем описательном уровне мы обяза­ны спросить, каковы основные тренды этих изменений? И чтобы ответить на поставленный вопрос, по крайней мере, необходимо наметить два ориентира: "куда" и "откуда".

Ответ может содержать формулировку долго- и краткосроч­ного тренда, что, конечно же, зависит от задач исследования. Но в работах любого масштаба обычно необходимы достаточно продол­жительные тренды. Долгосрочные тренды нужны хотя бы для того, чтобы преодолеть исторический провинциализм — неявное допу­щение о том, что настоящее является своего рода независимым творением.

Для того чтобы понять динамику изменений в современной социальной структуре, мы должны попытаться выделить долго­срочные тенденции развития и в их терминах ответить на вопрос: каков механизм тенденций, вызывающих изменения в социальной структуре общества? Задавая подобные вопросы, мы доведем рас­смотрение трендов до кульминационной точки, которая связана с историческим переходом от одной эпохи к другой и с тем, что можно назвать структурой эпохи.

Обществовед хочет понять природу современной эпохи, най­ти контуры ее структуры и выделить ее главные движущие силы. Каждая эпоха, если ее верно определить, является "полем исследо­вания", которое дает возможность раскрыть присущую ей механику исторического процесса. Роль властвующих элит, например, в историческом процессе изменяется в зависимости от степени цент­рализации институциональных средств принятия и выполнения решений.

Концепция структуры и движущих сил "современной эпо­хи" также ее сущностных уникальных признаков является цент­ральной, но часто непризнанной в общественных науках. Полито­логи изучают современное государство, экономисты - современ­ный капитализм. Социологи, особенно в своей полемике с марк­сизмом, ставят множество проблем в терминах "сущностных черт нового времени", а антропологи применяют свои познавательные способности к современному миру в исследованиях дописьменных обществ. Пожалуй, наиболее классические проблемы современных общественных наук в политологии и экономике не в меньшей степени, чем в социологии, связаны с исторической интерпрета­цией довольно частного процесса — зарождения, формирования и состава городских промышленных обществ "Современного Запада", как правило, в противопоставлении с "Эрой феодализма".

В обществоведении известно множество общеупотребимых понятий для обозначения исторического перехода от сельской об­щины феодальных времен к современному городскому обществу: "статус" и "договор" Г. Мэна, "общность" и "общество" Ф. Тен­ниса, "статус" и "класс" М. Вебера, "три стадии" А. Сен-Симона, "военное" и "промышленное" общества Г. Спенсера, "циркуляция элит" В. Парето, "первичные" и "вторичные группы" Ч. Кули, "механическая" и "органическая солидарность" Э. Дюркгейма, "на­родное" и "городское" Р. Редфилда, "священное" и "светское" Г. Беккера, "гарнизонное государство" и "торговое общество" Г. Лассуэлла, — все эти концепции, независимо от степени генера­лизации в употреблении, имеют конкретно-исторические корни. Даже тот, кто думает, будто он не касается истории, употребляя некоторые понятия исторических трендов, вносит в исследования и историчность, и даже трактовку определенного исторического периода.

Именно в контексте повышенного внимания к облику и движущим силам "современной эпохи", к природе присущих ей кри­зисов нужно понимать стандартную для обществоведа озабочен­ность "трендами". Мы изучаем тренды, пытаясь заглянуть за события и осмыслить их. В таких исследованиях часто делаются попытки сосредоточить свое внимание на каждом тренде, забегая немного вперед, и, что еще более важно, увидеть все тренды вмес­те, как движущиеся части целостной структуры исторической эпо­хи. Конечно, с интеллектуальной точки зрения гораздо легче (а с политической — более благоразумно) рассматривать тренды от­дельно и одномоментно, как будто они не связаны друг с другом, чем представить их все вместе. Для записного эмпирика, пишу­щего маленькие сбалансированные эссе о том и о сем, любая по­пытка "увидеть целое" часто представляется "крайним преувели­чением".

Попытки "увидеть целое" безусловно таят много опасностей интеллектуального плана. То, что одному видится как целое, дру­гому представляется лишь частью, и иногда, при отсутствии си­ноптического зрения, попытка увидеть целое приводит лишь к сплошному описательству. Определение целого, конечно, может быть пристрастным, но я не думаю, что это пристрастие сильнее, чем при выборе легко выделяемой при наблюдении детали безо всякого представления о целом, ибо такой выбор всегда будет двой­ственным. В исторически ориентированном исследовании мы, кроме того, часто склонны путать "предсказание" и "описание". Эти две операции не поддаются строгому разграничению и не являются единственными при рассмотрении трендов. Мы можем изучать трен­ды, пытаясь ответить на вопрос "куда мы идем?", и именно это обществоведы и пытаются делать. При этом мы пытаемся изучать историю, а не возвращаться в нее, отслеживать современные трен­ды, чтобы не впасть в "журналистику", и выверять будущее, не впадая в пророчество. Все это нелегко дается. Мы должны по­мнить, что имеем дело с историей, что она очень быстро изменяет­ся и что существуют контртренды. И нам всегда приходится соче­тать узость непосредственно переживаемого настоящего с обобще­ниями, необходимыми для раскрытия смысла конкретных трендов для эпохи в целом. Но, кроме того, обществовед пытается увидеть разные основные тренды вместе, то есть структурно, а не так, как они проявляются в отдельной сфере жизнедеятельности. Именно эта цель позволяет в исследовании трендов выходить на уровень понимания определенной исторической эпохи, что требует полного и искусного использования исторических материалов.




3.

Есть еще один довольно распространенный сегодня способ "обращения к истории", наделе скорее ритуальный, чем преследу­ющий содержательные цели. Я имею в виду короткие и скучные скетчи "по истории", которыми часто предваряются исследования современного общества, а также ad hoc процедуру, известную как "историческое объяснение". Такие "объяснения", опирающиеся на прошлое отдельной страны, редко бывают адекватными. По этому поводу необходимо отметить несколько моментов.

Во-первых, признаем: изучение истории нам необходимо, что­бы преодолеть ее. Здесь я подразумеваю следующее: то, что часто принимается за исторические объяснения, лучше рассматривать как часть того, что еще надлежит уяснить. Вместо того, чтобы "объяс­нять" какое-то явление как "пережиток прошлого", мы должны поставить вопрос, почему оно сохранилось. Обычно находят раз­ные ответы в зависимости от фаз, через которые прошел изучае­мый феномен, и для каждой фазы можно попытаться установить, какую роль играл этот феномен, как и почему он перешел в свою следующую фазу.

Во-вторых, в исследованиях современного общества, я ду­маю, очень важно прежде всего пытаться объяснить его признаки в терминах современных же функций. Это значит определить мес­то этих признаков в целом и во взаимосвязи с другими признака­ми. Как только удается их определить, четко вычленить, поточнее выделить их компоненты, можно переходить к рассмотрению более или менее однородного и тем не менее исторического промежутка времени.

В работах о личностных проблемах взрослых некоторые неофрейдисты — пожалуй, наиболее заметно это проявляется у К. Хорни - пришли, кажется, к сходным методам. К генетическим и биографическим причинам обращаются только тогда, когда ис­черпывающе изучены наличные черты и свойства характера. По­нятно, что по поводу этой же темы идет классический спор между Функциональной и исторической школой в антропологии. Одной из причин спора, по моему мнению, является то, что исторические объяснения" часто превращаются в консервативную идеологию: Институты эволюционировали в течение долгого времени, и поэ­тому не следует торопиться изменять их. Другая причина состоит в том, что историческое сознание довольно часто становится ис­точником радикальной идеологии: институты по своей сути эфе­мерны, соответственно, конкретные институты не вечны и не "ес­тественны" для человека, они тоже изменяются. Обе эти точки зрения часто опираются на особый род исторического детерминиз­ма или даже исторической неизбежности, которые легко ведут к пассивной позиции и ошибочному пониманию роли человека в историческом процессе. Я не хочу заглушать в себе историческое чутье, ради обретения которого я упорно работал, но я также не хочу основываться в своих объяснениях на консервативном или радикальном употреблении понятия "историческая судьба". Я не принимаю "судьбу" как универсальную историческую категорию, о чем собираюсь поговорить позже.

Итог моих рассуждений довольно противоречив, но если он верен, то это будет иметь большое значение. Я полагаю, что исто­рические периоды и общества различаются по тому, нужно ли для их понимания непосредственно обращаться к "историческим фак­торам" или нет. Историческая природа данного конкретного об­щества в данный период времени может быть такова, что "исто­рическое прошлое" имеет лишь косвенное значение для его пони­мания.

Совершенно ясно, что для того, чтобы понять медленно изме­няющееся общество, застрявшее на века в замкнутом круге беднос­ти, традиций, страданий и невежества, необходимо изучать его историческое прошлое и устойчивые исторические механизмы, при­водящие к ужасающей зависимости от собственной истории. Объ­яснение механизмов полного цикла, а также тех, которые действу­ют на каждой его фазе, требует очень глубокого исторического анализа.

Но, например, Соединенные Штаты или государства Север­ной Европы и Австралия в настоящее время не застряли в железном цикле истории. Этот цикл не держит их мертвой хваткой, подобно миру пустыни у Ибн Хальдуна1. Всякая попытка понять динамич­но развивающиеся страны в связи с их прошлым, как мне кажется,

1 См.: Mahdi M. Ibn Khaldun's philosophy of history. London: George Alien and Unwin, 1957; Historical Essays. London: Macmillan, 1957. В этих публикациях содержатся исключительно глубокие комментарии, под­готовленные X. Р. Тревором-Роупером. заканчивается неудачей, фактически оборачиваясь трансисторической бессмыслицей.

Короче говоря,релевантностьисторш1 сама подчинена прин­ципу исторической определенности. Конечно, о любом явлении ложно сказать, что оно "вышло из прошлого", но смысл этой фразы как раз и является проблематичным. В мире иногда проис­ходят совершенно новые события, в некотором смысле история и повторяется, и не повторяется. Это зависит от того, историю какой социальной структуры и какой эпохи мы изучаем1.

1 Хочу сослаться на подтверждающее данный тезис рассуждение из превосходного описания исторических типов Уолтером Галенсоном: "Предельный доход от обработки старых земель остается небольшим... при отсутствии... необходимых новых материалов... Но это не является единственным оправданием, чтобы сосредоточиваться на более позд­них событиях. Современное рабочее движение отличается от рабочего движения тридцатилетней давности не только количественно, но и ка­чественно. До тридцатых годов оно было по своему характеру замкну­тым на себя, его решения не имели большого влияния на экономику, и оно больше было занято своими узкими внутренними проблемами, чем проблемами национальной политики". (Galenson W. Reflections on the writing of labor history // Industrial and Labor Relations Review. Oct. 1957). В антропологии спор между "функциональным" и "историче­ским" объяснениями имеет давнюю историю. Антропологам чаще при­водилось быть функционалистами, так как им негде было брать исто­рические материалы по исследуемым "культурам". Они действительно Должны стараться объяснять настоящее из настоящего, находя объяс­нения в значимых переплетениях различных характеристик современ­ного им общества. Недавнее обсуждение этого вопроса см. в кн.: Gell-ner E. Time and theory in social anthropology // Mind. April. 1958.


То, что этот социологический принцип можно применить се­годня к Соединенным Штатам, что наше общество, возможно, пере­живает такой период, для которого историческое объяснение менее существенно, чем для других обществ и других исторических эпох, по моему мнению, имеет далеко идущие последствия и может по­мочь нам понять некоторые важные характеристики американской общественной науки в целом. Во-первых, мы поймем причину того, что многие обществоведы, изучающие только современные западные общества, или даже еще уже, только Соединенные Шта­ты, считают историю малополезной для своей работы. Во-вторых, становится ясно, почему некоторые историки начинают говорить, и, по-моему, все чаще, о "Научной истории" и пытаются исполь­зовать в работе крайне формальные, даже откровенно антиисторические методы. В-третьих, мы объясним то, что историки другой категории довольно часто дают понять, особенно в воскресных приложениях, что история на самом деле чепуха, что историки занимаются производством мифов о прошлом для достижения сию­минутных идеологических целей, как либеральных так и консерва­тивных. Прошлое Соединенных Штатов и в самом деле является прекрасным источником для счастливых образов, и, если мое мнение о бесполезности большей части истории для понимания современ­ности верно, то сам этот факт еще больше облегчает идеологиче­ское использование истории.

Значение исторического исследования для задач и перспектив общественной науки, конечно, не сводится к "историческому объ­яснению" одного "американского типа" социальной структуры. Более того, само представление об исключительной важности историче­ского объяснения является идеей, которая должна обсуждаться и проверяться на соответствующих данных. Даже рассматривая один тип современного общества, отрицая роль исторического материа­ла можно зайти слишком далеко. Только на основе сравнительных исследований мы можем убедиться в том, что отсутствие опреде­ленных исторических фаз у общества оказывается зачастую совер­шенно необходимым для понимания его современного состояния. Отсутствие эпохи феодализма является неотъемлемым условием формирования многих черт американского общества, в том числе таких, как характер элиты и исключительная подвижность ее ста­туса, которую часто смешивают с отсутствием классовой структуры и "отсутствием классового самосознания". Обществоведы могут попытаться отказаться, а фактически многие и отказываются, от истории посредством чрезмерной формализации "Концепта" и ме­тодики. Но для этого им необходимо принять такие базовые допу­щения о природе истории и общества, которые не являются ни плодотворными, ни истинными. Такой отход от истории в лучшем случае позволит понять самые новейшие черты этого одного об­щества, являющегося одной из исторических структур, надеяться на понимание которой мы не можем, если не будем руководство­ваться социологическим принципом конкретно-исторической оп­ределенности.

4.

Самыми интригующими сегодня во многих отношениях яв­ляются проблемы социальной и исторической психологии. Именно в этой области происходит поразительное слияние главных тради­ционных интеллектуальных направлений нашего времени, точнее, формирование западной цивилизации. Именно в области психо­логии "природа человеческой натуры" и унаследованный от Про­свещения образ человека подверглись сомнению в связи с появле­нием тоталитарных режимов, этнографическим релятивизмом, от­крытием большого потенциала иррационального в человеке и самой быстротой происходящей прямо на глазах исторической трансфор­мации людей.

Мы уже видели, что биографии мужчин и женщин, разнооб­разные индивидуальные типы, к которым они принадлежат, нель­зя понять без связи с социальными структурами, организующими их повседневную жизнь. Исторические трансформации влияют не только на образ жизни индивида, но и на сам характер, на пределы и возможности человеческого существа. Как субъект истории ди­намичное национальное государство, кроме того, представляет со­бой такое образование, внутри которого происходит отбор и фор­мирование всего разнообразия мужчин и женщин, свободных и угнетенных. Национальное государство является также образова­нием, производящим людей. В этом заключается причина того, почему борьба между странами и военно-политическими блоками является еще и борьбой за тот тип личности, который будет преоб­ладать на Ближнем Востоке, в Индии, Китае, Соединенных Шта­тах. Вот почему сегодня культура и политика так тесно связаны между собой. И именно поэтому существует столь настоятельная необходимость в социологическом воображении. Ибо мы не можем адекватно понять "человека" как изолированное биологическое су­щество, как сплетение рефлексов и набор инстинктов, как "объект познания" или как систему. Независимо от того, каким может быть человек, он является социально-историческим актором, кото­рого, если и должно постигать, то только в тесном и непосред­ственном взаимодействии с социальными и историческими струк­турами.
Конечно, можно бесконечно долго говорить об отношениях между психологией и общественными науками. Большая часть рассуждений представляет собой формальную попытку интегрировать различные идеи о "личности" и "группе". Без всякого сомнения, все они так или иначе кому-то полезны; к счастью, в нашей по­пытке сформулировать предметную область общественной науки их затрагивать не нужно. Однако психологи могут определить для себя сферу исследований, а экономисты, социологи, политологи, антропологи и историки в своих исследованиях человеческого об­щества должны исходить из предварительных допущений о "чело­веческой природе". Эти допущения в настоящее время попадают в область социальной психологии.

Интерес к этой области растет, потому что психология, как и история, является настолько фундаментальной для общественно-научных исследований, что, поскольку психологи не обращаются к этим проблемам, обществоведы сами становятся "психологами". Экономисты, наиболее "формализованные" из обществоведов, со­образили, что традиционный "экономический человек", расчетли­вый гедонист, больше не может служить психологическим основа­нием для адекватного изучения ими экономических институтов. В антропологии в последнее время появился интерес к "личности и культуре", для социологии, как и для психологии, "социальная психология" стала новым полем для исследований.

В ответ на эти интеллектуальные течения некоторые психоло­ги предприняли ряд различных работ в области "социальной пси­хологии", другие самыми разными способами попытались дать новое определение границ психологии с тем, чтобы оградить себя от изучения факторов, имеющих явную социальную природу, а третьи ограничили свою деятельность физиологией человека. Я не хочу сейчас анализировать все академические специализации внут­ри сильно раздробленной в настоящее время психологии и, тем более, судить о них критически.

Существует один стиль психологических размышлений, кото­рый академическими психологами открыто не используется, но тем не менее оказывает на них влияние, также, впрочем, как и на нашу интеллектуальную жизнь в целом. В психоанализе, особенно в работах самого Фрейда, проблема человеческой природы ставит­ся предельно широко. Если подвести итог, то становится ясно, что на протяжении последнего поколения менее ортодоксальные пси­хоаналитики и их последователи сделали два шага вперед.

Во-первых, они преодолели рамки физиологии индивидуаль­ного организма и стали изучать те малые семейные группы, в которых и происходят жуткие мелодрамы. Можно сказать, что Фрейд подошел к анализу индивида внутри родительской семьи с неожиданной, медицинской точки зрения. Конечно "влияние" семьи на человека было замечено давно. Новым оказалось то, что, как социальный институт, семья, в соответствии с воззрениями Фрейда, оказалась ответственной за характер и жизненную судьбу человека.

Во-вторых, социальный элемент в объективе психоанализа был существенно расширен особенно в результате включения, так ска­зать, социологической проработки суперэго. В Америке к психо­аналитической традиции присоединилась другая, имеющая совер­шенно иное происхождение и получившая развитие в социальном бихевиоризме Дж.Г.Мида. Но затем в исследованиях наступила полоса ограниченности и нерешительности. Непосредственный фон "межличностных отношений" сейчас изучен хорошо, но более ши­рокий контекст, в котором размещаются сами эти отношения, а следовательно, и сам индивид, не просматриваются. Конечно, есть исключения, например Эрих Фромм, который прослеживал связь между экономическими и религиозными институтами и определял их воздействие на людей разных типов. Одной из причин общей нерешительности этого направления является ограниченность со­циальной роли психоаналитика. Его деятельность и научные пер­спективы исследований в силу профессии ограничены отдельным пациентом, и специфическими условиями своей практики. К не­счастью, психоанализ до сих пор еще не завоевал себе прочного места в академической науке1.

1 Другой важной причиной склонности возвеличивать"межличностные отношения" является всеохватность и ограниченность слова "куль-тура", в терминах которой распознается и формулируется социальное в психологических глубинах человека. В противоположность социаль­ной структуре, понятие "культура" является одним из самых расплыв­чатых по своему значению в общественных науках, хотя, возможно, благодаря этому оказывается чрезвычайно полезным для экспертов. На Практике понятие "культура" употребляют для общего соотнесения с Повседневной жизнедеятельностью вместе с "традицией", а не как синоним "социальной структуры".

Следующим шагом психоаналитических исследований стало распространение на другие институциональные сферы метода, с помощью которого Фрейд начал свой превосходный анализ от­дельных типичных институтов родства. Нужна была идея соци­альной структуры как некая композиция институциональных по­рядков, каждый из которых предстояло подвергнуть такому же психологическому исследованию, какое Фрейд предпринял по от­ношению к институтам родства. В психиатрии, непосредственно занимающейся терапией "межличностных" отношений, уже нача­ли ставить под сомнение фундаментальную идею о возможности отыскать истоки норм и ценностей в потребностях, якобы прису­щих индивиду perse. Но поскольку без соотнесения с социальной реальностью нельзя понять саму природу индивида, мы и должны исходить в нашем анализе из такого сопоставления. Изучение индивида включает не только его положение, как биографической единицы, внутри различных сфер жизнедеятельности на уровне межличностного взаимодействия, но и размещение самих этих сфер внутри той социальной структуры, которую они формируют.

На основе развития психоанализа, как и социальной психоло­гии в целом, теперь можно кратко обрисовать психологические проблемы общественных наук. Здесь я коротко перечислю только те пункты, которые считаю наиболее плодотворными или, как ми­нимум, приемлемыми для работы обществоведа1.

1 Подробное обсуждение высказываемого здесь взгляда см. в кн.-Gerlh H., Mills Ch. Character and social structure. New York: Harcourt-Brace, 1953.

Жизнь индивида нельзя адекватно понять без учета особен­ностей тех институтов, внутри которых протекает его биография, поскольку именно она фиксирует точки принятия роли, измене­ния и выхода из нее, а также непосредственный процесс перехода от одной роли к другой. Ребенок воспитывается в такой-то семье, играет с детьми определенного круга, становится студентом, рабо­чим, мастером, генералом, матерью. Большая часть человеческой жизни состоит из подобных ролей внутри специфических инсти­тутов. Чтобы понять биографию индивида, мы должны понять значение и смысл тех ролей, которые он играл и играет до сих пор. Чтобы понять эти роли, мы должны понять те институты, куда эти роли входят.

