Массимо Л. Сальвадори - КАУТСКИЙ МЕЖДУ ОРТОДОКСИЕЙ И РЕВИЗИОНИЗМОМ

"РЕВОЛЮЦИЯ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ, БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!"




Массимо Л. Сальвадори

КАУТСКИЙ МЕЖДУ ОРТОДОКСИЕЙ И РЕВИЗИОНИЗМОМ




1. Марксизм и дарвинизм
2. Историческое знание как оружие революции
3. Идеологическая борьба Каутского в период от 80-х годов и до полемики против ревизионизма
4. Путь к власти
5. Стратегия на изматывание и ультраимпериализм
6. “Нет социализма без демократии”. Каутский после 1914 года



Не так-то легко вставить фигуру Каутского в рамки истории марксизма. Трудности начинаются сразу же, стоит только сопоставить многочисленные интерпретации той роли, которую Каутский как теоретик сыграл в марксизме,  интерпретации самые крайние и взаимоисключающие. Если употребить термин "значение" в "нейтральном" смысле, то никто не отрицает роли Каутского в истории марксизма после смерти Маркса и особенно Энгельса. Несомненно, Каутский занимает в истории марксизма внушительное место. В этом отношении значение Каутского нельзя ни поставить под сомнение, ни оспорить. Без Каутского невозможна история марксизма в период II Интернационала. Проблема состоит в том, как оценить его роль в этот период. Именно в этой связи интерпретации роли Каутского различаются. Схематично, я думаю, можно привести следующие "типы" оценок: 1) кое-кто полагал, что Каутский был преимущественно продолжателем дела Маркса и Энгельса в течение всей своей деятельности как теоретика и ученого; 2) были и такие, как Ленин, кто считал его "учителем марксизма" в течение некоторого периода, то есть до тех пор, пока он не предал самого марксизма; 3) по мнению сначала Розы Люксембург, а потом Меринга, Каутский до конца изучил теорию Маркса, но не стремился понять связь между теорией и революционной практикой и поэтому свел марксизм к "филистерскому" доктринерству; 4) творчество Каутского определялось – это делал, например, Карл Корш как самое настоящее искажение "духа" марксизма вследствие изначального непонимания Каутским Марксовых "категорий" и их диалектической гегелевской матрицы; 5) наконец, немецкие ревизионисты в ходе полемики, имевшей место в конце XIX века по поводу, связи марксистской теории с общественным развитием, обвиняли Каутского в том, что он превратился в верховного жреца доктрины, сводимой к ложному сознанию о реальности и способной быть лишь идеологией, то есть не наукой о реальности. Из этих основных интерпретаций, связанных своей матрицей с политической борьбой, главным образом и исходили ученые разных направлений, которые ведут свои исследования уже десятки лет и которые зачастую запутывают и искажают указанные интерпретации.
За этим многообразием позиций — в большой и даже превалирующей степени – стоит вполне понятная (хотя ее и не обязательно разделять) забота многих поколений марксистов, считавших, что их основная и первоочередная задача — “продолжить” Маркса. Они были убеждены, что это не только возможно сделать, но и что их понимание марксизма может стать чем-то вроде мерила для других марксистов, которые (соглашаясь или не соглашаясь с ним) будут с его помощью проверять свое понимание Маркса.
Однако ученый, который намерен заняться историческим анализом марксизма, находится перед необходимостью решить совсем иную предварительную задачу. Ведь его позиция предопределена тем, что исторически марксизм после Маркса не продолжался как единая теория, а разделился на “марксизмы”. В настоящее время перед историком не стоит и не может стоять задача воссоздания подлинного, единого представления о марксизме, которому отдавалось бы предпочтение и благодаря которому проводились бы исследования, идеологически “правильные”, с его [историка] точки зрения. Историк должен лишь объяснить, какова была историческая динамика, предшествовавшая генезису и развитию того или иного “марксизма”. Если применить к Каутскому подобную методологию, то станет ясно, что главное не в том, чтобы постоянно сравнивать Каутского и Маркса, а, скорее, наоборот, понять суть и исторические причины, по которым Каутский дал определенную интерпретацию марксизма в связи со специфическими историческими условиями.
По этому поводу надо заметить, что сам Каутский, с одной стороны, гордившийся тем, что он жил и хотел бы умереть “непоколебимым марксистом”[1], с другой — уже в преклонном возрасте — в своих воспоминаниях отвергал (и это показательно) характеристику собственного марксизма как ортодоксального и схоластического. Это означает, что он понимал специфичность своего пути к марксизму и отстаивал его значимость: “Меня хотели изобразить “ортодоксальным марксистом”, человеком, который в отличие от свободомыслящих клянется словом учителя и ничего другого слышать не желает... Тот, кто следил за делом всей моей жизни, поймет, насколько смешон этот упрек. Ведь сразу же становится ясно, что совершенно невозможно клясться каждым словом учителя, когда понимаешь, что его слова нередко противоречат друг другу. Марксизм появился на свет не как догма, раз и навсегда установленная, но как концепция, которая вытекает из наблюдения за реальностью и развивается благодаря методам наблюдения. Со времени “Манифеста Коммунистической партии” (1847) до последней статьи Энгельса (1895) учение наших учителей претерпело множество изменений. Уже одно это исключает всякую ортодоксию. И подобная ортодоксия ни в коем случае не была возможна после их смерти, поскольку в мире возникло множество проблем, о которых Маркс и Энгельс не могли иметь и понятия и которые мы должны были решить своими силами”.
В этих словах Каутского содержится указание на то, что прочная основа марксизма заключается в методе и постоянных поисках единого представления о реальности. Действительно, в течение своей деятельности он неоднократно говорил о том, что именно “метод”, то есть постоянный, жизненный и прочный элемент исследования, а не “результаты”,то есть элементы, исторически обусловленные и преходящие,— вот душа марксизма. Таким образом, “его” марксизм должен был явиться историческим итогом соединения метода и результатов, полученных в ходе исследования. “Мой марксизм,— писал Каутский,— никогда не был ортодоксальным. По многим утверждениям Маркса и Энгельса у меня имелись критические замечания. Но я всегда стремился достичь логического единства. Я всегда был врагом какого бы то ни было эклектизма, который, сказать по правде, намного удобнее целостного мышления” [3].


1. Марксизм и дарвинизм


“Я не принадлежу к „людям действия"”, — писал Каутский в своей автобиографии, когда уже был очень стар. В этой книге он описал свой путь с детства до образования “Нойс цайт”. Если Каутский и не был человеком действия, говорилось там, то все же целью его жизни, жизни ученого-марксиста, было одно — способствовать изменению мира и служить “правде” [4]. Действительно, в этих словах мы обнаруживаем то, что всегда являлось основным призванием Каутского: пропаганда социализма во имя политических действий пролетариата, проводимая с помощью интеллектуальной критики.
Каутский родился в Праге 16 октября 1854 года. Его мать была австрийской актрисой и писательницей, а отец – чешским художником. Первым, кто оказал значительное духовное влияние на Каутского, был его учитель Адольф Хлумский. Под его влиянием Каутский проникся идеями чешского национализма, преисполненного духом нетерпимости к австрийской политике и восхищения теологическим бунтарством гуситов. Его обращение в социализм произошло как на этической, так и на политической основе. По словам самого Каутского, охваченный беспокойством о судьбе угнетенных, он был воодушевлен желанием освободить их. Это беспокойство является “исходной точкой всякого социалистического устремления и социалистической теории”. В романе Жорж Санд “Грех господина Антуана” (“самом социалистическом”, по его мнению, романе) Каутский, исполненный таким воодушевлением, нашел источник вдохновения и повод для размышлений. Но событием, сыгравшим главную роль в его политическом сознании, явилась Парижская коммуна. Она сделала из него убежденного интернационалиста и положила конец его “демократическому национализму”.