Но взгляд на человека как на продукт общества позволяет увидеть за внешними биографическими событиями нечто боль­шее, чем последовательность социальных ролей. Для этого нам необходимо проникнуть в самые глубинные, "психологические" свойства человека, в частности, в его представление о себе, его сознание и, фактически, в становление человеческой личности. Если психология и социальные науки откроют механизмы, посредством которых общество задает и даже внедряет образцы самых сокро­венных свойств личности, это будет самым выдающимся открыти­ем последних десятилетий. Все проявления эндокринной и нерв­ной системы, эмоции страха, ненависти, любви, гнева в самых разнообразных формах должны быть поняты в тесной и непре­рывной связи с социальной биографией и социальным контекс­том, в которых эти эмоции переживаются и выражаются. Физио­логия органов чувств, наше восприятие физического мира: цвета, которые мы различаем, запахи, которые мы чувствуем, звуки, ко­торые слышим, — все они социально сформированы и предписа­ны. Различные мотивы действий людей и даже сугубо индивиду­альную способность осознавать их необходимо понимать в кон­тексте преобладающих в данном обществе мотивационных слова­рей и в зависимости от происходящих социальных изменений, а также от взаимопроникновения этих словарей.



Биографию и характер индивида нельзя целиком объяснить условиями жизни и тем более влиянием социального окружения в прошлом, в младенчестве и детстве. Для адекватного понимания необходимо уловить взаимодействия непосредственного окруже­ния с более широкой структурой, учесть трансформации этой струк­туры и ее влияние на непосредственные жизненные условия. По­няв социальную структуру и структурные изменения, их влияние на жизненные ситуации и переживания индивида, мы сможем по­нять причины поведения людей и тех настроений, которые они переживают в повседневной жизни, остающиеся необъяснимыми Для них в терминах непосредственного социального окружения. Концепцию конкретно-исторического типа личности нельзя про­верить, основываясь лишь на том, что представители типа находят ее приятной в соответствии со своим Я-образом. Поскольку ограничены условиями своего существования, они не ожидают, да и не могут ожидать, что будут знать все причины своих сложив­шихся жизненных условий и границ своего личностного мира. Крайне редко целые категории людей адекватно оценивали свое положение в обществе. Убеждать себя в обратном, что обществове­ды часто делали под влиянием используемых методов, значит до­пустить такую степень рационального самосознания и самопозна­ния, которую не допускали даже психологи восемнадцатого столе­тия. Данное Максом Вебером описание "протестанта", его мотивов и влияния, которое протестанты оказали на религиозные и эконо­мические институты, позволяет нам лучше понимать этих людей, чем они сами себя понимали. Введение структурного контекста позволило Веберу выйти за пределы осознания индивидом себя и своих жизненных условий.

Важность самых ранних переживаний, сам по себе "вес" дет­ства в психологии характера взрослого человека зависит от типа детства и типа социальной биографии, преобладающими в различ­ных обществах. Сейчас, например, очевидно, что роль отца в фор­мировании личности должна устанавливаться в рамках конкрет­ных типов семьи и в терминах того места, которое эта семья зани­мает в социальной структуре общества, частью которого эта семья является.

Описывая представления индивидов определенных категорий, факты их жизни и их реакции на жизненные условия, нельзя получить представление о социальной структуре, в которую он вписан. Попытки найти объяснение социальных и исторических событий в психологии "индивида" часто основываются на допу­щении, что общество является лишь скоплением разрозненных индивидов, а потому, если мы познаем все "атомы", то сможем суммировать всю информацию и таким образом познать общество. Это допущение ни к чему не ведет. На самом деле в отрыве от общества, из психологического исследования, мы не можем узнать даже самого элементарного об "индивиде". Только в построении абстрактных моделей, которые, разумеется, могут быть полезны, экономист может постулировать "человека экономического", а спе­циализирующийся на семейной жизни психиатр (а практически все психиатры являются специалистами в этой области) постулировать классического "человека с эдиповым комплексом". Ибо точно также, как структурные отношения при выполнении экономиче­ских и политических ролей часто являются решающими для пони­мания экономического поведения индивида, огромные изменения в роли отца, произошедшие со времен викторианской эпохи, надо учитывать для понимания ролей внутри семьи и положения семьи как института в современном обществе.

Принцип исторической конкретности применим также к пси­хологии, как и к общественным наукам. Даже самые сокровенные особенности внутренней жизни человека лучше всего проблематизируются в конкретно-историческом контексте. Чтобы осознать обоснованность этого допущения, нужно лишь на мгновение заду­маться о том огромном разнообразии мужчин и женщин, которое являла нам человеческая история. Психологам, как и обществове­дам, следует хорошенько подумать, прежде чем высказывать ка­кую-либо фразу, подлежащим в которой является "человек".

Человеческое разнообразие таково, что никакая "элементар­ная" психология, никакая теория "инстинктов", никакие извест­ные нам принципы "сущности человеческой природы" не могут охватить все громадное разнообразие человеческих типов и индивидов. Любое утверждение о человеке, не учитывающее со­циально-исторических реалий жизни людей, будет относиться к биологическим представлениям о возможностях человеческого вида. Но в рамках определенных пределов и в реализации этих возмож­ностей перед нами предстает широчайшая панорама человеческих типов. Попытка втиснуть человеческую историю в каркас теорети­ческих "концептов" о "сущности человеческой природы" столь же бесплодна, сколь и попытки сконструировать ее из точнейших, но несущественных трюизмов по поводу поведения мышки в лаби­ринте.

Ж. Барзун и Г. Графф отмечали: "Заглавие знаменитой книги Доктора Кинси "Сексуальное поведение самца" являет собой пора­зительный пример скрытого, в данном случае ложного, допуще­ния, так как в книге говорится не о самцах, а о мужчинах, прожи­вавших в Соединенных Штатах в середине двадцатого века... Само представление о человеческой природе относится к числу неявных Допущений социальной науки и утверждать, что она составляет содержание научных отчетов, значит затрагивать этот фундаментальный вопрос. Не может быть ничего кроме "человеческой куль­туры", в высшей степени изменчивой"1.

1 Barzun J., Graff H. The modern researcher. New York: Harcourt, Brace, 1957. P. 222-223.

Представление о "человеческой природе", общей для человека как такового, является нарушением принципа конкретно-истори­ческой определенности, который необходим для тщательной ис­следовательской работы в области изучения человека. В самом край­нем случае, это абстракция, на которую обществоведы не имеют права. Конечно, нам следует иногда помнить, что на самом деле мы очень немного знаем о человеке, что все, что мы знаем, не полностью очищено от элементов таинственности, которой окру­жено разнообразие событий в истории общества и в биографиях людей. Иногда нам хочется погрузиться в эту тайну, почувство­вать, что мы все-таки являемся ее частью, и, наверно, это пра­вильно. Но, будучи людьми западной цивилизации, мы исследуем человеческое многообразие, то есть стремимся удалить из нашего поля зрения все таинственное. При этом не надо забывать, что мы как исследователи весьма мало знаем о человеке, истории, биографииях людей и об обществах, в которых мы в одно и то же время и твари, и творцы.

 

9. Разум и свобода


Кульминация в отношениях обществоведа с историей насту­пает тогда, когда он приходит к пониманию эпохи, в которой живет. В отношениях с биографией кульминация наступает с осо­знанием сущности природы человека и ее границ, внутри которых возможна трансформация человека в ходе истории.

Все классики общественной мысли обращались в своих тру­дах к самым отличительным характеристикам своего времени, поднимали вопрос о современных им путях формирования ис­тории, обращались к "характеру человеческой природы" и к изучению преобладающих в конкретную эпоху типов личности. Маркс, Зомбарт и Вебер, Конт и Спенсер, Дюркгейм и Веблен, Маннгейм, Шумпетер и Михельс — каждый по-своему рассмат­ривал эти проблемы. Однако в наше время многие обществове­ды этого не делают, несмотря на то, что именно сейчас, во второй половине XX века, изучение подобных вопросов и на общественном, и на личностном уровне стало безотлагатель­ным, жизненно необходимым для выработки культурных ори­ентиров нашего обществоведения.

1.

Сегодня люди хотят осознать свое место в мире; они хотят знать, что их ожидает, что они могут, если вообще могут, сде­лать для истории и какую ответственность несут перед буду­щим. На подобные вопросы нельзя ответить раз и навсегда. Каждая эпоха дает свои ответы. Но именно сейчас, и именно Мы испытываем затруднение. Мы переживаем конец историче­ской эпохи, а потому нам приходится искать ответы собствен­ными усилиями.

Мы переживаем конец так называемой современности. Подобно тому, как вслед за античностью на несколько веков установилось Доминирование восточной культуры, которое европейцы по про­стоте своей называют "Темными веками", так и сейчас современность сменяется эпохой постмодерна. Ее можно даже назвать "Чет­вертой эпохой".

Установление границы между окончанием одной и началом другой эпохи - это, разумеется, вопрос определения. Но опреде­ления, как и всякий продукт общества, имеют конкретно-истори­ческий характер. А как раз сейчас наши базовые определения об­щества и личности сталкиваются с новыми реалиями. Мало ска­зать, что никогда еще в течение одного поколения люди не пере­живали столь головокружительных социальных изменений. Мало сказать, что, ощущая на себе смену эпох, мы изо всех сил стараем­ся разглядеть очертания новой эпохи, в которую, как нам кажется мы вступаем. Говоря о смене эпох, я хочу сказать, что, когда мы по-настоящему пытаемся сориентироваться, то обнаруживаем, что многие ожидания и представления, в конечном счете, имеют исто­рическую привязку. Слишком часто многие привычные чувства и категории мышления дезориентируют нас при попытке объяснить то, что происходит вокруг. Свои объяснения, касающиеся смены эпох, мы обычно выводим из имеющих громадное историческое значение событий, например, из перехода от средневековья к Но­вому времени. Но когда мы пытаемся распространить эти объясне­ния на современную ситуацию, они оказываются громоздкими, неуместными и неубедительными. Еще я хочу сказать, что глав­ные наши ориентиры - либерализм и социализм, — фактически исчерпали свои возможности давать адекватные объяснения окру­жающего мира и нас самих.

Обе эти идеологии вышли из эпохи Просвещения и имеют много общих исходных посылок и ценностей. В обеих возрас­тание рациональности считается первейшим условием распро­странения свободы. Вера в освободительную силу прогресса на основе разума, значение науки как безусловного блага, требова­ние общедоступного образования и признание его политиче­ского значения для демократии — все эти идеи Просвещения основываются на оптимистическом предположении о внутрен­ней связи между разумом и свободой. Мыслители, оказавшие наибольшее влияние на наш образ мышления, исходили из этих предположений. Каждая мысль и каждая подробность в насле­дии Фрейда основываются на них. Ведь, чтобы быть свобод­ным, индивид должен более рационально осознавать себя, и назначение терапии - дать его разуму шанс мыслить свободно на протяжении всей жизни. На том же самом предположении основана и главная линия марксизма: люди, охваченные ирра­циональной анархией производства, должны оценить свое положение в обществе, обрести "классовое самосознание", ко­торое в марксовом представлении не менее рационалистично, чем любое понятие Бентама.

Либерализм превыше всего ставил фактическую свободу и разумность индивида, марксизм превозносил роль человека в по­литическом сотворении истории. Либералы и левые радикалы Нового времени в целом верили в то, что свободный человек может созна­тельно творить историю и свою собственную биографию.

Но, я полагаю, то, что в последнее время происходит в мире, дает наглядное представление, почему идеи свободы и разума за­частую воспринимаются столь неоднозначно как в современных капиталистических, так и в коммунистических обществах. Марк­сизм часто превращается в мрачную риторику самозащиты и зло­употреблений бюрократии, а либерализм — в пошлое и никчемное затушевывание социальной реальности. Думаю, что ни либераль­ная, ни марксистская интерпретация политики и культуры не мо­гут дать верного понимания главных тенденций развития нашего времени. Эти направления общественной мысли возникли, чтобы побудить исследовать такие типы обществ, которые более не суще­ствуют. Джон Стюарт Милль исследовал не те представления о политической экономии, которые сейчас возникают в капиталис­тическом мире. Карл Маркс не анализировал общества, которые складываются сейчас в странах коммунистического блока. И никто из них никогда не задумывался над проблемами так называемых неразвитых стран, где сегодня семеро из десяти рождающихся бо­рются за выживание. Сейчас мы сталкиваемся с новыми типами социальной структуры, которые, если придерживаться идеалов Нового времени, не поддаются анализу в унаследованных нами терминах либерализма и социализма.

Идеологическим признаком "Четвертой эпохи", который от­деляет ее от Нового времени, является то, что вопрос об отноше­нии разума и свободы стал дискуссионным, поскольку появилось подозрение, что с возрастанием рациональности возвышение сво­боды необязательно.

2.

Идея о роли разума в делах человеческих и о свободной лич­ности как вместилище разума являются самыми важными идеями, унаследованными обществоведами XX века от философов Просве­щения. Если идеалам разума и свободы суждено оставаться ключе­выми ценностями при фиксировании проблем личности и общест­ва, то их самих следует возвести в ранг проблем. Требуется их переформулировать в более четкие операциональные термины по сравнению с понятиями, развивавшимися предшествующими мыс­лителями и исследователями. Ибо в настоящее время ценности разума и свободы находятся в большой опасности.
Доминирующие тенденции хорошо известны. Наблюдается рост крупных рационально организованных бюрократий, тогда как воз­можности индивидуального разума по сути остаются прежними. Ограниченные условиями повседневной жизни простые люди за­частую не могут осмыслить как рациональные, так и иррациональ­ные, крупномасштабные структуры, в которых они занимают под­чиненное место. Поэтому часто кажется, что они последовательно совершают рациональные действия, не имея ни малейшего пред­ставления об их истинных последствиях. В связи с этим растет предположение, что те, кто находится на вершине власти, подобно толстовским генералам, лишь делают вид, что имеют такое пред­ставление. С ростом бюрократических организаций по мере даль­нейшего разделения труда появляются все новые и новые сферы жизни, досуга и труда, где рациональное мышление затруднено или вообще невозможно. К примеру, солдат "аккуратно выполняет целый ряд функционально рациональных действий, не имея никакого понятия о конечной цели этих действий" и о функции каждого акта внутри целого действия1.

1 См.: Mannheim С. Man and society. New York: Harcourt, Brace, 1940. P. 54.

Даже люди с высочайшим уровнем развития интеллекта в области техники выполняли пору­ченную им работу, не подозревая, что ее результатом окажется первая атомная бомба.

Наука, оказывается, не является вторым — технологическим -пришествием. То, что научным методам и научной рациональнос­ти отводится в обществе центральное место, вовсе не означает, что жизнь людей устроена разумно, без мифов, обмана и суеверий. Всеобщее образование приводит, скорее, к технологическому идио­тизму и националистической ограниченности, чем к информиро­ванному и независимому мышлению. Массовое распространение исторических знаний вместо того, чтобы поднять уровень воспри­имчивости к культуре, может лишь опошлить ее и стать серьезным препятствием на пути творческой инновации. Высокий уровень бюрократической рациональности и технологии вовсе не означает высокого уровня развития мышления у индивидов и общества. Одно автоматически не следует из другого, поскольку социальная, технологическая и бюрократическая рациональность есть не про­сто сумма индивидуальных воль и способностей мыслить. Бюро­кратическая рациональность, судя по всему, фактически ограничи­вает саму возможность индивида обрести волю и способность к самостоятельному мышлению. Рационально организованные об­щественные установления не обязательно служат средством увели­чения свободы как для личности, так и для общества. На самом деле эти установления зачастую являются средством тирании и манипуляции, средством, с помощью которого людей лишают самой возможности мыслить и способности действовать свободно.

Только занимая некоторые командные или же, в зависимости от конкретного случая, просто выгодные для наблюдения позиции в рациональной структуре, можно понять механику структурных сил, которые, воздействуя на непосредственные условия жизни, доступны для осознания простыми людьми .

Источник сил, формирующих эти условия, находится за пре­делами повседневного обихода, и люди не могут их контролирова­ть. Более того, сами формы повседневной жизни все больше раци­онализируются. Семья подобно фабрике, досуг подобно работе, взаимоотношения с соседями подобно межгосударственнным от­ношениям, — все стремятся стать частью функционально рацио­нальной целостности. В противном случае все выходит из-под кон­троля или оказывается игрушкой в руках иррациональных сил.

Распространение рационализации общества, углубление про­тиворечий между рациональностью и разумом, разрушение некогда предполагаемого совпадения разума и свободы, - все эти тенден­ции выводят на историческую сцену "рационального", но лишен­ного разума человека, который чем глубже себя рационализирует, тем сильнее ощущает тревогу- В этом ключе и нужно ставить сей­час проблему свободы, несмотря на то что упомянутые тенденции и подозрения редко проблематизируются, и еще реже широко осоз­наются как коренные вопросы, волнующие общество, и восприни­маются как личные трудности. Фактически, острота проблем разу­ма и свободы в настоящий момент заключается в их непризнан­ности и несформулированности.

3.

С точки зрения индивида большинство окружающих его со­бытий являются результатом манипулирования, расчета, случай­ного стечения обстоятельств. На ком или на чем лежит ответствен­ность за события, зачастую неизвестно, а властям обычно не нуж­на известность. Это еще одна причина, почему простые люди, испытывая личные трудности или ощущая свою готовность встать на защиту интересов общества, не могут найти правильную ми­шень для своих мыслей и действий, ибо не в состоянии опреде­лить, кто именно несет угрозу ценностям, которые они неуверенно принимают за свои.

Находясь под господствующим воздействием рационализации, индивид делает все, что в его силах. Он применяет свои помыслы и свой труд в сложившейся ситуации, из которой не ищет выхода, да и не мог бы его найти, тем более, что человек просто приспо­сабливается к обстоятельствам. Ту часть своей жизни, которая ос­тается после работы, он тратит на игры, на потребление, на "удо­вольствия" . Хотя сфера потребления также подвергается рациона­лизации. Отчужденный от производства и от труда, индивид ока­зывается еще отчужден и от потребления, и от настоящего досуга. Этот факт приспособления человека и его влияние на условия жизни и саму личность ведут к утрате возможности, а вместе с ней способности и желания не только мыслить, но и действовать как свободная личность. Однако ему, по-видимому, незнакомы цен­ность ни разума, ни свободы.

Такое приспособление необязательно ведет к утрате интеллек­та, даже если жить, работать и отдыхать в подобных условиях достаточно долго. Карл Маннгейм подробно обрисовал это положение, говоря о "саморационализации", под которой понима­ет процесс, в ходе которого личность, включенная в ограниченные сегменты крупной рациональной организации, начинает система­тически регулировать свои влечения и стремления, образ жизни и мышления, жестко придерживаясь "правил и предписаний орга­низации". Рациональная организация, таким образом — структура отчуждающая, поскольку принципы, которыми следует руководст­воваться в поведении, мышлении и даже в выражении эмоций, исходят не от сознательного индивида эпохи Реформации и не от независимого разума картезианского человека. На самом деле ру­ководящие принципы чужды и прямо противоречат всему тому, что исторически понимается под индивидуальностью. Не будет преувеличением сказать, что с развитием рациональности и пере­мещением локуса контроля от индивида в крупномасштабную ор­ганизацию, возможность разумной жизни окажется недоступной большинству людей. Воцарится рациональность без разума. Такая рациональность ведет не к свободе, а разрушает ее.

Не удивительно, что идеал индивидуальности начал подвер­гаться сомнению, поскольку именно в наше время в центре вни­мания оказалась сама природа человека и наши представления о пределах человеческих возможностей. В сотворении истории еще не исчерпаны пределы и смысл человеческой природы. И мы не знаем, насколько глубокой может быть трансформация психоло­гии человека при переходе от Нового времени к новейшей современной эпохе. Но сейчас мы должны поставить вопрос: возможно ли среди живущих ныне людей преобладание, или, по крайней мере, массовое появление так называемых "жизнерадостных робо­тов".

Мы, конечно, знаем, что человека можно превратить в робота при помощи химических и психиатрических средств, путем посто­янного принуждения и контроля над окружающей средой. Человек может превратиться в робота вследствие случайных воздействий и под влиянием цепи непредвиденных обстоятельств. Но можно ли заставить человека быть жизнерадостной и полной желаний маши­ной? Может ли он быть счастливым в подобных условиях и како­вы характерные свойства и смысл подобного счастья? Нельзя больше Допускать в качестве аксиомы о человеческой природе, что глубо­чайшей человеческой сущности свойственны стремление к свободе и воля к разуму. Напрашивается вопрос, что в человеческой при­роде, в сегодняшних условиях жизни человека, в социальной структуре каждого конкретного общества способствует появлению жиз­нерадостных роботов. И как можно этому противостоять?