В Венском университете Каутский занялся изучением истории и естественных наук; и, таким образом, наметились две линии, по которым в дальнейшем и шла его интеллектуальная деятельность. Если 1871 год был годом Парижской коммуны, то он же стал и годом выхода в свет дарвиновского “Происхождения человека”. На Каутского Дарвин оказал определяющее и неизгладимое влияние. В 1875 году он стал членом социал-демократической партии Австрии. В 1880 году, не найдя в Австрии достаточных возможностей для применения своих способностей, он переезжает в Цюрих по приглашению богатого еврея, социалиста Карла Хохберга, публицистическая деятельность которого протекала в Швейцарии. Здесь между Каутским и Эдуардом Бернштейном завязалась братская дружба; Бернштейн тогда был редактором газеты “Социал-демократ”, органа немецкой социал-демократии, в которой Каутский и стал сотрудничать.
В 1881 году Каутский, будучи уже убежденным марксистом, отправился в Лондон, чтобы встретиться там с двумя учителями, Марксом и Энгельсом. Маркс видел его очень мало, и впечатление, которое он на него произвел, было не очень благоприятным. Маркс считал, что Каутский — человек посредственный, работящий, но склонный к филистерству.
Каутский утверждает, что “Капитал” он прочел где-то в конце 1875 года, но по-настоящему понял его лишь впоследствии. Истинное же обращение в марксизм произошло благодаря чтению “Анти-Дюринга” Энгельса (1877—1878), о чем он сказал так: чтение этой книги “способствовало пониманию марксистских доктрин больше, чем то, что смогли сделать все краткие и аподиктические сентенции Маркса о том, как надо понимать тот или иной вопрос” [5]. Отсюда нетрудно понять, до какой степени он был увлечен систематичностью и энциклопедизмом Энгельсова анализа.
В начале 80-х годов Каутский был одним из самых видных молодых представителей интеллигенции в рядах социал-демократии, ближайшим сотрудником и протеже Энгельса. В 1883 году, после смерти Маркса, Каутский стал редактором “Нойе цайт”, нового теоретического органа немецкой социал-демократии, который в период II Интернационала превратился в авторитетнейшую теоретическую трибуну международного социализма. Каутский ставил своей целью “распространение знаний, такое просвещение рабочих, чтобы оно в любой момент оказывалось в соответствии с наукой” [6]. О том, чего Каутский как пропагандист и истолкователь марксизма достиг со времени основания “Нойе цайт” до 1914 года, мы можем судить по словам Георга Гаупта: “Авторство понятий “марксист” и “марксизм” в том смысле, как они приняты в наших словарях, восходит к Каутскому” [7]. Действительно, Каутский как теоретик марксизма приобрел огромный авторитет среди немецкой социал-демократии и в международном социалистическом движении, поскольку он, с одной стороны, был систематиком марксизма, а с другой — выступил исследователем, способным продолжать и расширять дело основоположников этого учения [8]. Но что, собственно, понимал под “марксизмом” Каутский в то время, когда он начинал свою деятельность в качестве его пропагандиста и систематика?
После смерти Маркса Энгельс, восхваляя деятельность своего друга, не смог найти лучших слов, чем следующие: “Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории” [9]. Итак, Каутский интеллектуально сформировался, именно осуществляя синтез дарвинизма и марксизма, он рассматривал дарвинизм как основу перехода к марксизму, который в конечном счете окончательно вобрал в себя дарвинизм, первое из этих двух течений. Общее между ними, согласно Каутскому,— это то, что обе теории были эволюционными. Он писал, что Дарвин дал нам орудие для того, чтобы окончательно покончить с любой спиритуалистской и идеалистической концепцией и обосновать материализм не статичный и абстрактный, а способный объяснить структуру реальности как организма, как результат развития и открытый для развития в ходе постоянной эволюции. В годы своего домарксистского формирования Каутский был воодушевлен поисками последовательной “монистической” концепции мира. При разработке этой концепции он подвергся решающему влиянию Геккеля.Л в концепции “революции духа” Бокля он нашел основную отправную точку для своих педагогически-идеологических устремлений. В области экономической и социальной теории больше всего на него повлияли Дж. Стюарт Милль, Смит и Рикардо, но особенно Альберт Ланге, автор книги “Рабочий вопрос”. Под влиянием Ланге он написал свою первую книгу, посвященную вопросу о влиянии увеличения населения на ”прогресс общества [10], в которой анализировал соотношение между демографическим ростом, социальным вопросом и социализмом — в перспективе критической дискуссии с мальтузианством, к которому марксизм в основном относился отрицательно, несмотря на утверждение, что Маркс заложил “краеугольный камень современного научного социализма” [11]. Каутский отрицал консервативные стороны мальтузианства, но принимал его проблематику и делал вывод: для того чтобы достичь “счастья и здоровья для человечества”, недостаточно лишь ограничить рост населения, хотя в то же время нельзя и обойтись без ограничений в этом смысле [12].
Под влиянием Геккеля и Бюхнера Каутский стал материалистом-атеистом, материалистом “без знания диалектики” [13]. Действительно, даже когда он. обрел в марксизме точку опоры и теорию, он достиг этого без знания диалектики и без Гегеля. А диалектика вплоть до конца его творческой деятельности так и осталась для него навсегда чем-то чуждым и в конечном счете второстепенным [14] .
Мы уже говорили о том, что дарвинизм стал для Каутского отправной точкой, от которой он пришел к марксизму. Встреча с Дарвином принесла ему не только новую концепцию природы и ее эволюции, но в определенной степени и новые понятия об обществе. Дарвиновская “теория социальных инстинктов” оказала на Каутского большое влияние и стала лейтмотивом его теории. “Борьба за существование”, учил Дарвин, — это борьба отдельных видов с природой, но не борьба отдельных особей вида между собой, поскольку внутри самого вида развивается инстинкт солидарности. Таким образом, легко и даже естественно то, что Каутский превратил “межвидовую борьбу” в “борьбу между классами” и “внутривидовую солидарность” в “классовую солидарность”. Еще до того как Каутский подошел к марксизму, освобождение угнетенных классов стало для него проблемой усиления “классовых социальных инстинктов” и их воспитания под контролем и руководством интеллекта. Теория социальных инстинктов представляла собой для него как бы окончательное опровержение любой морали, как религиозной, так и кантианской. Поэтому легко понять вывод Каутского в одной из работ 1876 года: “Борьба пролетариата за существование может вестись лишь с помощью организаций, которые усиливают его коммунистические инстинкты... опыт учит нас: все индивидуальные средства рабочего класса оказывались непригодными, в то время как все средства, усиливающие коммунистические инстинкты, нерушимы” [15].
Еще в 1883 году на страницах “Нойе цайт” Каутский, следуя тому же ходу мысли, не только подтверждал значение теории “социальных инстинктов” в жизни человека, но и утверждал, что эволюционная теория Дарвина — основной ключ для понимания как естественных наук, так и “духовной жизни человека” и что она проливает “новый свет на доктрины политической экономии и даже на законы нашей морали” [16].
Каутский пришел к Марксу, не “преодолев” дарвинизм, а интегрируя дарвинизм в марксизм. Знание трудов Маркса послужило для теоретика социал-демократии в том смысле, что он понял и углубил такие аспекты, которые учение Дарвина не могло объяснить: “технику, создание искусственных органов” [17]. Кроме того, марксизм дал ему ключ для понимания социально и экономически организованных действий людей в связи с техническим развитием общества. Если Дарвин помог ему понять эволюцию природы и поместить в нее человека, то Маркс помог поместить человека в историческом и социально-экономическом временном контексте. Ни одно из произведений Каутского так ясно и органично с понятийной точки зрения не свидетельствует об интеграции дарвинизма в марксизм, как знаменитая книга Каутского “Этика и материалистическое понимание истории” (1906). Итак, марксизм, по его мнению, был самой подходящей исторической теорией, теорией, которая в основном могла объяснить историю человека, начиная с того момента, когда он пришел к “производству средств производства”, с которого начался “переход человека-животного к человеку” и началась собственно история человечества [18].