Появление отчужденного человека и связанная с ним пробле­матика влияет сейчас на всю серьезную интеллектуальную жизнь и является причиной ее кризиса. Отчуждение — главная проблема человеческого существования современной эпохи и всех достой­ных науки исследований. Я не знаю других понятий, тем и про­блем, которые были так глубоко разработаны в классической тра­диции, но находятся сегодня в столь глубоком загоне.

Эту проблему Карл Маркс блестяще раскрыл в своих ранних 'работах об "отчуждении", Георг Зиммель сделал ее главным пред­метом в недавно ставшей известной работе "Метрополия". Грэм Уоллес касался ее в работе о " Большом обществе", она просматри­вается в фроммовской концепции "автомата". Опасение, что по­добный тип людей станет преобладающим, прослеживается во мно­гих работах, в которых авторы по-новому используют такие клас­сические социологические понятия, как "статус" и "договор", "об­щество" и "сообщество". Это опасение присутствует в понятиях "управляемого индивида" Рисмена и "социальной этики" Уайта. И, конечно, наиболее широко известен, если так можно выразить­ся, триумф отчужденного человека, который стал главной идеей книги Джорджа Оруэлла "1984 год".

Позитивная сторона широко трактуемых понятий "Id " Фрей­да, "свободы" Маркса, "#" Джорджа Мида, "спонтанности" К. Хорни заключена в их противопоставлении триумфальному ше­ствию отчужденного человека. Эти авторы пытались найти своего рода точку опоры в самом человеке, которая позволила бы им поверить, что человека в конечном счете нельзя сделать и он не может стать отчужденным созданием, отчужденным от природы, от общества и от себя самого. Стенания по "общинности", я пола­гаю, являются тщетной попыткой упрочить условия, которые бы исключили вероятность существования такого человека, и многие гуманистические мыслители, придя к убеждению, что психиатры своей практикой порождают отчужденных, рационализирующих себя людей, отвергают такую деятельность, облегчающую адапта­цию. За отвержением, а в еще большей степени это относится к уходящим в традицию современным заботам и размышлениям серь­езных исследователей человека, стоит простой и убедительный факт, что отчужденный человек является противоположностью западно­му представлению о свободе. Общество, в котором этот человек, "жизнерадостный робот", благоденствует, является антитезой сво­бодному, то есть в прямом, буквальном смысле, демократическому обществу. Приход подобного человека указывает на то, что свобо­да стала проблемой для личности и для общества, а также, будем надеяться, и проблемой для обществоведов. Если сформулировать ее как личностную проблему, то есть в терминах тех ценностей, по поводу которых индивид чувствует смутную тревогу, это будет проблема "отчуждения". В качестве общественной проблемы от­чуждение выражено в словах и ценностях, безразличных публике, это — по меньшей мере проблема демократического общества как факта и как идеала.

Именно потому, что на общественном и на личностном уров­не эта проблема не получает широкого признания, сопутствующие ей тревога и безразличие оказывают глубокое и значимое воздей­ствие на людей. В этом на сегодняшний день заключается важней­шая, с точки зрения политического контекста, составляющая про­блемы свободы, и в этом же заключается интеллектуальный вызов современным обществоведам по поводу формулирования пробле­мы свободы.

Будет не просто парадоксом сказать, что за отсутствием лич­ных переживаний, за тревожными ощущениями болезненности и отчуждения скрываются ценности разума и свободы. Точно так же основная угроза разуму и свободе исходит, скорее всего, от игно­рирования явных проблем, от апатии, нежели от какой-то четко определенной опасности.

Проблемы личности и общества не проясняются, потому что для их решения человеку необходимы свобода и разум, которые как раз и находятся под угрозой исчезновения или вырождения. Эти проблемы ни как личностные, ни как общественные не обсуж­даются в современных работах, тогда как классическая обществен­ная наука предусматривает их постановку.

4.

В результате кризиса ценностей разума и свободы, возникли Проблемы личности и общества, которым нельзя дать единую "для всех времен и народов" формулировку. Но также не следует разбирать, и тем более решать их, разбивая каждую из них на ряд микроскопических, мелкомасштабных вопросов или отыскивая при­чины трудностей, испытываемых индивидами в их непосредствен­ном социальном окружении. Это — структурные проблемы, и для их постановки необходимо работать в классической традиции со­вмещения биографии и исторической эпохи. Только так можно проследить влияющую на рассматриваемые ценности связь между структурой и непосредственными условиями жизни и проанализи­ровать их причины. Задача в том, чтобы определить и заново по­ставить такие проблемы, как кризис индивидуальности и роль че­ловечества в истории, роль разума в жизни свободного индивида и в выборе направления исторического процесса.

Моральные и интеллектуальные обязательства обществоведе­ния заключаются в том, чтобы ценностями разума и свободы по-прежнему дорожили и при формулировании проблем с ними обра­щались серьезно, последовательно и творчески. Но есть еще и по­литические обязательства перед тем, что неточно называют "западной культурой". Политические кризисы нашего времени совпадают с интеллектуальными, так серьезная работа в одной области общест­венных наук полностью отражается на другой. Взятые вместе по­литические традиции классического либерализма и классического социализма исчерпывают наши главные политические ориентации. Их крах как идеологий влечет за собой закат свободной и разум­ной личности. Всякое политическое возрождение либеральных и социалистических целей в настоящее время должно во главу угла ставить идею об обществе, в котором все люди будут обладать самостоятельным разумом и чье независимое мышление будет иметь структурные последствия для общества, истории и их личных су­деб.

Интерес обществоведов к социальной структуре объясняется отнюдь не тем, что будущее якобы структурно предопределено. Мы изучаем структурные границы человеческих решений и пытаемся отыскать точки эффективного воздействия для того, чтобы узнать, что можно и что должно изменять структурно при возрастании в ходе истории роли сознательно принимаемых решений. Наш интерес к истории объясняется не только неизбежностью будущего и его связи с прошлым. Тот факт, что люди проживали в определенных типах общества в прошлом, не задает точное или абсолютное количество типов общества, которые они могут создать в будущем. Мы изучаем историю, чтобы определить возможности участия челове­ческого разума и человеческой свободы в историческом процессе. Короче говоря, мы изучаем конкретно-исторические социальные структуры для того, чтобы узнать, отчего зависят структурные изме­нения и как их контролировать. Только так можно познать границы и смысл человеческой свободы.

Свобода — это не только возможность делать все, что нам вздумается, или делать выбор из заданных вариантов. Свобода — это, прежде всего, возможность определить варианты выбора, об­судить их и только потом принять решение. Вот почему не может быть свободы без повышения роли разума в человеческих делах. И в жизни индивида, и в истории общества социальная роль разума заключается в определении выбора, в расширении сферы влияния принимаемых решений в историческом процессе. Будущее челове­ческих дел — это не просто набор переменных для предсказания. Будущее — это то, по поводу чего нам предстоит принимать реше­ния, разумеется, в пределах исторической возможности. Но эта возможность не установлена раз и навсегда, и в наше время эти пределы значительно расширились.

Кроме того, проблема свободы — это проблема еще и того, кто и как принимает решения о будущем человеческих дел. Орга­низационно, это лишь проблема аппаратного принятия решений. С точки зрения морали — это проблема политической ответствен­ности. С интеллектуальной точки зрения — проблема того, какие варианты будущего возможны в настоящем. Но в более широком аспекте проблема свободы касается сегодня не только природы ис­тории и структурных возможностей сознательно влиять на ход истории. Она затрагивает также природу человека и тот факт, что Ценность свободы не выводима из некой "фундаментальной при­роды человека". В конечном счете проблема свободы — это про­блема жизнерадостного робота, и она облекается в такую форму потому, что именно сегодня для нас стало очевидным, что не все люди от природы хотят быть свободными, что не все хотят и не все могут, по самым разным причинам, сделать над собой усилие.

Для овладения разумом, столь необходимым для свободы.

При каких же условиях у людей появляется желание быть свободными и действительно поступать свободно? При каких условиях люди хотят и могут нести на своих плечах сопутствующую свободе ношу и воспринимать ее не столько как бремя, сколько как с радостью принимаемую способность изменить самого себя. Но спрашивается можно ли заставить людей хотеть стать жизнера­достными роботами?

Разве не должны мы сегодня смотреть в лицо опасности вы­рождения человеческого разума как продукта общества в качест­венном и культурном отношении, несмотря на то, что этот процесс затушевывается наплывом технических приспособлений? Разве это не приведет к рациональности без разума, к отчуждению человека, к утрате влияния свободного разума в человеческих делах? Эти опасности связаны с накоплением техники: те, кто ею пользуется, не смыслят в ней, кто изобретает, почти больше ни в чем не разби­рается. Вот почему мы не можем, не впадая в серьезные противо­речия, использовать изобилие технических достижений в качестве показателя человеческого достоинства и культурного прогресса.

Чтобы сформулировать какую-нибудь проблему, необходимо указать на связанные с ней ценности и угрожающие им опасности. Чувство угрозы таким ценностям, воспринимаемым большин­ством людей, как свобода и разум, является необходимым мораль­ным основанием ставить любые важные для социального позна­ния проблемы, как общественные, так и сугубо личностные.

Проблемы культурных ценностей для индивида связаны со всем тем, что принято подразумевать под идеалом человека эпохи Ренессанса, которому угрожает появление среди нас жизнерадост­ных роботов.

Ценности, содержащиеся в политической проблеме творения истории, воплощены в прометеевской идее сотворения человека. Угроза этому идеалу имеет два аспекта. С одной стороны, истори­ческий процесс пойдет самотеком, если люди по-прежнему будут отказываться от сознательного участия в нем и, таким образом, просто плыть по течению. С другой стороны, сотворение истории может происходить в реальности, но осуществляться узкими кру­гами элиты без реальной ответственности перед теми, кому прихо­дится бороться за выживание из-за последствий решений или без­действия властей.

Я не знаю, как решить в наше время проблему политической безответственности, а также политическую и культурную проблему жизнерадостного робота. Но разве не ясно, что ответы не будут найдены до тех пор, пока мы наконец не возьмемся за тщательное рассмотрение этих проблем? Разве не очевидно, что за это дело следует взяться прежде всего обществоведам из богатых стран? То, что многие из них до сих пор не делают этого, несомненно являет­ся величайшим человеческим пороком, которому подвержены в наше время привилегированные люди.


10. О политике


Активно работающим обществоведам нет необходимости до­пускать, чтобы "случайные" влияния извне определяли полити­ческий смысл их деятельности, а посторонние люди, преследуя собственные цели, распоряжались результатами исследований. Об­суждение смысла научной работы и распоряжение ее результатами целиком находятся во власти ученых, ибо относятся к стратегиче­ским вопросам развития науки. Ученые обладают огромными, боль­шей частью неиспользуемыми возможностями влиять на направ­ления этого развития и даже определять их. Чтобы выработать стратегию, они должны ясно и четко выразить ее цели и принять конкретные решения относительно теории, метода и фактов. Как стратегические, эти положения будут касаться каждого исследова­теля лично и научного сообщества в целом, поскольку мы уже выяснили, что не выраженная ясно морально-политическая пози­ция гораздо больше влияет на результат, чем открытое обсуждение личной и профессиональной стратегии. Только обсудив это влия­ние, можно полностью осознать его и, таким образом, попытаться проконтролировать его воздействие на результаты научных иссле­дований и их политический смысл.

Каждый обществовед всегда придерживается определенных ценностей, что косвенно отражается в его работе. Личные и обще­ственные проблемы возникают там, где появляется угроза ожидае­мым ценностям, и их нельзя четко сформулировать без признания существования этих ценностей. Обществоведов и науку все чаще используют для достижения бюрократических и идеологических целей. При этом исследователь человека и общества, как личность и как ученый, должен задавать себе следующие вопросы: понимает ли он, в каких целях применяется его труд, каким ценностям слу­жит, сможет ли он проконтролировать использование результатов своего труда? В зависимости от того, ответит ли он на эти вопро­сы, использует или не использует их в своей работе и профессио­нальной жизни, будут ли даны ответы на вопросы: а) является ли он в своей профессиональной деятельности морально независи­мым; б) уважает ли моральные принципы других людей; в) имеет ли устойчивую систему ценностей. Ключевые понятия, с которы­ми до сих пор пытались подходить к этим проблемам, — часто, я уверен, с благими намерениями — уже не годятся. Теперь общест­воведы должны как следует поработать над этими судьбоносными вопросами. В данной главе я собираюсь поговорить о том, что мне представляется важным иметь в виду при любом ответе, а также развить ту версию, которую в последние годы стал считать наиболее обоснованной.

1.

В своей работе обществовед порой неожиданно для себя стал­кивается с необходимостью выбора ценностей. Ясно, что он уже работает на основе определенных ценностей. Ценности, которых сегодня придерживаются общественные науки, черпаются из цен­ностей, созданных в западном обществе, ибо повсюду за его пре­делами достижения общественных наук заимствуются, не будучи собственным изобретением. Правда, кое-кто настаивает, что из­бранные ценности "трансцендируют" западное и любое другое об­щество, другие говорят, что придерживаются стандартов, которые будто бы "имманентны" существующему обществу, как некий не­реализованный потенциал. Но, несомненно, что сегодня многие согласятся с тем, что ценности, присущие традициям обществен­ных наук, ни трансцендентны, ни имманентны. Просто многие их провозглашают и в определенных пределах практикуют внутри свое­го узкого круга. То, что называют моральным суждением, лишь отражает желание обобщить выбранные ценности и тем самым сделать их доступными для других.

Мне представляется, что традициям общественной науки при­сущи три ведущих политических идеала, которые, безусловно, свя­заны с ее интеллектуальными перспективами. Первый из них — это ценность истины, факта. Само занятие общественными наука­ми имеет политический смысл, поскольку наука определяет, что есть факт. В мире, где бытует так много бессмыслицы, любое Утверждение о факте имеет политическое и моральное значение. Все обществоведы самим фактом своей работы вовлечены в борьбу между просветительством и мракобесием. В таком мире, как наш, заниматься общественными науками значит, прежде всего, прово­дить политику истины.
Но политикой истины не исчерпываются те ценности, кото­рыми мы руководствуемся в нашем предприятии. Истинность по­лученных нами данных и точность исследований, взятые в их со­циальном контексте, могут быть (а могут и не быть) существенны­ми для жизни людей. В том, важны ли они и каково их значение, собственно и заключается вторая ценность, то есть ценность роли разума в жизни людей. Наряду с ними имеется и третья ценность — человеческая свобода, при всей неоднозначности ее смысла. И свобода, и разум, как я уже отмечал, занимают центральное место в цивилизации западного мира, обе ценности провозглашаются идеалами. Но любая попытка их использования в качестве крите­риев или целей ведет к большим разногласиям. Вот почему опре­деление идеалов свободы и разума является одной из интеллекту­альных задач для нас как обществоведов.

Если человеческому разуму суждено сыграть более значитель­ную и более явную роль в историческом процессе, обществоведы, несомненно, должны быть среди ее главных исполнителей. Ибо своей деятельностью они являют пример использования разума для понимания жизни людей, именно в этом их призвание. Если у них есть желание работать и, тем самым, сознательно идти избран­ным путем, они сначала должны определить свое место в интел­лектуальной жизни общества и в общественно-исторической струк­туре своей эпохи. Они должны представлять свое место в общест­венных сферах познания, а уже эти сферы соотнести с конкретно-исторической структурой общества. Но здесь не место заниматься подобной работой. Я хочу лишь разграничить три политически важные роли, исполнителем которых обществовед, как поборник разума, может себя считать.

В общественных науках, особенно, пожалуй, в социологии, часто встречается тема царственного философа. Начиная с Огюста Конта и кончая Карлом Маннгеймом, в книгах можно найти при­зывы дать больше власти "человеку знания", а также попытки их оправдания. При более точной формулировке возведение разума на престол означает, конечно же, начало царствования "человека разума". В этой идее кроется основная причина, почему общество­веды сохраняют, правда весьма общую, приверженность разуму в качестве общественно значимой ценности. Они постоянно хотят избежать признания нелепости этой идеи при сопоставлении ее с фактами власти. Кроме того, названная идея противоречит сути многих версий демократического устройства общества, поскольку предполагает существование аристократии, даже если она является таковой по таланту, а не по рождению или богатству. Довольно нелепая идея о том, что обществовед должен стать царствующим философом, является только одним из представлений о той роли в обществе, которое он может попытаться воплотить.

Достоинство сферы политики во многом зависит от интеллек­туальных способностей тех, кто ею занимается. Если бы "фило­соф" стал правителем, я был бы склонен покинуть его государство. Но когда у правителей нет никакой "философии", разве способны они к ответственному правлению?
Вторая, и сегодня самая обычная роль ученого-обществоведа — советник правительства. В настоящее время эта роль находит свое воплощение в бюрократическом использовании общественных наук, которое я описал. Отдельный обществовед старается не отставать от тех многочисленных тенденций развития современного общест­ва, которые делают индивида функционально и частью рацио­нальной бюрократии; он подыскивает такое местечко, чтобы не заниматься изучением структуры постсовременного общества. При таком положении, как мы видели, общественные науки сами тяго­теют к тому, чтобы стать функциональным рациональным меха­низмом. Отдельный ученый смиряется с утратой моральной авто­номии и подлинной рациональности, а роль разума в жизни лю­дей имеет тенденцию сводиться просто к усовершенствованию тех­ники управления и манипулированию.

Но таков худший вариант исполнения роли советника. Чтобы ее выполнять, я полагаю, не обязательно следовать букве и духу бюрократического стиля. Трудно исполнять эту роль, сохраняя моральную и интеллектуальную целостность и, следовательно, сво­боду для работы над проблемами общественных наук. Советникам легко вообразить себя философами, а своих клиентов — просве­щенными правителями. Но даже если советники — действительно философы, то те, кому они служат, могут не быть просвещенны­ми. Поэтому меня поражает преданность некоторых советников своим невежественным деспотам. Кажется, что такую преданность не нарушит ни деспотическая некомпетентность, ни догматическая тупость.

Я не утверждаю, что роль советника нельзя хорошо испол­нять. На самом деле я знаю, что это возможно, и есть люди, которые этим и занимаются. Будь таких людей побольше, полити­ческие и научные задачи обществоведов, выбравших третью роль, стали бы менее тягостными, поскольку вторая роль частично пере­секается с третьей.

Третий путь, на котором обществовед может попытаться реа­лизовать ценность разума и выполнить свою роль в человеческих делах, тоже хорошо известен, и иногда даже применяется на прак­тике. Задача заключается в том, чтобы оставаться независимым, делать свою работу, самому выбирать проблемы, но направлять свою деятельность и на правителей, и на "общественность". По­добная концепция позволяет нам представить социальную науку как своего рода орган общественного интеллекта, занятого пробле­мами как общественного, так и личностного выбора, а также стоя­щими за ними тенденциями развития социальной структуры, а отдельных обществоведов представить как разумных членов само­управляемой ассоциации, которую мы называем общественными науками.

Принимая подобную роль, более полное объяснение которой я дам далее, мы пытаемся действовать в соответствии с цен­ностью разума. Полагая, что наша деятельность имеет какой-то результат, мы принимаем теорию творения истории: мы утвержда­ем, что "человек" свободен и своими рациональными усилиями может влиять на ход истории. Сейчас я, не касаясь самих ценно­стей свободы и разума, хотел бы только обсудить, в соответствии с какой теорией истории их можно реализовать.

2.

Люди свободны творить историю, но одни чувствуют себя гораздо свободнее, чем другие. Такая свобода требует доступа к средствам принятия решений и осуществления власти, при помо­щи которых сейчас можно творить историю. Но так было не всег­да. Далее я еще затрону современный период, в котором средства власти значительно гипертрофированы и централизованы. Имея в виду этот период, я утверждаю, что если люди и не творят историю, то постепенно они все больше превращаются в инструменты в руках творцов истории, а также в простые объекты историческо­го процесса.
Насколько велико реальное значение того или иного приня­того решения, само по себе является исторической проблемой. Это в значительной степени зависит от имеющихся в распоряжении власти средств в данное время и в данном обществе. В некоторых обществах бессчетное число людей конкретными действиями из­меняют свой уклад жизни, и тем самым постепенно изменяют саму структуру общества. Эти изменения и есть ход истории. Ис­тория "течет", хотя в целом "люди творят ее". Так, масса предпри­нимателей и потребителей, совершая десятки тысяч сделок в мину­ту, постоянно обновляют облик рыночной экономики. Возможно, это было главным ограничением, которое Маркс имел в виду, когда писал: "Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали..."*

* Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта. К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч.. т. 8, с. 119. — Прим. перев.

Судьба, или "необходимость", движет историческими собы­тиями, не подвластными никаким группкам или группам людей, которые: 1) достаточно компактны для идентификации; 2) облада­ют властью, достаточной для принятия решений, которые могут иметь последствия; 3) в состоянии предвидеть эти последствия и, таким образом, нести ответственность за них. В соответствии с этой концепцией, события есть итог и непреднамеренный резуль­тат неисчислимого количества действий огромного числа людей. Каждое отдельное действие незначительно по своим последстви­ям, которые сглаживаются или усиливаются другими подобными решениями. Не существует связи между намерениями какого-то одного человека и итоговым результатом неисчислимого количест­ва действий. События происходят помимо воли людей: история делается за их спинами.

Понимаемая таким образом судьба не является универсаль­ным фактом. Она не является неотъемлемой частью сущности ис­тории или природы человека. Судьба — это свойство конкретно-исторического типа социальной структуры. В обществе, где высшим достижением военной техники является винтовка, а типич­ной хозяйственной единицей — семейная ферма и кустарная мас­терская, где нации-государства еще нет в помине, где коммуника­ция осуществляется из уст в уста глашатаями, и нет печатных станков, в таком обществе, история — в самом деле судьба.

Теперь обратимся к главной особенности нашей жизни. Разве она состоит не в громадном расширении и подавляющей центра­лизации всех средств власти и принятия решений, то есть всех средств творения истории? В современном индустриальном обще­стве средства производства развиваются и централизуются, по мере того как на смену крестьянам и ремесленникам приходят частные корпорации и государственные промышленные предприятия. В современном национальном государстве средства принуждения и политического администрирования проходят сходный путь разви­тия по мере того, как королевский контроль над знатью и воору­жавшиеся на собственные средства рыцари заменяются регуляр­ными армиями, а теперь ужасающими военными машинами. Зна­менующее постмодерн наивысшее развитие всех трех тенденций — в экономике, политике, принуждении — сегодня наиболее ярко наблюдается в США и в СССР. В наше время происходит кон­центрация средств сотворения истории как национального, так меж­дународного масштаба. Поэтому разве не понятно, что именно сейчас люди обладают уникальной по своим масштабам и возможностям способностью сознательно управлять историческим процессом? Властвующие элиты, распоряжающиеся этими средствами, сегод­ня действительно делают историю — конечно, "при обстоятельст­вах, выбранных не ими", — но по сравнению с другими людьми и другими эпохами эти обстоятельства, безусловно, не кажутся не­преодолимыми.

В непосредственно переживаемой нами ситуации, несомнен­но, заключен парадокс. Факты применения новейших средств уп­равления историческим процессом свидетельствуют о том, что люди не находятся во власти судьбы и теперь могут творить историю. Нелепость состоит в том, что другие факты показывают: в данный момент идеологии, предлагающие людям надежду на управление историческим процессом, переживают в западных обществах упа­док и крах. Этот крах означает разрушение надежд идеологии Про­свещения на то, что разум и свобода станут господствующими, высшими силами человеческой истории. И это происходит на фоне интеллектуального и политического бездействия научного сообще­ства.

Где та интеллигенция, которая велеречиво рассуждает о западном мире, где те интеллектуалы, чья деятельность пользуется влиянием среди политических партий и общественности, чье мнение учитывается при принятии исторических решений? Где доступ та­ким людям к средствам массовой информации? Кто из руководи­телей двухпартийного государства и его жестоких военных машин чутко реагирует на то, что происходит в мире знания, разума и чувств? Почему свободный интеллект так далек от принятия реше­ний власти? Почему сейчас среди власть имущих преобладают край­няя безответственность и невежество?

В сегодняшних Соединенных Штатах интеллектуалы, худож­ники, проповедники, гуманитарии и ученые тоже ведут холодную войну, и вместе с официальными властями переживают замеша­тельство. Они не выдвигают к власть имущим требований об альтернативных направлениях политики, равно как не излагают собственных программ перед общественностью. Они не пытаются внедрить принцип ответственности в политическую жизнь Соеди­ненных Штатов, а способствуют выхолащиванию ее содержания. Плачевное моральное состояние общества отражается и в пороч­ности (по христианским меркам) духовенства, и в добровольном переходе ученых в государственно-монополистический "аппарат на­уки". Сюда же относится и журналистская ложь, ставшая обыден­ностью, и значительная часть претенциозной пошлости, которая слывет общественной наукой.

3.

Я не жду, что по данному вопросу со мной согласятся все обществоведы. Главное, что я хочу сказать, это то, что для любого ученого, принявшего ценности разума и свободы, основная задача заключается в определении границ свободы и возможностей разу­ма в истории.

Принимая на себя третью роль, обществовед не считает себя какой-то персоной, независимой от общества. Но он чувствует, подобно многим другим людям, что находится вне процесса при­нятия главных исторических решений эпохи, и в то же время знает, что находится среди тех, на ком отражаются многие послед­ствия этих решений. В этом состоит главная причина, почему по мере осознания того, что он делает, обществовед явно превращает­ся в "человека политического". Невозможно быть "вне общества", вопрос в том, какую позицию ты занимаешь в обществе.

Обществовед, как правило, относится по своим жизненным условиям, статусу и власти к среднему классу. Его род занятий и круг социальных взаимодействий дают ему в решении структур­ных проблем общества примерно те же шансы, какими располагает простой гражданин, поскольку эти проблемы нельзя разрешить чисто интеллектуальным усилием или в частном порядке. Их нель­зя даже сформулировать в рамках сферы повседневности, доступ­ной "обыкновенному человеку", потому что основные структур­ные проблемы относятся к сфере компетенции социальной, поли­тической и экономической власти. Но обществовед не только "обык­новенный человек". Его задача заключается в том, чтобы мыслен­но выйти за пределы той сферы повседневности, в которой ему приходится жить, и именно для ее решения он, например, может рассматривать одновременно экономический строй Англии XIX века и статусную иерархию Америки XX века, военные ин­ституты императорского Рима и политическую структуру Совет­ского Союза.

Ввиду того, что для обществоведа ценности свободы и ра­зума имеют первостепенное значение, важное место в его рабо­те должно занимать изучение тех объективных возможностей стать свободными и разумными, которыми обладают люди, при­надлежащие к тем или иным категориям внутри конкретных типов социальной структуры. Другим важным направлением ис­следований должно стать выяснение того, какие шансы предо­ставляют людям, в зависимости от их социального положения, различные типы обществ для того, чтобы, во-первых, с помо­щью разума и жизненного опыта выйти за пределы социальных ячеек своей повседневной жизни, и, во-вторых, какой властью они располагают для того, чтобы непосредственно воздейство­вать на структуру данного общества. Это второе направление касается роли разума в истории.

Рассматривая эти проблемы, легко заметить, что в совре­менных обществах некоторые люди используют власть для того, чтобы ощутимо воздействовать на определенные структуры и полностью осознают последствия своих действий. Другие, имея такую же власть, не осознают границ ее влияния. Но большин­ство людей не могут выйти за пределы повседневности и мыс­ленно увидеть более крупные социальные структуры или осу­ществлять доступными им средствами какие-либо структурные изменения.

В силу профессиональной деятельности обществоведы опре­деляют свое место в обществе. Мы знаем о существовании струк­туры общества и кое-что об исторических механизмах ее развития. Ясно, что у нас нет доступа к существующим ныне средствам влас­ти, при помощи которых в настоящее время можно влиять на работу этих механизмов. Но у нас есть одно, зачастую слабое, "средство власти", и оно-то и дает ключ к пониманию нашей по­литической роли.

Думаю, что главная политическая задача обществоведа, разде­ляющего идеалы свободы и разума, заключается в том, чтобы об­ращаться в своей работе к каждому из трех типов людей, выделен­ных мной по критериям власти и знания.

На власть имущих и осознающих ее силу обществовед возла­гает ответственность за структурные изменения, на которые он указывал в своей работе, а их осуществление зависит от решений властей или отсутствия таковых.


Тем, чьи действия имеют структурные последствия, но кто, по-видимому, не осознает этого, он сообщает все, что удалось ус­тановить относительно этих последствий. Ученый пытается про­свещать подобных людей, а уже потом, опять-таки, возложить на них ответственность.

Тем, кто не имеет реальной власти и чье сознание ограничено повседневными заботами, он раскрывает влияние структурных тен­денций и крупных решений на условия их жизни, показывает связь личностных трудностей и общественных проблем. В ходе этой работы он сообщает им все, что обнаруживается при анализе Действий более могущественных членов общества. В этом заклю­чаются основные просветительские задачи ученого, и они же явля­ются его общественными задачами при обращении к любой широ­кой аудитории. Теперь рассмотрим некоторые проблемы и задачи, возникающие из этой роли исследователя.

4.

При всей широте кругозора рядовой обществовед занимается преподаванием, а подобный род занятий во многом определяет на что он способен как профессионал. В качестве преподавателя он обращается к студентам, при случае публикуется и выступает перед более широкой или более влиятельной аудиторией. Говоря о его возможной роли в обществе, остановимся подробнее на этих про­стых фактах власти или, если угодно, фактах безвластия.

Поскольку образование преследует либеральные цели, то есть "освободительные", общественная роль ученого имеет два аспекта. В интересах индивида он должен показать, что личные трудности и заботы могут трансформироваться в доступные для разумного решения общественные проблемы, и его задача — развить в индивиде способность к самообразованию, ибо только тогда последний смо­жет стать разумным и свободным. В интересах общества ученый должен бороться со всеми силами, разрушающими истинную об­щественность и порождающими массовое общество, или, в пози­тивной формулировке, его задача — помогать образованию и ук­реплению сознательно самосовершенствующейся общественности. Только тогда общество может быть разумным и свободным.
Это очень широкие цели, и я должен дать некоторые поясне­ния. Мы прививаем людям позитивные навыки и умение опреде­лять ценности, которых они придерживаются. Но одни "навыки" более, другие менее важны для задач просвещения. Я не считаю, что навыки и ценности можно легко отделить друг от друга, как это часто представляется в поисках "нейтральных навыков". Это вопрос меры, где на одном конце шкалы умения, а на другом — ценности. Но в середине этой шкалы лежит то, что я назову воспри­имчивостью, и это то, что должно интересовать нас более всего. Обучение работе на станке, чтению или письму суть по большей части привитие навыков. Помощь кому-либо в понимании того, чего он в действительности хочет добиться в своей жизни, или об­суждение с ним стоического, христианского и гуманистического об­разов жизни есть обучение ценностям или их культивирование.

В один ряд с навыком и ценностью нам следует поставить восприимчивость, означающую оба этих понятия и, кроме того, включающую в себя терапию в ее исконном смысле как знание самого себя. Восприимчивость предполагает совершенствование всех тех навыков внутренней полемики с самим собой, которые мы называем мышлением, а при участии других — дискуссией. Учи­тель должен начинать с изложения вопросов, которые для индивида наиболее интересны, даже если преподавателю они кажутся ба­нальными и пустыми. Необходимо так вести обучение и использо­вать такие материалы, которые бы позволили развивать у ученика способность к рациональному охвату непосредственно изучаемых проблем и всего того, что попадет в поле его интереса в процессе образования. Учитель должен так обучить своих учеников, чтобы они сами смогли продолжить начатое им. Конечная цель "осво­бождающего" образования состоит лишь в том, чтобы в итоге сфор­мировались способные к самообразованию и самосовершенствова­нию мужчины и женщины, то есть свободные и разумные инди­виды.

Общество, в котором такие индивиды преобладают, демокра­тично в самом главном значении этого слова. Такое общество можно определить как общество, где доминирует истинная обществен­ность, а не массы. Здесь я имею в виду следующее.

Люди в массовом обществе находятся во власти личных про­блем, которые они не способны превратить в общественные про­блемы, даже не сознавая этого. Они не понимают взаимодействия личных проблем, с которыми они сталкиваются в повседневной жизни, с проблемами социальной структуры. Однако именно это способен сделать образованный человек в осознающем себя обще­стве. Он понимает, что то, что он считает и переживает как личные проблемы, зачастую свойственно и другим, и, что более важно, никто не может решить их в одиночку, а только путем изменений структуры групп, в которых живет индивид, а иногда и структуры всего общества. Люди толпы переживают трудности, но они обыч­но не осознают их истинное значение и происхождение. Но буду­чи частью общества люди видят социальные корни проблем и обычно осознают их общественную обусловленность.

Политическая задача обществоведа, как и любого другого ли­берального просветителя, заключается в непрерывном переводе личных трудностей на язык общественных проблем и в объясне­нии индивидуальной значимости общественных проблем для лю­дей различных категорий. Его задача как ученого — демонстриро­вать в своей работе, а как просветителя — и в своей жизни социологическое воображение, его цель — совершенствовать навыки этого воображения у мужчин и женщин в той аудитории, которую ему предоставляет общество. Достижение этих целей обеспечивает без­опасность разуму и свободной личности, а также делает их доми­нирующими ценностями демократического общества.

Сейчас вы можете сказать себе: "Ну вот, он собирается уста­новить планку так высоко, что теперь все должно казаться низким". То, что обо мне могут подумать подобным образом, свидетельст­вует о несерьезном восприятии слова "демократия" и о безразли­чии многих наблюдателей к тому, как происходит утрата смысла данного слова. "Демократия", конечно, сложное понятие, по пово­ду которого небезосновательно ведутся горячие споры, но несо­мненно то, что оно не настолько трудно для понимания и проти­воречиво, чтобы его не могли использовать люди, желающие рас­суждать совместно.

Я уже пытался показать, что я понимаю под идеалом демо­кратии. В сущности, демократия подразумевает, что если какое-то решение затрагивает жизненные интересы людей, то они имеют реальную возможность участвовать в принятии этого решения. А это, в свою очередь, означает общественное признание легитим-ности полномочий власти решать и возлагает ответственность на тех, кто принимает решения. Ни один из этих пунктов, как мне кажется, не может выполняться, если в обществе не будут преоб­ладать такая общественность и такие индивидуумы, которых я опи­сывал. Далее необходимо пояснить некоторые дополнительные
положения.

Социальная структура Соединенных Штатов не является пол­ностью демократической. С этим, я думаю, согласятся все, ибо я не знаю ни одного полностью демократического общества — тако­вое по-прежнему является идеалом. Надо сказать, что Соединен­ные Штаты являются демократической страной, главным образом, по форме и по красноречивым заявлениям. По существу и на прак­тике США сплошь и рядом недемократичны, и это со всей очевид­ностью проявляется во многих институциональных сферах. Кор­поративная экономика не управляется ни городскими собраниями, ни властями, несущими ответственность перед теми, на кого их деятельность оказывает весьма серьезное влияние. Такое же положение характерно для военной машины, и оно все более усугубляется в политической структуре государства. Я не настолько оптимистичен, чтобы думать, будто очень многие обществоведы могут и стремятся способствовать развитию демократии в общест­ве, а если это и так, то не думаю, что их стремления обязательно приведут к возрождению общественности. Я лишь кратко описы­ваю роль, которая мне кажется возможной для обществоведа и некоторыми из них действительно исполняется. Кроме того, ока­зывается, что такая позиция согласуется и с либеральными, и с социалистическими воззрениями на роль разума в жизни людей1.
1 Мимоходом хотел бы напомнить читателю, что стиль абстрактно­го эмпиризма (вместе с его методологическим самоограничением), даже если не брать во внимание его настоящий бюрократический контекст и соответствующее применение, не очень подходит к описываемой мной демократической политической роли. Те, для кого работа в этом стиле является единственной профессиональной деятельностью, для кого это — "реальная работа общественной науки" и кто живет ее духом, не может выполнять освободительно-просветительскую роль. Для этого необходимо, чтобы индивидуумы и общественность верили в собствен­ную способность к разумному мышлению и чтобы каждый посредство-м критики, изучения и практики расширял и углублял эту способность. Следовательно необходимо вдохновить людей на то, чтобы, как сказал Джордж Оруэлл, "выбраться из кита" или, как гласит замечательное американское выражение, "стать хозяевами самих себя". Сказать им, что "действительно" можно познать социальную действительность, полагаясь исключительно на неизбежно бюрократический тип иссле­дований во имя ложно понятого научного знания, значит наложить табу на всякую попытку людей стать независимыми и мыслить само­стоятельно. Это значит разрушать уверенность самостоятельно рабо­тающего мастера в своих возможностях познать действительность. Ин­дустриализация условий жизни ученого и преподавателя и дробление проблем общественной науки не могут привести к выполнению обще­ствоведами роли освободителей-просветителей. Те социальные явления, которые "разбирают" эти научные школы, так и остаются разобранными на мельчайшие кусочки, в достоверности которых они вполне уверены. Но уверенными они могут быть лишь относительно вырванных из контекста фрагментов, тогда как смысл либерального образования, политическая роль общественной науки и ее интеллекту­альные перспективы заключаются в том, чтобы помочь людям преодо­леть границы раздробленных и абстрактных форм повседневной жизни, то есть понять исторические структуры и определить свое собственное Место в них.

Я придерживаюсь мнения, что политическая роль обществен­ной науки, потенциальная и реальная, а также ее эффективность, зависят от развитости демократии.

Принимая на себя третью, независимую, роль разума, мы пытаемся действовать демократически в обществе, которое не вполне демократично. Мы действуем так, как если бы мы жили в пол­ностью демократическом обществе и, тем самым, пытаемся изба­виться от этого "как если бы". Мы пытаемся сделать общество более демократичным. Полагаю, что только так мы можем испол­нять данную роль, оставаясь обществоведами. По крайней мере, я не знаю никакого иного способа, при помощи которого мы могли бы попытаться способствовать построению демократического об­щества. По этой причине проблема общественных наук как главного проводника разума в жизни людей в действительности является основной проблемой демократии на современном этапе.






5.

Каковы у обществоведов шансы на успех? При данной поли­тической структуре, я не верю, что вероятность того, что общест­воведы станут эффективными проводниками разума, очень уж высока. Чтобы люди знания могли осуществить эту стратегиче­скую роль, должны существовать определенные условия. Люди творят свою собственную историю, сказал Маркс, но они делают это при обстоятельствах, которые сами не выбирают. Какие же условия необходимы нам для того, чтобы исполнять эту роль эффективно? Для этого необходимо, чтобы политические партии, дви­жения и общественность обладали двумя характеристиками: во-первых, чтобы в их среде действительно обсуждались альтернатив­ные представления об общественной жизни, и, во-вторых, чтобы у них была возможность оказывать реальное влияние на решения, имеющие структурные последствия. Только при существовании подобных организаций мы могли бы возлагать реалистические на­дежды на роль разума в жизни людей, которую я пытаюсь обрисо­вать. Кстати, подобные условия следует считать главным факто­ром существования любого полностью демократического общест­ва.

При подлинно демократическом устройстве обществоведы, исполняя свои политические роли, вероятно будут высказываться "за" или "против" разного рода движений, слоев общества и групп интересов, а не просто обращаться к зачастую размытой и, боюсь, численно уменьшающейся общественности. В этих условиях неизбежна борьба идей, и эта борьба (всегда и как процесс, и как результат) будет иметь политический характер. Серьезное отноше­ние к идее демократии и к демократической роли разума в челове­ческих делах предполагает, что факт нашей пристрастности в этой борьбе будет нас мало беспокоить. Ведь мы не можем полагать, что все определения социальной действительности и, тем более, утверждения о политических путях и средствах, а также предполо­жения о целях сложатся в конце концов в единую, не вызываю­щую ни у кого возражений доктрину1.

1 Идея такой монополии в сфере общественной мысли является одной из тех авторитарных концепций, на которой основывается понимание "Единого метода" организаторов науки из породы "адми­нистраторов разума" и которая весьма тонко замаскирована в "свя­щенных ценностях" представителей "Высокой теории". Более отчет­ливо это воплощается в технократических лозунгах, проанализирован­ных мною в главе 5.

При отсутствии полноценных политических партий, движений и общественности мы живем в обществе, которое является демо­кратическим, главным образом, по закону и официально провоз­глашаемым целям. Нам не следует приуменьшать огромную цен­ность этих обстоятельств и те широкие возможности, которые ими обеспечиваются. Нам следует осознать эти ценности, имея в виду их отсутствие там, где господствуют Советы, и ту борьбу, которая там ведется против интеллектуалов. Мы должны также понять, что одновременно с физическим подавлением интеллектуалов там очень многие интеллектуалы подавляют себя морально. То, что демокра­тия в Соединенных Штатах в значительной степени формальна, еще не повод для отказа от идеи, что общественные науки должны быть одним из главных проводников разума, если, конечно, ему предстоит играть какую-то созидательную роль в демократическом творении истории. Отсутствие демократических партий, движений и общественности не означает, что обществоведам как просветите­лям не стоит пытаться заложить в своих образовательных учреж­дениях базу, где либеральная, состоящая из развитых индивидуу­мов общественность могла бы существовать хотя бы в зачаточном состоянии, и где они могли бы находить вдохновение и поддержку в своих дискуссиях. Это также не означает, что не следует пытать­ся взращивать такую общественность, выполняя менее академи­ческие роли.

Конечно, поступая подобным образом, рискуешь навлечь на себя неприятности или, что еще хуже, столкнуться с ужасающим равнодушием. Поэтому нам необходимо толерантно представлять противоречивые теории и факты и активно поощрять полемику. При отсутствии широких и открытых политических дебатов, осно­ванных на знании фактов, люди не могут соприкоснуться ни с действенными реалиями окружающего их мира, ни с сущностью самих себя. Особенно теперь, как мне кажется, описываемая мною роль требует ни больше ни меньше как выдвижения противоречи­вых определений самой реальности. То, что обычно называется "пропагандой", особенно националистического толка, состоит не только из мнений по различным темам и проблемам. Как однажды заметил Пауль Кечкемети, пропаганда — это распространение официальных определений реальности.

Сегодня наша общественная жизнь часто основывается на та­ких официальных определениях, а также на мифах, лжи и бредо­вых концепциях. Когда в политике так много тем, обсуждаемых и "запретных", основано на неадекватных и ошибочных определе­ниях действительности, те, кому не удается отразить ее более аде­кватно, сразу подпадают под беспорядочные влияния. Вот почему описываемый мною тип общественности самим своим существова­нием оказывает на общество решающее влияние. Это подтвержда­ет роль мышления, исследования, интеллекта, разума, идей: давать адекватное и общественно значимое определение действительно­сти. Просветительское и политическое значение общественной на­уки в демократическом обществе заключается в том, чтобы форми­ровать общественность и оказывать поддержку индивидам, спо­собным адекватно определять внутриличностные и социальные ре­альности, соответственно с ними жить и действовать.

Описываемая мною роль разума не означает и не требует оби­вать некие пороги, ближайшим рейсом вылетать в зону очередного кризиса, баллотироваться в конгресс, покупать типографию, чтобы печатать газету, появляться в бедных кварталах, собирать пожер­твования. Подобные действия часто достойны восхищения, и я могу легко представить случаи, когда мне лично даже в голову не придет поступить иначе. Но для обществоведа превратить подоб­ные поступки в постоянную деятельность значит отказаться от своей профессиональной роли и тем самым продемонстрировать неверие в перспективы общественной науки и в действенность разума в жизни людей. Обществовед должен в любых условиях продолжать свою научную работу, избегать дальнейшей бюрокра­тизации разума и препятствовать бюрократизации дискурса.

Не каждый обществовед разделяет взгляды, которых я при­держиваюсь по данному вопросу, да я и не хочу, чтобы их разде­ляли все. Я полагаю, что одна из задач ученого заключается в том, чтобы определить свои собственные взгляды на сущность истори­ческих изменений и место, если таковое имеется, свободных и разумных людей в этом процессе. Только тогда мы сможем прий­ти к пониманию своей собственной интеллектуальной и полити­ческой роли в изучаемых нами обществах и выяснить, что мы сами думаем о ценностях свободы и разума, которые являются неотъемлемой частью прошлого и будущего общественной науки.

Если отдельные индивиды и малые группы не вольны свои­ми действиями вызвать исторические последствия и в то же время недостаточно подготовлены, чтобы их разумно представлять; если структура современных обществ или какого-то одного из них тако­ва, что исторический процесс развивается вслепую, то нет никакой возможности управлять им доступными средствами и знаниями, которыми можно овладеть. В этих условиях единственная незави­симая роль общественной науки сводится к регистрации событий и их объяснению, идея об ответственности власть имущих нелепа, а ценности свободы и разума могут реализоваться лишь в отдельно взятых областях повседневной жизни для узкого круга привилеги­рованных лиц.
Но здесь много "если". И, хотя можно много спорить о сте­пенях свободы и масштабах последствий, я не считаю, что есть Достаточно оснований для отказа от ценностей свободы и разума в качестве ориентиров в работе общественных наук.

Попытки уклониться от таких трудных проблем, которые я обсуждаю, в наши дни прикрываются лозунгом о том, что общест­венная наука существует "не ради спасения мира". Иногда за этим стоит скромность ученого, иногда циничное презрение специалиста широкого профиля по любым глобальным проблемам, иногда разочарование в юношеских идеалах, часто это — поза людей, пы­тающихся присвоить себе престиж "Ученого", которого они пред­ставляют в виде чистого, лишенного телесности интеллекта. Но иногда такое суждение основывается на взвешенном анализе фак­тов власти.

Из-за этих фактов я не верю, что общественная наука "спасет мир", хотя не вижу ничего плохого в попытке сделать это: я имею в виду предотвращение войны и переустройство жизни людей в соответствии с идеалами человеческой свободы и разума. Основы­ваясь на своих знаниях и опыте, я прихожу к довольно пессими­стичной оценке сложившейся ситуации. Но даже если дело сейчас обстоит именно так, мы все равно должны задать вопрос: если существуют какие-то пути выхода из кризисов данного истори­ческого периода с помощью интеллекта, то разве обществоведам не следует их искать? Мы исполняем роль человека, который осозна­ет ответственность за все человечество, хотя это не всегда очевид­но. Именно на уровень общечеловеческого сознания должны быть выведены все решения крупных проблем современности.

Взывать к власть имущим, основываясь на имеющемся у нас знании, утопично в самом дурацком смысле этого слова. Наши взаимоотношения с ними главным образом ограничиваются тем, насколько они находят нас полезными в качестве технических спе­циалистов, которые защищают их позиции и решают их пробле­мы, или в качестве идеологов, укрепляющих их престиж и автори­тет. Чтобы добиваться большего в исполнении нашей политиче­ской роли, мы прежде всего должны пересмотреть характер нашей совместной общественно-научной работы. Нет ничего утопичного в том, что обществовед обращается к своим коллегам с призывом пересмотреть отношение к своей работе. Любой обществовед, осоз­нающий свое призвание, должен сознательно подойти к основной моральной дилемме, о которой я веду разговор в данной главе: умению различать то, что людям интересно, и то, что отвечает интересам людей.

Если, по-демократически, мы будем считать, что людей инте­ресует то, что их заботит, то мы примем те ценности, которые, где случайно, а где и сознательно, насаждаются заинтересованны­ми кругами. Люди часто не имеют никакой возможности преуспеть, пренебрегая достижением рекламируемых ценностей. В данном случае правильнее говорить о приобретенных привычках, чем о сознательном выборе.

Если мы будем догматически считать, что только то, что делается в интересах людей, независимо оттого, интересуются они этим или нет, составляет наш моральный долг, мы рискуем по­прать демократические ценности. Мы превратимся в манипулято­ров, гонителей или тех и других вместе, тогда как наша задача — убеждать людей в обществе, где они пытаются вместе обсуждать свои проблемы и где ценность разума пользуется большим уваже­нием.

Я полагаю, что обратившись к изучению личных трудностей и общественных проблем, к формулированию их как задач обще­ственных наук, мы получим наилучшую и, пожалуй, единствен­ную возможность сделать разум демократически значимым для жизни людей свободного общества и, таким образом, воплотить классические ценности, на которых основываются перспективы при­менения нашего знания.



Приложение

Об интеллектуальном творчестве


Для обществоведа, работающего в классической традиции, общественная наука - это творческая деятельность. Имея дело с конкретными проблемами, он принадлежит к тому типу людей, которым быстро надоедает дискутировать о методе и теории "вооб­ще", тем более, что подобная полемика нередко отрывает его от своих непосредственных обязанностей. Он убежден, что гораздо лучше иметь подробный отчет о работе, выполненной студентом, чем дюжину "процедурных кодификаций" в исполнении профес­сионалов, не сделавших ничего стоящего. Только из бесед опыт­ных исследователей, обменивающихся информацией о том, как они делают свою работу, новичок может получить наглядное пред­ставление о методе и теории. Поэтому, я думаю, будет полезно рассказать о некоторых подробностях моей творческой деятельно­сти. Эти заметки неизбежно субъективны, но я пишу их в надежде, что другие, особенно начинающие самостоятельную деятельность, сделают их менее субъективными, добавив факты из своего собст­венного опыта.

1.

Я полагаю, что лучше всего начать с напоминания о том, что самые выдающиеся мыслители в той области научного творчества, которой вы, начинающий ученый, решили посвятить себя, не от­деляют работу от жизни. Похоже, они слишком серьезно относят­ся и к работе, и к жизни, чтобы допустить подобное разделение, и предпочитают, чтобы они взаимно обогащались. Конечно, такое разделение сейчас весьма распространено, и оно обусловлено, как я полагаю, тем, что люди занимаются пустопорожней деятельнос­тью. Но необходимо признать, что, как ученый, вы обладаете ис­ключительной возможностью построить свою жизнь так, что она будет побуждать вас к приобретению навыков добросовестного труда. Научная работа - это выбор не только карьеры, но и жизненного пути. Сознательно или нет, работник интеллектуального труда по мере совершенствования в мастерстве формирует себя. Чтобы реа­лизовать свой личностный потенциал и использовать для этого любую представившуюся возможность, он формирует характер, в основе которого лежат качества хорошего работника.
Поэтому вы должны учиться в своей интеллектуальной рабо­те использовать жизненный опыт и постоянно обращаться к нему. В этом смысле ремесло составляет стержень личности, частица ко­торой вкладывается в каждый шаг интеллектуального труда. "На­личие опыта" в данном случае означает, что ваше прошлое вторга­ется в настоящее, влияет на него, настоящее же определяет способ­ность приобрести опыт в будущем. Как обществовед вы должны управлять этим весьма сложным взаимодействием, осмыслять свой опыт и раскладывать по полочкам. Только так можно надеяться на то, чтобы с помощью жизненного опыта направлять и проверять свои размышления, и в ходе этого процесса формировать себя как мастера интеллектуального труда. Но как это можно сделать? На­прашивается следующий ответ: вы должны завести папку с факта­ми, что на социологическом языке означает: "Ведите журнал". Многие продуктивно работающие авторы ведут журналы. Это не­обходимо для формирования систематического мышления социо­лога.
В файлах, о которых я собираюсь говорить, будут накапли­ваться сведения о личном опыте и служебной деятельности, о те­кущих и планируемых исследованиях. В этих файлах вы, как твор­ческий человек, попытаетесь собрать свои профессиональные раз­мышления и личные переживания. Не бойтесь обращаться к свое­му опыту и непосредственно применять его во всякого рода теку­щей работе. Накапливая повторяющиеся сведения, файлы сэконо­мят ваши силы. Кроме того, они помогут сохранить мимолетные мысли, зафиксировать разного рода события, встречающиеся в повседневной жизни, обрывки случайно услышанных на улице разговоров и даже сны. Хранящиеся в файлах записи могут дать толчок более систематическому осмыслению научных проблем, а также придать интеллектуальную значимость непосредственному опыту.

Наверное, вам придется часто замечать, как заботливо выдаю­щиеся мыслители обращаются со своим интеллектом, как тщательно следят за его развитием и организуют свою жизнь. Причина столь бережного отношения к малейшим переживаниям заключа­ется в том, что за свою жизнь современный человек приобретает очень мало личного опыта, тогда как именно он является весьма важным источником настоящего интеллектуального творчества. Я пришел к убеждению, что умение доверять собственному опыту и одновременно скептически относиться к нему является отличи­тельной чертой зрелого научного работника. Позиция "доверяй, но проверяй" совершенно необходима для оригинального решения любой интеллектуальной задачи, и ведение журнала является тем методом, с помощью которого вы можете развивать и укреплять указанную позицию.

Ведя записи надлежащим образом и тем самым развивая на­выки саморефлексии, вы будете учиться поддерживать свой внут­ренний мир в состоянии бодрствования. Если вас сильно поразит какое-то событие или идея, сделайте так, чтобы они не остались неосмысленными; напротив, постарайтесь как можно полнее выра­зить свои впечатления, сами убедитесь, что или все это вздор, или возникшим впечатлениям и идеям можно придать продуктивную форму. Кроме того, ведение файлов развивает навыки письменной речи. Вы не "набьете руку", если не будете делать записи хотя бы раз в неделю. Пополнение файлов позволит вам экспериментиро­вать как писателю и, таким образом, как говорится, вырабатывать выразительность слога. Регулярное ведение записей позволит луч­ше осознавать собственный опыт.

Быть может, худшее из того, что происходит с обществоведа­ми, заключается в том, что они испытывают потребность писать о своих "планах" только в одном случае — когда собираются просить денег на какой-нибудь этап исследования или на "проект". "Пла­нирование" происходит, главным образом, в форме заявок, кото­рые, по крайней мере, пишутся довольно старательно. Сколь бы ни была распространена такая практика, я считаю, что она - очень плоха, потому что в определенной степени напоминает распрода­жу, а при доминировании таких мотивов высока вероятность по­лучить в результате исследования вымученную претенциозность. В установленные сроки, по принятому проекту необходимо "отчи­тываться", то есть подводить какие-то итоги задолго до его логи­ческого завершения. Поэтому ради продолжения финансирования проекта часто приходится ловчить. Обществовед должен периоди­чески анализировать ход своей работы и перспективные планы. Любой молодой, начинающий самостоятельную работу исследова­тель должен об этом думать, но от него нельзя ожидать немедлен­ных открытий, да и ему самому не следует заходить слишком далеко в подобных размышлениях, и совсем не обязательно придержи­ваться подробного плана. Едва ли не максимум, что он может сделать, - наметить общий план диссертации, которая, к не­счастью, является его первой самостоятельной работой. Только по прошествии половины, или примерно одной трети срока анализ проделанной работы может быть плодотворным и даже интерес­ным для других.

Любой успешно работающий обществовед должен держать в голове массу планов, точнее говоря, идей, чтобы постоянно решать вопрос о том, что и в каком порядке следует делать. Обязательно должны пополняться файлы с рабочими планами, которые составля­ются и переписываются просто для себя или, может быть, для об­суждения с друзьями. Время от времени, даже будучи в отпуске, эти планы следует тщательно просматривать под иными углами зрения.

Такая процедура является необходимой для того, чтобы ваше интеллектуальное предприятие имело ориентиры и находилось под контролем. Полагаю, что широкий неформальный обмен подоб­ными обзорами "собственных проблем" среди обществоведов яв­ляется единственной основой для адекватного формулирования "ос­новных проблем общественных наук". По-видимому, в любом сво­бодном интеллектуальном сообществе таких проблем будет несколько и, конечно, их список должен быть "открытым". В таком сообще­стве, если оно переживает подъем, должны быть перерывы во встре­чах, чтобы коллеги могли обдумать свою будущую работу. Отры­ваться от работы стоит только в трех случаях: чтобы обсудить проблему исследования, методы и теорию. Затем вновь надо воз­вращаться к работе. Конкретные темы должны формироваться в ходе самой работы и в какой-то степени направлять ее. Организа­ция профессионального общения может быть разумным основа­нием для существования соответствующей ассоциации. Ваши ра­бочие записи полезны и ее организаторам.

Под разными рубриками в своем журнале вы собираете идеи, личные заметки, выписки из книг, библиографические сноски и наброски проектов. Дело это добровольное, но я думаю, что вы найдете полезным скомпоновать все записи в особый файл "про­ектов" с множеством рубрик. Конечно, рубрики могут меняться весьма регулярно. Например, будучи аспирантом, вы одновремен­но готовитесь к аттестации и пишете диссертацию, и таким обра­зом вам придется классифицировать материалы в соответствии с этими видами работ. Примерно через год работы над диссертацией вы начнете реорганизовывать все свои записи в соответствии с основной темой диссертации. Затем, в процессе дальнейшей рабо­ты, вы обнаружите, что ни одна из тем не является главной и ни одна из них не дает основания для классификации всех материа­лов. Таким образом, это приведет к расширению числа категорий, которыми вы пользуетесь в своих размышлениях, и к изменениям в списке категорий — одни выбывают, другие добавляются. Все это является показателем вашего интеллектуального роста. Фор­мально записи желательно группировать по нескольким крупным направлениям, внутри которых более мелкие темы будут меняться из года в год.

Для этого необходимо приобрести привычку делать обшир­ные выписки из любой стоящей книги, которую вы читаете, хотя должен сказать, что гораздо лучше для работы читать по-настоя­щему плохие книги. Чтобы перевести впечатления от чужих текс­тов и собственных переживаний в сферу интеллектуального поис­ка, первым делом надо придать им форму. Даже простая фиксация впечатления часто ведет к его объяснению. Обычные выписки из книги могут дать толчок к размышлениям. В то же время выписки оказываются исключительно полезными для понимания того, что вы читаете.

Ваши выписки, как это произошло с моими, могут подраз­деляться на два вида. Читая определенные, наиболее важные книги, вы пытаетесь уловить структуру изложения автора и с этой целью делаете соответствующие выписки. Но гораздо чаще. особенно имея за плечами несколько лет самостоятельной рабо­ты, вы не будете прочитывать книги целиком, а чаще станете выбирать из них только те места, которые относятся к конкрет­ной теме, интересующей вас в данный момент или имеющей отдельную рубрику в ваших записях. Такие выписки не будут репрезентировать все содержание прочитанных книг. Здесь вы  будете использовать отдельную идею, отдельный факт для реа­лизации своих собственных проектов.

2.

Может возникнуть вопрос: как эти записи, больше напоминающие весьма странный "литературный" журнал, использовать в интеллектуальном производстве? Ведение таких записей и есть интеллектуальное производство, постоянно пополняющееся хра­нилище фактов и идей, от самых смутных до тех, которые приоб­рели законченную форму. Например, первое, что я сделал, когда решил исследовать элиту, был весьма примерный набросок, основу которого составил список типов людей, которых я хотел по­днять.

В том, как именно и почему я решил заняться этим исследованием, можно увидеть пример того, как жизненный опыт челове­ка питает его интеллектуальные занятия. Сейчас я не помню, когда стал специально интересоваться "стратификацией", но думаю, что го должно было случиться, когда я первый раз прочитал Веблена. Он всегда казался мне очень многословным и расплывчатым в своих рассуждениях о занятости в "бизнесе" и "производстве", которые были своего рода переложением Маркса для американской академической публики. Как бы там ни было, я написал книгу о профсоюзах и их лидерах под влиянием политических мотивов, затем книгу о средних классах, прежде всего испытывая острое желание артикулировать свой жизненный опыт, полученный после моего приезда в Нью-Йорк в 1945 г. Друзья говорили, что я должен завершить трилогию книгой о высших классах. Думаю, что к этому я был готов. Я, особенно в сороковые годы, перечитывал вдоль поперек Бальзака и находился под впечатлением от поставлен­ной им самому себе задачи "охватить" все основные классы и типы общества эпохи, которую он хотел сделать своей. Кроме того, я написал работу о "деловой элите", собирал и приводил в порядок статистические сведения о жизни крупнейших американ­ских политиков, начиная с принятия Конституции. Обе работы Первоначально были инспирированы семинарскими занятиями по американской истории.

При подготовке к публикации статей и книг, а также лекци­онных курсов по стратификации у меня естественным образом откладывались идеи и факты, касающиеся высших классов. Осо­бенно при изучении социальной стратификации практически невозможно не выйти за рамки непосредственного объекта иссле­дования, поскольку "реальность" любой страты в значительной степени состоит в ее взаимоотношениях с остальными стратами. Поэтому я начал подумывать о том, чтобы написать книгу об элите.

Но "на самом деле" этот проект возник не так. Во-первых, и идеи, и план я взял из своих записей, ибо все мои проекты берут начало и заканчиваются в них. Опубликованные книги представ­ляют собой организованные фрагменты того, что я писал и скла­дывал в файлы. Во-вторых, через некоторое время весь комплекс смежных проблем буквально захватил меня.

После того как был завершен белый набросок, я тщательно просмотрел все записи, не только те разделы, которые напрямую касались новой темы, но и те, которые, казалось бы, не имели к ней никакого отношения. Воображение часто начинает активно работать, когда в наше поле зрения попадают два вроде бы ни чем не связанных между собой элемента, которые затем оказываются вместе, и между ними обнаруживаются неожиданные связи. Я заново перекроил каталог в соответствии с новым кругом про­блем, что привело в свою очередь к перестройке всех остальных рубрик.

В ходе пересортировки материалов вы часто обнаруживаете, что как бы даете волю воображению. Внешне это происходит тог­да, когда вы пытаетесь скомбинировать идеи и записи, касающие­ся различных тем. Это своего рода комбинаторная логика, в кото­рой "случай" иногда играет на удивление большую роль. Рассла­бившись, вы стараетесь подключить свои интеллектуальные ресур­сы, распределяя листки по новым рубрикам.

В данном случае я также начал записывать собственные на­блюдения повседневной жизни и, прежде всего, обдумывать на­копленный опыт, касающийся проблем элиты, а затем обсуждать их с теми, кто, по моему мнению, был сведущ в данном вопросе и мог высказать какие-то суждения. Соответственно, я начал менять свой распорядок ежедневных рабочих контактов так, чтобы он вклю­чал: 1) людей, которые были среди тех, кого я хотел изучать; 2) людей, находящихся с ними в непосредственном контакте;
3) людей, которые так или иначе проявляют к ним устойчивый профессиональный интерес.

Не знаю, каковы должны быть идеальные социальные усло­вия для продуктивной интеллектуальной работы, но несомненно, что создание вокруг себя круга людей, которые охотно общаются и порой обладают живым воображением, составляет одно из таких,, условий. В любом случае я стараюсь создавать для себя макси­мально благоприятную обстановку в интеллектуальном и социаль­ном плане, которая бы стимулировала мое мышление в соответст­вии с направлениями выполняемой сейчас работы. В этом заклю­чается смысл высказанного выше замечания о неразрывности лич­ной и интеллектуальной жизни.

Хорошую работу в общественных науках сегодня нельзя вы­полнить, проведя какое-либо одно эмпирическое "исследование". Так было и раньше. Напротив, хорошая работа включает множест­во исследований, предметом которых служат ключевые моменты общих утверждений о форме и тенденции развития объекта. Во­прос о том, какие моменты являются ключевыми, нельзя решить до тех пор, пока не переработаны уже имеющиеся материалы и не построены общие гипотезы.

Так, среди "имеющихся материалов" я обнаружил у себя три типа записей, важных для моего исследования элит: относящиеся к теме различные теории; иллюстрирующие эти теории материалы; и набранные из различных источников данные, в какой-то степени обобщенные, но теоретически не осмысленные. Только после за­вершения чернового варианта теоретических представлений с по­мощью существующих материалов я смог более или менее опреде­литься со своими исходными утверждениями и интуитивными догадками, а также продумать способы их проверки. При этом я знал, что мне и дальше придется постоянно сверять результаты собственных исследований с накопленными в файлах материала­ми. Всякое окончательное утверждение должно не только "охваты­вать" все доступные и известные мне данные, но так или иначе позитивно или негативно учитывать известные теории. Иногда для "учета" какой-то идеи достаточно ее простого сопоставления с противоречащими или согласующимися с ней фактами, иногда не­обходим подробный анализ. Порой удается систематически пред­ставить имеющиеся теории в виде различных направлений исследования и таким образом организовать сам материал1. Но иногдая ввожу эти теории только в собственной интерпретации и в совер­шенно различных контекстах. Так или иначе, в книге об элите мне пришлось опираться на работы таких авторов, как Моска, Шумпетер, Веблен, Маркс, Лассуэлл, Михельс, Вебери Парето.

Просматривая записи, касающиеся этих авторов, я обнару­жил, что у меня выделяются три типа заметок: во-первых, инфор­мативные заметки, отражающие общую точку зрения автора по данной проблеме; во-вторых, выписки, снабженные собственными рассуждениями и аргументацией "за" и "против"; в-третьих, все остальные заметки, которые можно использовать как источник идей для собственных исследовательских проектов. Последний тип за­меток состоит из краткого изложения проблемы и ответов на во­просы, как ее сформулировать в доступной для проверки форме, как осуществить проверку. Проблему также можно использовать в качестве исходного пункта, открывающего такую перспективу ис­следований, с точки зрения которой отдельные факты и детали представляются значимыми. Анализ имеющихся идей позволяет сохранить ощущение преемственности с предварительно проделан­ной работой. Вот, например, две выписки по поводу Г. Моска, содержавшиеся в подготовительных материалах; я привожу их для иллюстрации того, о чем пытаюсь рассказать.

"В дополнение к историческим анекдотам Моска завершает свое рассуждение тезисом, что именно организованность всегда дает возможность править меньшинству. Есть организованные меньшинства, и они распоряжаются вещами и людьми. Есть не­организованное большинство и им управляют2. Но: почему также не рассмотреть 1) организованное меньшинство, 2) организован­ное большинство, 3) неорганизованное меньшинство, 4) неорга­низованное большинство. Это стоит исследовать полностью.

1 См. напр.: Mills R. W. White Collar. New York: Oxford University Press, 1951. Ch. 13. Нечто подобное также сделано мной в заметках по поводу критики "теории элит" Ледерера и Гассета, где я рассмотрел две различные реакции на демократическую доктрину восемнадцатого -девятнадцатого веков.
2 У Г.Моска также есть подтверждающие его взгляды замечания о психологических законах. Следует обратить внимание на то, как он использует слово "естественный". Это не имеет отношения к главному вопросу и вообще не заслуживает рассмотрения.

Во-первых, необходимо прояснить: что значит "организованное". Думаю, Моска имеет в виду способность проводить более или менее постоянную стратегию и координировать свои действия. Если так, то по определению его тезис верен. Он мог бы сказать: организо­ванное большинство невозможно, так как все сводится к тому, что новые лидеры, новые элиты появляются на вершине органи­зации большинства. И он сразу относит этих лидеров к своему "правящему классу". Он назвал бы их "правящими меньшинства­ми" в соответствии со своей основной идеей.

Пришла в голову мысль (думаю, это существо проблем, свя­занных с определениями Моска): с XIX по XX век мы стали свиде­телями того, как общество, организованное ранее по 1-му и 4-му признакам, превратилось в общество, организованное по 3-му и 2-му. Мы перешли от элитного государства к организационному, в котором элита не столь организована и не обладает такой однона­правленной властью, а масса стала более организованной и более могущественной. Некоторая доля власти была завоевана на ули­цах, и вокруг этой власти крутятся целые социальные структуры и их "элиты". А какой отряд правящего класса более организован, чем фермерский блок? Это не риторический вопрос, ибо сейчас на него нет однозначного ответа - это вопрос степени. Пока для меня главное — заострить эту проблему.

Моска сделал один вывод, который кажется мне замечатель­ным и достойным дальнейшей проработки. В соответствии с этим выводом в "правящем классе" имеется верхушечная клика и есть второй, более широкий слой, с которым а) верхушка находится в постоянном непосредственном контакте, и с которым б) она имеет общие идеи и настроения, а следовательно, и политические цели (стр. 450). Проверить и посмотреть, есть ли в книге другие замеча­ния по этому поводу. Рекрутируется ли верхушка главным обра­зом из второй страты? Несет ли верхушечный слой какую-либо ответственность перед вторым слоем, или, по крайней мере, при­слушивается ли к его мнению?

Теперь забыть Моска. В иной терминологии имеем: а) элиту, под которой понимаем верхушечную клику, б) тех, кто считает себя элитой, и в) всех остальных. Принадлежность ко второй и третьей категориям в этой схеме определяется первой, а вторая может варьироваться в широких пределах по размеру, составу и отношениями к первой и третьей. (Каков разброс вариаций (б) по отношению к (а) и (в)? Просмотреть Моска с точки зрения намеков и подумать о дальнейшей разработке вопроса более сис­тематически.)

Эта схема может позволить более тонко учесть различные элиты, которые суть элиты в соответствии с различными Критериями стратификации. Кроме того, принять к сведению имеющееся у Парето различие господствующих и негосподствующих элит, при­чем сделать это следует менее формально, чем Парето. Конечно, многие люди с верхушечным статусом будут относиться, как ми­нимум, ко второму слою. Например, толстосумы. "Клика", или "элита" в каждом конкретном случае будут определяться отно­шением к власти или к авторитету. Элита в данном употреблении всегда будет означать властную элиту. Другие представители вер­хушки будут "высшими классами" или "высшими кругами".

Таким образом, может быть, удастся охватить сразу две важ­нейшие проблемы: структуру элиты и концептуальные — что, по­жалуй, более важно - отношения теории стратификации и теории элит. (Проработать.)

С точки зрения власти, легче определить тех, кто относит себя к элите, чем тех, кто правит. Выполняя первую задачу, мы отбираем верхние эшелоны как своего рода неорганизованный агрегат и руководствуемся занимаемой позицией. Но, выполняя вторую задачу, мы должны четко и подробно показать, как они распоряжаются властью и каково их отношение к социальным ин­струментам, с помощью которых власть осуществляется. Кроме того, мы имеем дело скорее не с позициями, а с личностями или, по крайней мере, вынуждены принимать в расчет именно личнос­ти.

Сегодня власть в Соединенных Штатах включает более чем одну элиту. Как можно судить о положении, которое каждая элита занимает по отношению к другой? В зависимости от характера решаемых проблем. Одна элита видит представителей другой сре­ди людей, занимающих определенное положение. Внутри элиты сказывается взаимное признание элитами друг друга. Так или ина­че, входящие в них люди важны друг для друга. Проект: подобрать 3 или 4 ключевых решения последнего десятилетия — применение атомной бомбы, сокращение или увеличение производства стали, забастовка на "Дженерал Моторс" в 45-м году — и тщательно вы­явить участников каждого из событий. "Решения" и процесс их принятия использовать в интервью как зацепки при продвижении вглубь".

3.

В процессе работы наступает время, когда вы обнаруживаете, что уже прочитали много книг. Все, что вы хотели в них найти, выписано в ваших заметках и рефератах. На полях этих заметок и на отдельных листочках сформулированы идеи для эмпирических исследований.

Но я бы не хотел заниматься сбором эмпирики, если бы смог обойтись без него. Если отсутствует штат сотрудников, это сулит большие трудности. Возможность самому нанять работников чре­вата еще большими трудностями.

При современном состоянии общественных наук предстоит еще выполнить столько работ, связанных с предварительным "струк­турированием" (позвольте обозначить этим словом описываемую операцию), что большинство "эмпирических исследований" обре­чены на то, чтобы быть тощими и неинтересными. Многие из них, по сути, являются формальным упражнением для начинающих исследователей, а иногда полезным занятием для тех, кто не спо­собен справиться с более существенными проблемами социальной науки. Само по себе эмпирическое исследование не имеет никаких преимуществ перед книгочейством как таковым. Цель эмпириче­ского исследования состоит в том, чтобы устранить разногласия и сомнения относительно фактов и путем солидного всестороннего обследования сделать обсуждение более плодотворным. Факты дис­циплинируют разум, но разум идет впереди в любой сфере позна­ния.

Хотя вы никогда не сможете получить деньги на большинст­во из задуманных вами исследований, необходимо постоянно при­думывать новые темы. Ибо однажды задуманное эмпирическое исследование, даже не реализованное, подтолкнет вас к поиску данных, которые неожиданно могут оказаться важными для иссле­дуемых проблем. Глупо планировать полномасштабную работу, если ответ можно найти в библиотеке, но не менее глупо стремиться перечитать все книги и только потом переводить прочитанное на язык эмпирических исследований, то есть на язык вопросов о фактах.

Я считаю, что проекты эмпирических исследований должны отвечать следующим требованиям. Во-первых, соотноситься с ис­ходным наброском проекта, о котором я упомянул выше: либо соответствовать исходной постановке проблемы, либо модифици­ровать ее. Или выражаясь высокопарно, они должны содержать в себе возможность теоретических построений. Во-вторых, проекты должны иметь высокую отдачу, быть продуманы до тонкости и, по возможности, остроумными. Я имею в виду, что по сравнению с затратами сил и времени на выходе должно быть получено громад­ное количество материала.

Но как это сделать? Наиболее экономно — поставить пробле­му таким образом, чтобы на многие вопросы можно было ответить исключительно рассуждениями, опираясь на минимум фактов. В рассуждении мы пытаемся: а) четко поставить отдельные вопросы о фактах, б) так их задать, чтобы на основе полученных ответов дальнейшие проблемы можно было решить в виде рассуждений1.

1 То же самое надо, наверно, сформулировать позаковыристей, что­бы убедить в важности сказанного тех, кто еще этого не понимает.
Проблемные ситуации необходимо формулировать, имея в виду их подразумеваемое теоретическое и концептуальное содержание, а также соответствующие им парадигмы эмпирического исследования и адекват­ные модели верификации. Конструирование этих парадигм и моделей, в свою очередь, должно производиться таким образом, чтобы их исполь­зование позволяло выводить дальнейшие теоретические и концептуаль­ные заключения. Теоретические и концептуальные импликации про­блемных ситуаций следует разрабатывать до полного прояснения. Для этого обществовед должен раскрыть каждую такую импликацию и рас­смотреть ее в соотношении со всеми другими Кроме того, прояснение импликаций следует производить в соответствии с парадигмами эмпи­рического исследования и моделями верификации.

При постановке проблем следует пройти четыре этапа. Лучше всего это проделать несколько раз, а не застревать надолго на одном из них. Вот эти этапы: 1) выделить и определить элементы, кото­рые, в соответствии с вашим общим представлением об изучаемой теме, социальной проблеме или области, вы собираетесь включить в исследование; 2) установить логические отношения между этими определениями и элементами; кстати говоря, построение предва­рительных ограниченных моделей дает наибольший простор для социологического воображения; 3) элиминировать ложные пред­ставления, причиной которых является пропуск необходимых эле­ментов, неточное определение терминов, неоправданно узкий объ­ем понятий и их неадекватное логическое расширение; 4) сформу­лировать и переформулировать оставшиеся вопросы о фактах.

Кстати говоря, третий этап — крайне необходимая процедура для точной постановки проблемы, хотя ею часто пренебрегают. Обывательское понимание проблемы — в качестве общественной или личной — должно анализироваться со всей тщательностью. Но это лишь часть проблемы, которую следует тщательно рассмотреть в научном плане и либо принять после соответствующей доработ­ки, либо отбросить.

Прежде чем принять окончательное решение о необходимости эмпирических исследований для выполнения поставленных задач, я начал набрасывать более широкий проект, внутри которого стал прорисовываться целый ряд мелкомасштабных исследований. Снова я обращаюсь к своим файлам. В них сказано следующее.

"Я еще не достиг того положения, чтобы можно было систе­матически изучать высшие круги общества эмпирическим мето­дом. Поэтому я принимаюсь за разработку некоторых определе­ний и процедур, которые бы составили своего рода идеальный проект для изучения данной темы. Можно попытаться, во-первых, собрать уже имеющиеся материалы, относящиеся к данному проекту; во-вторых, обдумать приемлемые способы сбора материалов, задав такие индикаторы, которые бы относились к сущностным для моего исследования признакам; и в-третьих, по мере продвижения работы более точно определить задачи полномасштабного, эмпи­рического исследования, которое на завершающей стадии окажется необходимым.

Разумеется, понятие "высшие круги" нужно систематически определять в терминах специфических переменных. С формаль­ной точки зрения — в данном случае я в той или иной мере следую рассуждениям Парето, — к этой категории относятся люди, "имею­щие" большую часть какого-либо блага или набора благ, которы­ми располагает общество. Поэтому я должен решить две задачи: какие переменные я использую в качестве критериев и что имею в виду под "большей частью". Выбрав переменные, я должен наи­лучшим образом сконструировать индексы с тем, чтобы в соот­ветствии с ними распределить на группы все население, и только тогда я могу начать думать о том, что я имею в виду, говоря о "большей части". При этом необходимо отчасти основываться на эмпирических распределениях различных признаков, а также на их комбинациях.

Независимые переменные должны быть достаточно общи­ми, чтобы обеспечивать некоторую свободу в выборе индексов, и в то же время достаточно специфичными, чтобы они обнаружива­лись на эмпирическом уровне. Продвигаясь вперед, я должен по­стоянно переходить от концепций к индексам и обратно, руковод­ствуясь желанием не потерять искомые значения, и в то же время не оторваться от конкретики. Начну с четырех переменных, соот­ветствующих концепции М. Вебера.

I. Класс определяется по источникам и величине дохода. Поэ­тому нужны сведения о распределении собственности и распределении доходов. Идеальным материалом (который представлен весь­ма отрывочно и, к сожалению, устарел) могла бы быть двумерная таблица источников и величины годового дохода. Так, мы знаем, что ^процентов населения в 1936 г. получили ^миллионов и более и что Z процентов от всей суммы они получили от владения соб­ственностью, ^процентов — от предпринимательской деятель­ности, a Q процентов составили жалование и заработная плата. Пользуясь данным признаком класса, я могу выделить высшие круги — людей, которые имеют больше всех, сюда войдут либо те, кто получил определенную сумму за данный период времени, либо те, кто составляет верхние два процента в пирамиде доходов. Про­анализировать данные о величине состояний или списки крупных налогоплательщиков. Проверить, можно ли получить новейшие статистические данные об источниках и размере доходов.

II. Статус определяется степенью оказываемого уважения. Здесь нет простых количественных индексов. Для использования существующих индексов необходимы личные интервью, но их можно применять только при исследовании местных сообществ и, как правило, не слишком результативно. Есть другая проблема: в отличие от класса, статус связан с социальными отношениями, для которых требуются как минимум двое - тот, кого уважают, и тот, кто уважает.

Очень легко спутать известность с уважением, вернее, мы не знаем, следует ли степень известности считать индексом статуса, при том что стать известным не так уж трудно. (Например, по­смотреть, какие категории людей упоминались в "Нью-Йорк Тайм-с" в течение одного-двух дней в середине марта 1952 г. и на каких страницах — проработать этот вопрос.)

III. Власть определяется способностью навязывать свою волю вопреки сопротивлению других. Как и статус, власть трудно one-рационализировать. Вряд ли я смогу ограничиться каким-то одним параметром, но придется говорить: а) об авторитете, который оп­ределяется как права и позиционные полномочия в различных ин­ститутах, особенно в военных, политических, экономических, и б) о явной, осуществляемой неофициально, но не институционализированной власти — лидеры групп давления, пропагандисты, имеющие в распоряжении широкую сеть средств массовых ком­муникаций, и т. п.

IV. Род занятий определяется по оплачиваемой деятельно­сти. Здесь тоже надо выбрать такой признак, который я смогу фик­сировать, а) Если я проранжирую средний доход по разным про­фессиям, ясно, что род занятий окажется у меня индексом и ос­нованием деления на классы. Подобным же образом: б) при опре­делении типичного статуса и власти, которыми располагают представители различных профессиональных групп, профессия окажется у меня индексом и основанием деления по власти, квалификации или таланту. Это отнюдь не самый легкий путь классификации людей. Квалификацию, как и статус, нельзя оценить по единой шкале "больше — меньше". В попытках трактовать квалифика­цию как таковую исследователи обычно шли через определение • необходимого времени для приобретения того или иного профес­сионального навыка, наверно, далее так и придется делать, но на­деюсь придумать что-нибудь получше.


Вот примерные проблемы, которые необходимо решить, что­бы дать аналитическое и эмпирическое определение высших кру­гов в пространстве перечисленных четырех ключевых признаков. Теперь надо сформулировать цели проекта. Допустим, я к своему удовольствию решил все названные проблемы и составил схему распределения всего населения по каждому из четырех парамет­ров. У меня будет четыре группы людей: те, кто находится на вер­шине классовой пирамиды, статусной, властной и профессиональ­ной. Предположим далее, что я выделил двухпроцентные верхуш­ки по всем типам распределения и определил их как высшую груп­пу. Передо мной встает вопрос, на который можно дать эмпири­ческий ответ: насколько пересекаются, если вообще пересекают­ся, эти четыре распределения? Вероятность такого пересечения составляет не более 2% для верхушки и не менее 98% для низов. Если бы у меня были данные для заполнения этой диаграммы, то она вместила бы все основные материалы и решения по многим важным проблемам исследования высших слоев. Она дала бы ключ ко многим дефинициям и к разгадке многих существенных вопро­сов. Вот пример.
Если у меня нет данных, и я не могу их получить, то возрас­тает значение чистого рассуждения, ибо, руководствуясь желанием максимально приблизиться к требованиям идеального эмпириче­ского проекта, в своих размышлениях я могу выйти на те индек­сы, параметры которых будут для меня доступны и послужат от­правной точкой для дальнейших размышлений.
Для формального завершения общей модели исследования нужно добавить еще два параметра. Для полного понимания выс­ших слоев необходимо обратить внимание на их устойчивость и мобильность. Задача заключается в том, чтобы проследить типич­ные индивидуальные и групповые перемещения между категория-ми(1 — 16) для настоящего и двух-трех предшествующих поколений.

Таким образом, в схему вводится временная переменная био­графии (или карьерных продвижений) и исторический фактор. Это не только дополнительные эмпирические сведения, они имеют принципиальное значение. Ибо, а) вопрос о том, должны ли мы, классифицируя людей по тому или иному ключевому признаку, определять исторические рамки в соответствии с тем, как долго люди или их семьи занимают то или иное положение в обществе, я пока оставляю открытым. Например, классифицируя людей по статусу, или хотя бы по одному из его параметров, к 2-процентной верхушке я могу причислять только тех, кто принадлежит к ней, как минимум, в течение двух поколений. Кроме того, Ь) пока не­ясно, буду ли я конструировать "слой" только как комбинацию определенных признаков или также учту забытое веберовское оп­ределение "социального класса" как людей, занимающих такие позиции в обществе, между которыми имеет место "обычное и легкое перемещение". Тогда низшие "белые воротнички", сред­ние и высшие наемные рабочие некоторых отраслей промышлен­ности в определенном смысле могут формировать единую страту.
В процессе чтения литературы и анализа имеющихся теорий, планирования идеального исследования, перечитывания своих за­писей у вас начнет складываться список возможных научных ра­бот. Некоторые из них слишком фандиозны для реализации, и со временем вы с сожалением от них отступитесь. Другие дадут мате­риал для параграфа, раздела или главы вашей будущей книги. Третьи составят основу новой книги. Здесь я снова приведу свои первоначальные записи о нескольких проектах.

"1) Анализ бюджетов времени обычного рабочего дня десяти высших руководителей крупных корпораций и то же самое - для десяти высокопоставленных государственных чиновников. Данные наблюдений сочетать с подробными интервью об "истории жизни". Цель — хотя бы частично зафиксировать затраты времени на ос­новные постоянные занятия и принятие решений, попытаться по­нять, какие факторы влияют на принятие решений. Естественно, процедура будет зависеть от желания человека сотрудничать, но в идеале она должна включать, во-первых, интервью, которое про­яснило бы "историю жизни" и его сегодняшнее положение; во-вторых, наблюдение в течение дня, непосредственно в его рабо­чем кабинете; в третьих, длительное интервью вечером или на следующий день, в котором надо подвести итоги всему предыду­щему дню и получить отчет о субъективных процессах, сопровож­давших наблюдаемое нами внешнее поведение.

2) Проанализировать, как люди, составляющие высший класс, проводят выходные, непосредственно пронаблюдать обычный их распорядок в эти дни, а затем, в понедельник, проинтервьюиро­вать главу семьи и ее членов.
Для выполнения этих двух задач у меня есть довольно хоро­шие знакомства, а это при умелом обращении ведет к еще луч­шим знакомствам (добавлено в 1957 г.: оказалось иллюзией).

3) Исследование затрат и привилегий, которые наряду с жа­лованьем и прочими поступлениями формируют стандарт и стиль жизни высших слоев. Идея — получить конкретные данные о "бю­рократизации потребления", о личном потреблении за счет кор­пораций.
4) Собрать новые данные вроде тех, что содержатся в книгах типа "60 семей Америки" Ландберга, написанной по данным о крупнейших налогоплательщиках за 1923 г.

5) По данным Федерального казначейства и другим офици­альным источникам собрать и систематизировать сведения о рас­пределении различных типов собственности среди лиц с различ­ными доходами.

6) Изучение карьеры президентов, всех членов кабинета и Верховного суда. Данные с момента принятия Конституции до окончания второго срока президентства Трумэна уже есть на кар­точках IBM, но хочу расширить количество переменных и заново их проанализировать.
Есть еще около 35 "проектов" подобного типа (например, срав­нить затраченные суммы на президентские кампании на выборах 1896 и 1952 гг., сравнить подробные данные о Моргане в 1910 и Кайзере в 1950 гг. и собрать что-то конкретное о карьерах "генера­лов и адмиралов". Но по мере продвижения вперед необходимо соразмерять свои задачи с их выполнимостью.

После составления всех этих проектов я стал читать истори­ческие работы о "верхах", делая случайные (и неупорядоченные) заметки и интерпретации прочитанного. Не нужно специально изу­чать разрабатываемую вами тему, поскольку, как я уже говорил, как только вы "входите" в нее, то начинаете находить ее повсюду.

Вы настраиваетесь на ее сюжеты, они вам видятся и слышатся повсюду, особенно, как мне кажется, в тех сферах, которые вроде бы не связаны с темой. Даже масс-медиа, особенно плохие фильмы, дешевые романы, иллюстрированные журналы и ночное радиовеща­ние раскрываются в своем значении совершенно по-новому.

4.

Но вы можете спросить, как приходят идеи, как пришпорить воображение, чтобы все образы и факты сложились вместе, чтобы образы стали релевантными, а фактам было придано какое-то зна­чение? Не думаю, что смогу ответить на этот вопрос. Единствен­ное, что я в состоянии сделать — это поговорить об общих услови­ях и некоторых простых приемах работы, которые, как мне кажет­ся, увеличивают мои шансы до чего-то додуматься.

Напомню, что социологическое воображение во многом за­ключается в способности переходить от одной перспективы к дру­гой и в процессе этого строить адекватное представление об обще­стве в целом и его компонентах. Именно воображение отличает ученого от технического исполнителя. Хорошего техника можно обучить за год-два. Социологическое воображение приобретается только в результате длительного самовоспитания. Разумеется, это воспитание редко проходит без утомительной рутины1.

1 См. превосходную статью Хатчинсона об "инсайте" и "творческом подходе". - Hutchinson // Studies of Interpersonal Relations / Ed. by P. Mullaby. New York: Nelson, 1949.

У социоло­гического воображения есть еще одно неожиданное качество, быть может, потому, что оно заключается в неожиданном сочетании идей, а именно, из немецкой философии и английской политиче­ской экономии. Такое сочетание и составляет основу для игры ума и поистине непреодолимого влечения понять мир. Влечения, кото­рого напрочь лишен заурядный исполнитель. Он слишком хорошо научен и, даже можно сказать, натаскан. Поскольку натаскивать можно только в тех вопросах, которые уже известны, этот вид занятий иногда приводит к неспособности самообучаться. Человек противится всему, что имеет малейшую долю неопределенности. Однако вы должны ухватиться за эти нечеткие образы и понятия, если они у вас возникают, и старательно их разработать. Если кому-то и приходят оригинальные идеи, то они почти всегда ли­шены законченности.

Я полагаю, есть вполне определенные способы стимулирова­ния социологического воображения.

1) На уровне конкретных действий, как я уже говорил, — это снова пересмотреть свои записи. Просто раскрыть файлы, смешать листы независимо от их содержания, а затем снова рассортировать. Делать это по возможности не спеша. Насколько частой и сущест­венной окажется перетасовка, зависит, конечно же, от конкретных проблем и от степени их разработанности. Но механика процесса научной работы всегда одна и та же: иметь в виду те проблемы, по которым ведется активное исследование, также надо стараться не мешать себе увидеть неожиданные и незапланированные связи меж­ду явлениями.

2) Игровое отношение к фразам и словам, с помощью которых формулируются проблемные положения, часто раскрепощает вооб­ражение. Каждому из ваших ключевых слов найдите синонимы в словарях и специальных отраслевых справочниках, чтобы ознако­миться со всем спектром их коннотаций. Эта простая привычка под­толкнет вас к дальнейшей разработке проблемы и, как следствие, к более краткому и точному их определению. Учитывая разные значе­ния, которые могут быть приданы фразам и отдельным словам, можно отобрать именно те из них, с которыми вы хотите работать. Но такое внимание к словам ведет еще дальше. Во всякой работе, и особенно при тщательном рассмотрении теоретических утверждений, вы буде­те стараться внимательно относиться к объему понятия каждого клю­чевого термина и нередко посчитаете полезным придать утвержде­нию высокого уровня абстракции более конкретные значения. При этом одно утверждение может распадаться на две-три части, каж­дая из которых относится к различным измерениям. Можно также попытаться выйти на более высокий уровень обобщения, удалив специфические признаки с тем, чтобы рассмотреть переформули­рованное утверждение более абстрактно, попробовать распростра­нить его на более широкий круг явлений. Затем, "сверху и снизу" для полного прояснения вопроса разобрать каждый его аспект, содержание в целом и соотношение с рассматриваемой идеей.

3) В ходе анализа общих понятий у вас могут складываться идеальные типы. Построение новой классификации обычно дает толчок плодотворным изысканиям, и у вас вырабатывается умение строить типологии, определять условия и последствия их сущест­вования. Отказавшись от первоначальной рубрикации содержания своих записей, основанной на здравом смысле, вы будете искать причины сходств и различий внутри и между выделенными типа­ми. Для построения хорошей типологии необходимы отчетливо сформулированные, системные основания, поэтому вы должны выработать привычку делать многомерные классификации.

Техника многомерной классификации применима не только к количественным данным. На самом деле это лучший способ при­думать и обосновать новые типы, критически рассмотреть и про­яснить старые. Графики, таблицы, хорошо построенные диаграм­мы не являются единственным способом кратко представить свою работу. Очень часто они выступают в качестве самых настоящих орудий производства: с их помощью при конструировании иде­альных типов проясняют категориальные признаки, они также могут служить отправной точкой для работы воображения. Я думаю, что за последние пятнадцать лет я не написал и двух десятков страниц чернового текста без какой-нибудь, пусть небольшой, двумерной классификации, хотя, разумеется, далеко не всегда, и даже очень редко публикую их. Большая часть этих материалов в конечном счете оказывается в корзине, но даже в этом случае вы чему-нибудь научитесь, поскольку работа с типологиями способствует ясности мышления и стройности изложения. Типология позволяет охватить все пространство выбранных признаков и увидеть пол­ную картину взаимоотношений между известными вам фактами.

В социологии многомерная классификация играет ту же роль, что разбор предложения при изучении грамматики. Во многих от­ношениях многомерная классификация является грамматикой со­циологического воображения. Как и в работе со всякой граммати­кой, здесь необходим контроль, для того чтобы ее использование не выходило за рамки поставленных задач.


4) Зачастую наиболее верное понимание какого-либо явления достигается при рассмотрении полярных случаев — при обдумыва­нии ситуаций, прямо противоположных тем, с какими вы непо­средственно соприкасаетесь. Если вы думаете об отчаянии, поду­майте и о восторге. Изучая бедность, подумайте о расточительстве. Очень трудно изучать только один объект. При сопоставлении различных объектов легче усвоить материал и выделить параметры для сравнения. Вы обнаружите что поочередное перенесение вни­мания от этих параметров к конкретным объектам и обратно дает возможность прояснить истинную картину событий. Этот метод оправдан и с логической точки зрения. Конечно, без проведения выборочного исследования можно только догадываться о статис­тическом распределении признаков. Но для того, чтобы предста­вить весь спектр вариантов и выделить основные типы некоторого явления, наиболее экономным является конструирование "поляр­ных" типов, противостоящих друг другу по различным парамет­рам. Разумеется, это не означает полного отказа от количествен­ных измерений и от установления, хотя бы приблизительной, час­тоты появления определенных типов. В действительности постро­ение "полярных" типов постоянно сопровождается поиском инди­каторов, по которым можно найти или собрать статистические све­дения.

Идея использования различных точек зрения может прояв­ляться следующим образом. Вы, например, сами себя спрашиваете, как к такой-то проблеме подошел бы такой-то политолог, книгу которого вы недавно прочли, или такой-то психолог-эксперимен­татор, или такой-то историк? Вы строите предположения, исходя из различных точек зрения, тем самым превращая свой ум во вра­щающуюся призму, улавливающую свет независимо от угла его падения. В этой связи написание диалогов представляется очень полезным занятием.

Часто вы обнаружите, что, мысленно споря с какой-либо про­тивоположной точкой зрения и пытаясь разобраться в новой для себя области исследований, вы прежде всего сопоставляете основ­ные аргументы "за и против". Одним из признаков искушенности в литературе является способность верно определить место про­тивникам и сторонникам каждой возможной точки зрения. Кстати говоря, для этого не обязательно слишком глубоко погружаться в море книг, ибо в нем можно утонуть. Необходимо различать, когда нужно читать, а когда больше читать не нужно.

5) Важно отметить и то, что, работая с многомерной класси­фикацией, вы используете ради простоты альтернативу "да/нет", что побуждает вас думать о полярных противоположностях. И в общем это правильно, хотя качественный анализ ничего не говорит о частоте или распространенности определенного явления. Он представляет собой технику, и его цель заключается в том, чтобы установить совокупность возможных типов. Часто этого бывает достаточно, хотя при решении некоторых исследовательских задач вам непременно понадобится более точное представление о распре­делении тех или иных признаков.
Иногда воображение можно стимулировать переворачивая привычные сюжеты с ног на голову1.

1 К слову сказать, нечто подобное Кеннет Берк, при обсуждении Ницше, назвал "перспективой несообразности". См.: Burke К. Perma­nence and change. New York: New Republic Books, 1936.

Представьте то, что вам ка­жется мизерным, стало огромным и попытайтесь ответить на во­прос, какие различия породило бы такое превращение? То же самое можно проделать с гигантскими объектами. Как бы выглядели тра­диционные поселения дописьменной эпохи, если бы их население составляло 30 миллионов человек? По крайней мере сейчас я и подумать не могу о том, чтобы подсчитывать или измерять что-нибудь прежде, чем я наиграюсь с каждым его элементом, с каж­дым условием, с каждым последствием в воображаемом мире, где я могу регулировать меры всех вещей. Статистики как будто не знают, хотя им следовало бы знать маленькую невообразимую ис­тину: познай вселенную прежде чем испытать ее.

6) Какую бы проблему вы ни рассматривали, всегда будет полезен сравнительный анализ исследовательских материалов. По­иск случаев для сравнения в рамках одной цивилизации, одного исторического периода, или нескольких цивилизаций и периодов даст вам ориентиры. Вы ни за что не станете описывать какой-нибудь социальный институт Америки двадцатого века без сравне­ния его со сходными институтами других обществ и исторических периодов. Так оказывается даже тогда, когда вы не предпринимае­те явных сравнений. Временами вы чуть ли не автоматически ста­нете направлять свое мышление в историческое русло. Одна из причин этого состоит в том, что предмет вашего изучения ограни­чен в численном отношении: для сравнительного анализа необхо­димо поместить его в конкретный исторический контекст. Иначе говоря, сравнительный подход часто требует изучения историчес­ких материалов, что приводит иногда к анализу трендов или к типологии фаз развития. Далее, вы будете использовать истори­ческие сведения для получения более полной картины или для более адекватного упорядочения некоторых явлений, то есть для того, чтобы проследить вариации определенных парамет­ров. Социологу совершенно необходим определенный багаж знаний мировой истории, поскольку независимо от вашей осве­домленности в других областях, без знания истории ваши пред­ставления будут искаженными.

7) Наконец, есть еще один вопрос, который больше касается умения скомпоновать книгу, чем сути социологического вообра­жения. Обе части работы нередко совпадают: от того, как вы рас­положите материал, во многом зависит содержание книги. Я усво­ил эту истину у замечательного редактора, Ламберта Дэйвиса, ко­торый, я надеюсь, ознакомившись с моим переложением данной мысли, не откажется от своего авторства. Речь идет о различении идеи и темы.

Тема — это предмет изучения, например, "карьера руководи­телей корпораций", "расширение и укрепление власти военных чиновников", "уменьшение количества замужних женщин". Обычно на раскрытие одной темы уходят глава или параграф главы. Но вопрос о порядке расположения тем часто относится к сфере идейного содержания книги.

Идея обычно выражает ключевую мысль, рабочую концеп­цию или принципиальное разграничение, например, между рацио­нальностью и разумом. Если, работая над построением книги, вы нащупаете две-три, а тем более шесть-семь идей, можете быть уверены, что работа окончена. Эти идеи легко распознать по тому, как они упорно всплывают при рассмотрении самых разных тем, и -вам даже будет казаться, что вы повторяетесь. И иногда не без оснований! Особенно это касается самых скомканных, сбивчивых и наименее удачно написанных разделов рукописи.

Поэтому идеи обязательно надо выписывать отдельно и как можно яснее и короче формулировать в обобщенном виде, затем поочередно соотнести каждую идею с каждой темой, как бы спра­шивая себя, что нового вносит конкретная идея в раскрытие каждой темы, а затем поискать ответы на другой вопрос: каково значение идеи, если она вообще имеет значение, применительно к той или иной теме.

Для изложения важной идеи обычно требуется целая глава или парараф, ее описание можно поместить либо при первом упо­минании, либо при подведении итогов в конце книги. Думаю, что большинство пишущих и систематически мыслящих авторов со­гласятся с тем, что в книге должен быть специальный раздел, в котором бы раскрывались все идеи и взаимосвязи между ними. Иногда, хотя и не всегда, это можно сделать в начале книги, но при хорошо продуманной структуре издания новые идеи обычно излагаются ближе к концу. И вы все время должны по крайней мере стараться соотносить идеи с каждой темой. Эту рекоменда­цию легче высказать, чем осуществить на практике. Это не меха­ническая операция, как может показаться на первый взгляд. Меха­нический подход в этом деле можно применить только в том слу­чае, если идеи удается четко выделить и сформулировать. То, о чем я рассказываю, в литературе называется лейтмотивом, в науке — идеей.

Кстати, в иной научной книге невозможно обнаружить ни одной идеи. Такая книга представляет собой пучок тем, непременно снаб­женных методологическими и теоретическими введениями, которые абсолютно необходимы тому, кто пишет работу безо всяких идей. Иногда книги без идей говорят об отсутствии ясной мысли у автора.

5.

Уверен, многие согласятся с тем, что свою научную работу надо представлять настолько ясно и понятно, насколько это позво­ляют сложность предмета и четкость ваших мыслей. Но, как не­трудно заметить, сегодня в общественных науках преобладает на­пыщенная и многословная проза. Могу предположить, что прак­тикующие этот стиль авторы думают, что подражают "физикам", не подозревая о том, что основная масса такой прозы никому не нужна. Более того, авторитеты заявляют о "серьезном кризисе гра­мотности", кризисе, который затронул и обществоведов1.

1 Эдмунд Уилсон, по общему мнению, лучший критик во всем анг­лоязычном мире, пишет: "Ознакомившись со статьями специалистов по антропологии и социологии, я пришел к выводу, что в идеальном, по моим представлениям, университете требование об обязательном ут­верждении трудов всех факультетов преподавателем английского языка могло бы революционизировать положение дел в этих дисциплинах, если, конечно, вторая из них вообще не прекратила бы свое существование". - Wilson E. A piece of my mind. New York: Farrar, Straus and Cudahy, 1956. P. 164.

Можно ли считать, что появление такой манеры изъясняться вызвано глу­биной и тонкостью обсуждаемых социально-политических про­блем, понятий, методов? Если нет, то какой смысл в том, что М. Коули удачно назвал "социоязом"1.

1Cowlcy M. Sociological habit patterns in linguistic transmogrification // The Reporter, 20 September 1956. P. 41 ff.

Действительно ли "социояз" необходим для работы? Если да, то ничего не поделаешь. Если нет, то как его избежать? Я убежден, что такой жаргон обычно не связан со слож­ностью предмета и вовсе не имеет ничего общего с глубиной мыс­ли. Почти целиком он обусловлен неверным пониманием сочини­телями академических трудов своей роли.

В некоторых научных кругах любого, кто старается писать доступно для широкой аудитории, зачастую клеймят "просто лите­ратором" или "журналистом". Наверно, вы уже поняли, что, как правило, за этими фразами стоит ложный постулат: понятный зна­чит поверхностный. Представителям академической науки в Аме­рике всегда была свойственна активная интеллектуальная жизнь, они не отрывались от социальной среды, часто довольно неблаго­приятной для них. Высокий престиж должен компенсировать все те доминирующие ценности, которыми жертвует тот, кто выбрал академическую карьеру. Его претензии на престиж очень быстро нашли опору в представлении о себе как об "ученом". Называться "простым журналистом" для него недостойно и мелко. Именно в этом, я думаю, заключается причина разра­ботки специального языка и манерности устной и письменной речи, овладение которой не требует большого труда. Сложился своего рода негласный договор: тот, кто не манерничает, стано­вится объектом морального неодобрения. Эту ситуацию можно объяснить заполнением академических рядов посредствен­ностью, которая по вполне понятным причинам желает исклю­чить тех, кто способен привлечь внимание образованных людей как внутри академической среды, так и вне ее.

Писать книги — значит стремиться привлечь внимание чита­телей. Это свойственно любому ученому. Быть автором— значит, как минимум, претендовать на определенный статус и рассчиты­вать, что твои работы прочитают. Молодому представителю акаде­мического мира свойственны обе эти претензии, и, поскольку он понимает, что его общественное положение невысоко, то часто начинает претендовать на статус до того, как успеет привлечь внимание читателей. Фактически в Америке даже самые выдаю­щиеся ученые мужи не имеют значительного статуса в глазах ши­рокой публики. В этом отношении социология находится на низ­шей ступени, так как многие особенности социологического стиля восходят к тем временам, когда у социологов был невысокий даже по сравнению с другими учеными статус. Жажда статуса — вот причина, по которой ученые столь легко сбиваются на невразуми­тельность. И это, в свою очередь, может быть причиной того, что у них нет статуса, которого они желают. Поистине порочный круг. Но из него любой ученый может легко выйти.

Чтобы отказаться от академической прозы, надо отказаться от академической позы. Легче выучить грамматику и англосаксонские корни, чем ответить на следующие три вопроса: 1) Насколько труден и сложен для изучения предмет вашего исследования? 2) На какой статус вы претендуете, когда пишете? 3) Зачем вы публикуетесь?

1) На первый вопрос обычно дается такой ответ: предмет ис­следования не столь сложен, сколь манера изложения. Доказа­тельств тому сколько угодно: нетрудно обнаружить, что 95% книг по общественным наукам прекрасно переводятся на нормальный, понятный язык1.
Но вы вправе спросить: неужели нам совсем не нужны спе­циальные термины?2

1 Несколько примеров подобного рода переводов вы найдете во вто­рой главе настоящей книги. Кстати, если речь идет о том, как писать, я не знаю работы лучше, чем книга: Graves R., Hodge A. The reader over your shoulder. NewYork.: Macmillan, 1944. См. также прекрасное обсуждение этой проблемы в книгах: Barzun J. Graff H. The modern researcher; Mon­tague С. Е. A writer's notes on his trade. London: Pelican Books, 1930 - 1949; Dobrue B. Modern prose style. Oxford: The Clarendon Press, 1934 - 1950.
2 Те, кто разбирается в математическом языке лучше, чем я, ска­жут, что он точен, краток и ясен. Именно поэтому я с большим подозрением отношусь к тем обществоведам, которые центральное место, на словах, отводят математике и при этом пишут неточной, растянутой и неясной прозой. Им следует взять урок у П. Лазарсфельда, который по-настоящему верит в математику и чья проза, даже черновые на­броски, всегда обнаруживают лучшие качества математического языка. Когда я не понимаю его математику, я знаю, что это происходит из-за моего невежества. Когда я не соглашаюсь с тем, что он пишет нематема­тическим языком, я знаю, что это потому, что он ошибается, ибо всегда можно понять, что он говорит, а, следовательно, понять, в чем он не­прав.

Конечно, нужны, но "специальные" — не значит "трудные для восприятия", и здесь вовсе не требуется жар­гон. Если необходимые специальные термины ясны и точны, не­трудно употреблять их в контексте общедоступного языка так, что­бы для читателя был понятен их смысл.

Можно, конечно, возразить, что общеупотребительные слова часто несут оценочную, эмоциональную "нагрузку" и что их лучше избегать, вводя в сугубо научных текстах новые слова или техниче­ские термины. Отвечаю на это. Верно, что общеупотребительные слова часто имеют коннотации. Но многие общеупотребительные в общественных науках термины также "нагружены". Писать ясно зна­чит контролировать эту нагрузку, точно выражать свою мысль, что­бы другие могли ее понять без искажений. Представьте, что подра­зумеваемые вами значения слов опоясываются двухметровым кру­гом, в центре которого стоите вы, а значения, которые воспринима­ются читателем, опоясываются другим кругом, в центре которого стоит он. Будем надеяться, что эти круги пересекаются. Площадь пересечения и является "площадью" коммуникации. Та часть круга читателя, которая не пересекается с вашим кругом, составляет об­ласть неконтролируемых значений: он их устранил из текста. Не­пересекающаяся часть вашего круга—другое слагаемое вашего пора­жения: вам не удалось донести свою мысль до читателя. Умение писать заключается в том, чтобы совместить область значений чита­тельского и вашего языка, написать так, чтобы вы оба находились в одном круге контролируемых значений.

Таким образом, я утверждаю, что, во-первых, большая часть "социояза" не связана со сложностью предмета или мысли. Повод для его употребления, как я полагаю, почти полностью сводится к тому, чтобы заявить о своих собственных претензиях: писать так значит говорить читателю (может быть, не подо­зревая об этом): "Я знаю нечто такое, что тебе очень трудно будет понять, если только ты не овладеешь моим трудным язы­ком. Ведь ты просто журналист или юрист, — в общем, непо­священный.

2) Отвечая на второй вопрос, мы должны разграничить два способа представления работ, принятых в общественных науках в зависимости от мнения пишущего о самом себе и о том, чьи соображения он излагает. В одном случае предполагается, что пишущий — это конкретный человек, который может кричать, говорить, шептать или фыркать, но он постоянно присутст­вует. Кроме того, всегда можно судить о том, что это за чело­век: самоуверенный или невротичный, прямой или путаник. Независимо от этого он является центром пересечения опыта и рассуждения. Допустим, он только что обнаружил что-то и со­общает нам, как это ему удалось, и за великолепным изложением слышится голос конкретного человека.
В другом случае работа пишется так, что в ней не слышно ни голоса, ни мнения. Такая манера письма вообще лишена "голоса", и в результате получается механически изготовленная проза. Дело не в том, что она пестрит жаргоном, а в том, что она им нафарши­рована. Такая статья или книга не просто безлична, она нарочито безлична. В таком стиле пишутся правительственные бюллетени и деловые письма, а также большая часть текстов по общественным наукам. Если написанный текст — здесь мы не касаемся творений поистине великих стилистов — невозможно воспроизвести в уст­ной форме, это плохой текст.

3) И, наконец, вопрос о тех, кому адресуется голос автора, тоже влияет на особенности стиля. Очень важно, чтобы пишущий представлял, для кого он пишет и что о них думает. Это непростые вопросы. Чтобы на них ответить, нужно сначала принять решение о своей собственной роли и представить, какими знаниями распо­лагает читающая публика. Писать — значит претендовать на то, что тебя будут читать. Но кто эти люди?

Ответ на этот вопрос дал мой коллега, Лайонел Триллинг. Он разрешил изложить свою позицию. Представьте себе, что вас по­просили прочитать лекцию на хорошо знакомую вам тему для собранных со всех факультетов преподавателей и студентов одного из ведущих университетов, а также для интересующейся публики, проживающей в его окрестностях. Представьте, что они сидят перед вами и имеют полное право знать то, что знаете вы. Представьте, что вы хотите поделиться своим знанием. Представили? Теперь пишите.

Из обществоведов могут получаться авторы четырех типов. Если пишущий считает, что ему есть что сказать, и хорошо знает свою аудиторию, он будет стараться писать понятно. Если учено­му есть что сказать, но он не вполне представляет своих читателей, он может сбиться на полную ахинею. Такому лучше быть осто­рожным. Если он вообразит, что ему не просто есть что сказать, а возомнит себя выразителем некой безличной воли, то, найдя себе публику, он положит начало новому культу. Если у ученого нет ни определенного мнения, ни аудитории, он будет просто писать в полном одиночестве ни для кого конкретно, ни от чьего имени, и я подозреваю, что нам придется признать в нем настоящего произ­водителя стандартизированной прозы: источника некоего звука в огромном пустом зале. Все это производит жутковатое впечатле­ние, напоминающее романы Кафки; и не зря, поскольку мы об­суждаем границы разума.
Грань между изложением глубокого содержания и многосло­вием часто провести очень трудно. Никто не станет отрицать стран­ное очарование тех, кто, принимаясь за исследование, испытывает столь сильное удовлетворение и благоговейный страх после перво­го же шага, что им не хочется идти дальше. Сам по себе язык создает прекрасный мир, но запертые в этом мире, мы не должны принимать путаницу начинающих за глубину итоговых результа­тов работы мастера. Члену академического сообщества следует ви­деть себя носителем поистине великого языка и требовать от себя, чтобы устная и письменная речь были хотя бы похожи на речь цивилизованных людей.

Осталось осветить последний пункт, касающийся взаимодей­ствия письма и мышления. Если вы будете писать, соотносясь только, как сказал Ханс Рейхенбах, с "контекстом открытия", вас поймут единицы. Кроме того, ваши утверждения будут весьма субъективны. Более объективное мышление требует работы в кон­тексте "презентации". Сначала вы "презентируете" мысли самому себе, то есть проясняете их, затем, почувствовав, что достаточно разобрались в них, "презентируете" их другим. Таким образом вы находитесь в "контексте презентации". Иногда вы будете заме­чать, как в процессе формулирования определенных положений ваши мысли трансформируются, и не только по форме, но и по содержанию, так как в контексте презентации к вам приходят новые идеи. Так возникает новый контекст открытия, отлич­ный от исходного и, по большому счету, как я думаю, более объективный. Здесь опять-таки нельзя отделить то, как вы мыс­лите, оттого, как вы пишете. Вам приходится постоянно совер­шать рейды между контекстами, и, перемещаясь от одного кон­текста к другому, полезно знать, к какому из них вы двигаетесь в данный момент.

6.

Из сказанного выше, наверно, ясно, что на практике вы никогда не "начинаете работать над проектом"; вы уже работаете, делая записи просто так, или собираете их в файлы, после их бесцельного перелистывания или направленного поиска материа­ла. Следуя образу жизни и работы ученого, у вас всегда будет много тем, которые вы хотели бы изучить более глубоко. Решив­шись на публикацию, вы будете стараться максимально использо­вать свои записи, конспекты прочитанных в библиотеке книг и статей, личные беседы — все, что относится к теме исследования или к важной для вас идее. Вы пытаетесь построить маленький мирок, содержащий все ключевые элементы, вошедшие в вашу работу, систематически расставить их по своим местам, постоянно переделывать конструкцию в ходе проработки каждой из ее час­тей. Чтобы жить в этом сконструированном мире, надо знать, что нужно для его построения: идеи, факты, снова идеи, цифры и опять идеи.
Так вы будете узнавать, описывать и строить типологии для упорядочения того материала, который стал вам доступен, тща­тельно анализировать и организовывать свой опыт, давая название каждому отдельному явлению. Стремление к упорядоченности за­ставит вас искать повторяющиеся образцы и тенденции, отыски­вать среди отношений те, которые могут быть причиняющими и типическими. Иными словами, вы будете искать смысл того, что обнаружили, того, что можно интерпретировать как видимую сторону чего-то, что еще невидимо. Вы сделаете инвентарную опись всего, что, как кажется, имеет отношение к тому, что вы пытаетесь понять, будете вникать в отдельные проблемы, а затем тщательно, систематически соотносить их друг с другом, чтобы сформировать рабочую модель, и станете применять ее ко всему, что вы поста­раетесь объяснить. Иногда это получается сразу, иногда так ничего и не выходит.

Постоянно, среди всевозможных деталей, вы будете искать те индикаторы, которые могут указать на основное направление изменений, на идеальные формы всего спектра общественных яв­лений XX века и тенденции их развития. Ибо, в конечном счете, вы пишете о многообразии человечества.
Процессе мышления — это борьба за упорядоченность и одновременно за всесторонность взгляда на мир. Вы не должны прекращать свои размышления слишком быстро, в противном случае вам не удастся узнать то, что вы могли бы узнать. Но нельзя затягивать слишком долго формирование текста, посколь­ку это может длиться до бесконечности. В этом, я полагаю, и состоит дилемма. Размышления, особенно в тех редких случаях, когда они увенчиваются большим или меньшим успехом, явля­ются самым увлекательным занятием, на которое только спосо­бен человек.

Пожалуй, можно подытожить то, что я пытался выразить в форме рекомендаций и предостережений.

1) Будьте мастером своего дела. Избегайте установления жест­ких процедур. Прежде всего, старайтесь развивать и применять социологическое воображение. Избегайте фетишизации метода и методики. Способствуйте реабилитации непретенциозного интел­лектуального мастерства и старайтесь сами стать таким мастером. Пусть каждый будет сам себе методолог и сам себе теоретик. От­стаивайте приоритет индивидуального исследователя, противодей­ствуйте укреплению влияния исследовательских команд, состоя­щих из технических исполнителей. Старайтесь со своей личной позиции рассматривать проблемы человека и общества.

2) Избегайте витиеватой игры с понятиями и манерности в изложении. Требуйте от себя и других простых и ясных определе­ний. Вводите узкоспециальные термины только тогда, когда вы твердо убеждены в том, что они расширяют границы познания, точнее отражают предметную реальность и более адекватно пере­дают ваши рассуждения. Не прибегайте к невразумительному из­ложению как к средству уклониться от определенности суждений об обществе и избежать оценки вашей работы читателями.

3) Применяйте в своей работе любые трансисторические кон­струкции, которые вы считаете необходимыми, но не пренебрегай­те конкретно-историческими деталями. Стройте любые формаль­ные теории и модели. Подробно изучайте не только статистиче­ские факты и взаимосвязи между ними, но и уникальные истори­ческие события. Избегайте догматизма и не отрывайтесь в своих исследованиях от исторической реальности. Не думайте, что кто-то другой сделает это за вас. Поставьте себе задачу: определить ис­торическую реальность, соотнесите с ней проблемы своих ис­следований, попытайтесь прояснить эти проблемы и, тем са­мым, разрешить актуальные социальные противоречия и по­рождаемые ими личностные трудности. И не пишите более трех страниц подряд, если не имеете четкого представления о том, что излагаете.

4) Не исследуйте отдельно различные формы повседневной жизнедеятельности, изучайте социальные структуры, в которые эти формы встроены. Исследуя более широкие структуры, выбирайте для детального анализа и конкретные виды деятельности, чтобы понять взаимовлияние структуры и повседневной жизни друг на друга. Охватите в исследовании всю историческую эпоху: не будь­те лишь журналистом, пусть даже дотошным. Знайте, что журна­листика в лучших своих образцах — высокое призвание, но ваше призвание еще выше! Поэтому не надо торопиться публиковать отчеты о моментальных срезах или об очень коротких промежут­ках времени. В качестве временных рамок выберите себе ход чело­веческой истории и разместите внутри него те недели, годы, эпо­хи, которые вы исследуете.

5) Помните, что ваша цель заключается в наиболее полном сравнительном изучении социальных структур как существо­вавших в мировой истории, так и имеющих место ныне. По­мните, что для выполнения этой задачи нужно преодолеть лю­бые междисциплинарные перегородки. Специализация должна осуществляться в зависимости от темы и, прежде всего, от зна­чения поставленной проблемы. Формулируя и решая эти проблемы, старайтесь творчески использовать концепции и другие материалы, идеи и методы всякого исследования о человеке и обществе. Все ваши персональные исследования принадлежат вам. Они относятся к общественным наукам, представителем которых являетесь вы сами. Давайте отпор всякому, кто пыта­ется подменить дело напыщенными фразами и претенциоз­ностью всезнающего эксперта.

6) Всегда обращайте внимание на то, какой образ человека, какое понимание человеческой природы явно или неявно следует из вашей работы, а также на трактовку вами истории и на понимание того, как она делается. Одним словом, нужно постоянно пересмат­ривать свои взгляды на проблемы истории, биографии и социаль­ной структуры, в которой биографии и история взаимодействуют друг с другом.

Не упускайте из виду все многообразие людей и характерные для исторической эпохи механизмы ее изменения. Все, что вы видите и творчески осмысливаете, используйте в качестве ключа к изучению человеческого многообразия.

7) Помните, что вы являетесь наследниками классической тра­диции в социологии. Поэтому старайтесь понять человека не как изолированный фрагмент, не как отдельный объект или систему. Старайтесь понять мужчин и женщин в их социально-историче­ской конкретности, объяснить наличие определенных людских ти­пов и механизмы их формирования в различных человеческих об­ществах.

Завершая какую-либо часть работы, оцените хотя бы прибли­зительно ее результаты с точки зрения основной своей задачи: понять структуру и ее изменения, формирование и смыслы совре­менной вам эпохи, жуткий и волшебный мир человеческого обще­ства второй половины двадцатого века.
8) Не принимайте официально сформулированные социаль­но-политические проблемы и обывательские ощущения личност­ных трудностей в качестве проблематики ваших исследований. Прежде всего, не отказывайтесь от своей моральной и политиче­ской независимости и не перенимайте ни антилиберальную прак­тику бюрократического этоса, ни либеральную практику мораль­ной бесхребетности. Помните, что многие проблемы, с которыми сталкивается отдельный человек, нельзя решать в индивидуальном порядке; их надо рассматривать в социально-политическом кон­тексте и с точки зрения исторического развития. Помните, что значение социальных проблем определяется только их соотноше­нием с заботами конкретных людей в их частной жизни.

Адекватно сформулированные задачи общественных наук долж­ны включать исследования общества, личности, биографий, исто­рического процесса и всевозможные взаимоотношения между ними. Внутри этих взаимоотношений оказываются индивид и общество. Именно социологическое воображение имеет шанс разобраться в качестве человеческой жизни, присущем нашему времени.

 



Выражение признательности


Первоначальный вариант этой книги обсуждался на се­минаре по общественным наукам, организованном Хеннингом Фриисом, консультантом Министерства по социальным вопросам, весной 1957 г. в Копенгагене. Я очень благодарен лично ему и другим участникам семинара Кирстену Руд-фельду, Бенту Андерсену, П. X. Кюлю, Полу Видриксену, Кнуду Ерику Свенсену, Торбену Агерснэпу, Б. В. Элберлингу за внимательные критические замечания и добрые советы.

Глава 1 "Что нам обещает социология " наряду с други­ми фрагментами книги была представлена в сжатой форме на конференции Американской ассоциации политических наук в сентябре 1958 г. в Сент-Луисе. В главе 6 я опирался на статью "Two styles of research current social study", опубли­кованную в журнале "Philosophy of Science", том XX, но­мер 4, в октябре 1953 г. Первоначальный проект первых пяти разделов приложения увидел свет в книге "Symposium on Sociological Theory " под редакцией Л. Гросса в 1959 г. Раз­делы 5 и 6 главы 8 были напечатаны в журнале "Monthly Review" в октябре 1958 г. На протяжении всей работы я использовал заметки, впервые опубликованные в "The Satur­day Review" 1 мая 1954 г. Фрагменты глав 9 и 10 были ис­пользованы в публичных лекциях в Лондонской школе эконо­мики и в Польской академии наук в Варшаве в январе 1959 г., а также передавались по третьей программе Би-би-си в феврале этого же года.
Рукопись книги обсуждалась, в целом и по частям, коллегами, которым я обязан многим из того хорошего, что есть в книге. Я бы хотел выразить им самую искреннюю признательность за помощь.

Это Харольд Барджер, Роберт Бирштадт, Норман Бирнбаум, Герберт Блумер, Том Боттомор, Лайман Брай-сон, Льюис Козер, Артур Дэвис, Роберт Дубин, Си Гуд, Мард­жори Фиске, Питер Гэй, Левеллин Гросс, Ричард Хофштад-тер, Ирвинг Хоув, X. Стюарт Хьюз, Флойд Хантер, Силь­вия Джаррико, Дэвид Кеттлер, Уолтер Клинк, Чарльз Л. Линдблом, Эрнст Маннгейм, Рис Макджи, Ральф Мил-либэнд, Баррингтон Мур мл., Дэвид Рисмен, Арнольд Рогоу, Пол Суизи.
Я очень благодарен моим друзьям Уильяму Миллеру и Харви Свадосу за их постоянную помощь в моих усилиях сделать изложение максимально ясным.

 






Именной указатель


Аллен В. 114
Арнольд Т. 49
Бальзак О. 227
БарзунЖ. 166, 187
Бек У. 74
БеккерГ. 6, 175
Бентам И. 191
Берельсон Б. 65, 69
Берк К. 244
Бриджмен П. 73
Боулдинг К. 97
Вагнер А. 116
Вебер М. 7, 8, 14, 33, 44, 49, 63, 145, 175, 186, 230, 235
ВебленТ. 7, 14, 108,230
Визе Л. фон 33
Галенсон У. 179
Галилей Г. 119
Гассет230
Гегель Г.-Ф. 51
Герт X. 7
Гете И. 154
Гинденбург 60
Гинзберг М. 170
Глейзерн 9
Горовиц И.5,8
ГраффХ. 166
Гоулднер О. 57
ГэлбрейтД. 100
Даль Р. 160
Дарвин Ч. 148
Дейвис Л. 245
ДжефферсонТ. 112
Джонс Э. 22
Диоклетиан Г. 58
Додд С. 34, 72
Дьюбин Р. 114
Дьюи Д. 7
Дэнни Р. 9
Дэнлэп Д. 114
Дюркгейм Э. 14, 41, 49, 175
Зиммель Г. 33
Зомбарт В. 189
Йитс В. 41
Кайзер 239
Каунти Э. 67, 145
Кафка Ф. 251
Кейсен Т. 51
Кечкемети П.218
КинсиА. 9, 187
Кларк К. 100
Коули М. 247
Конт О. 14, 33, 34, 72, 105, 204
Корнхаузер А. 114
Кули Ч. 175
Куш П. 73
Лазарсфельд П. 6, 7, 9, 35, 67, 74, 76, 77, 78, 79, 81, 83, 119, 149, 249
Ламберт Д. 245
ЛандбергД. 6, 7, 34, 71,239
Лассуэлл Г. 49, 175, 230
Ледерер Э. 230
Лекки У. 14
Ленин В. И. 10
Леонтьев В. 100
Линд Р. 134
Линдлом Ч. 113
Липсет С. 114
Локвуд Д. 48
Локк Дж. 49
Лэтэм Э. 160
Маннгейм К. 8, 14, 172, 204
МаннгеймЭ. 49
Мальтус Т. 100
Мао Цзэдун 10
Маркс К. 7, 10, 14, 21, 33, 49, 51, 63, 77, 99, 114, 133, 171, 207, 216, 227, 230
Маршалл С. 68
МидДж. 68, 183
Миллер Д. 114
МилльДж. 137, 172
Мине Г. 100
Михельс Р. 230
Морган 239
Моррис Ч. 46
Моска Г. 49, 230, 231, 236
Мур Б. 145
Мур У. 114
МэйоЭ. 110
Мэн Г. 175
Нойманн Ф. 62, 145
Ньютон И. 148
Оруэлл Д. 167, 215
Парето В. 175, 230, 232, 235
Парсонс Т. 8, 34, 36, 39, 41, 42, 48, 49, 55, 56, 57, 62, 63, 105
Пирс Ч. 7
Редфилд Р. 175
Рейхенбах X. 251
Рисмен Д. 97
Роббинс Л. 97
РогоуА. 101
Росс Э. 14
Росса А. 114
Руссо Ж.-Ж. 49
СаттонХ. 51
Сен-Симон А. 175
СмитА. 112
Сноу Ч. П. 26
Сорель Ж. 49
Спенсер Г. 14,3449,77, 175
Стагнер Р. 114
Сталин И. 10
Стауффер С. 9, 34, 68, 145
Стэйли Ю. 145, 172
Стюарт Д. 177
СуизиП. 168
Теннис Ф. 175
Тиленс В. 9
Тобин 51
Тойнби А. 33
Токвиль А. де 27, 58, 61
Троцкий Л. 10
Триллинг Л. 250
Трумэн Г. 239
Трумэн Д. 160
Тэн И. 27
Уайт У. 9, 114
Уилсон Э. 246
Уоллес Г. 196
Фогт А. 68
Форм У. 114
Фрейд 3.182, 183, 184
Фромм Э. 183
Хальдун Ибн 178
Харрис 51
Харрингтон М. 9
Хатчинсон 240
Хилл Г. 18
ХоркхаймерМ. 143
Хорни К. 177
Хрущев Н. 10
Хьютон Н. 101
Че Гевара 10
Шиле Э. 6
Шпенглер О. 33
Шумпетер И. 14, 230
Экбо Г. 18
Элмонд Г. 160
Эмерсон Р. 50
Энгельс Ф. 51

Содержание