Заслугой Маркса, по словам Каутского, явилось в основном то, что он дал нам в руки орудие для научного прочтения социальной истории, всегда научно доказывал исторически необходимый смысл истории и в итоге подвел научную основу под социалистическую политику и под отношение “прошлое — настоящее — будущее”. Благодаря своей исторической концепции, писал Каутский в 1886 году (выражая свою точку зрения и интерпретацию, которых он впоследствии будет постоянно придерживаться), “Маркс осуществил соединение социализма с рабочим движением, поскольку он доказал, что целью социализма не является ни нечто произвольное, ни некий “вечный” принцип... Однако цель социализма достигается обязательно благодаря развитию способа производства и классовой борьбе и может быть познана лишь при помощи изучения способа производства, его результатов и его генезиса”.
В тесной связи с этим представлением о материалистической концепции истории определялась и задача социалистических партий: дать направление практическому движению на научной и скоординированной основе, то есть, с одной стороны, оберегая его от противоречий эмпиризма, от оппортунистического приспособления к повседневности, а с другой — от волюнтаристского субъективизма.
“К тому же справедливо то, что цель рабочего движения не является произвольной, а предопределена специфическими условиями. Но ясно, что для продвижения рабочего движения и для способа достижения собственной цели не одно и тоже, будет ли оно ясно представлять эту цель и постоянно ее добиваться или же позволит отвлечь себя возникающими ситуациями и изменит направление в зависимости от конъюнктурных требований. На этой основе должны формироваться задачи социалистических партий. Они не могут ни создавать рабочего движения, ни предписывать ему его целей”.
Задача партий есть признание этой цели и выбор соответствующего направления для ее достижения [19].
Итак, для Каутского марксизм как орудие познания социальной истории и направление практического движения к социализму представляет собой теорию, с одной стороны, дополняющую дарвинизм, а с другой — объясняющую то, чего дарвинизм объяснить не мог. Поэтому Каутский считал необходимым отстоять самостоятельность марксизма по отношению к тем, кто незаслуженно придавал дарвинизму слишком широкое значение, превращая его в философию на службе политически консервативных понятий, философию, оправдывающую увековечение борьбы за существование, примата слабого над сильным, высших классов над низшими, развитых народов над менее развитыми. Таким образом, марксизм представлялся как открыватель законов цивилизации, ведущих к социальному равенству, и как самостоятельная наука о человеческом обществе и путях его развития [20].
В своей работе о материалистическом понимании истории, написанной в последние годы жизни, Каутский попытался суммировать попытки создания “энциклопедии” марксизма и четко поставить основную задачу современного исследователя общества. Сам Каутский следовал этой задаче в течение всей своей длительной и плодотворной деятельности ученого-марксиста: выявить законы, регулирующие развитие общества, знание которых дает возможность наиболее эффективно организовать его практическую деятельность. “Иррациональное” – это как раз и теоретическое незнание законов, и практическая неспособность их применения. Непреходящим достижением исторического материализма в отличие от естественных наук явилось его превращение в специфическую и самостоятельную науку об обществе. Эти науки могли в каких-то моментах совпадать, пересекаться и приходить к общим выводам, имеющим одинаковое значение как для науки об обществе, так и для естественных наук.
“Законы общественного развития,— писал Каутский,—могут быть открыты лишь благодаря изучению общества, законы развития природы — благодаря изучению природы. Но если в ходе изучения общества открываются законы, совпадающие с законами природы, мы должны с удовлетворением констатировать это совпадение и считать его подтверждением этих законов в обеих областях. Это важно для соотношения материалистического понимания истории и учения о развитии живых существ в условиях изменяющейся окружающей среды” [21].
Деятельность Каутского как марксиста проходила в трех направлениях: исторические исследования, исследования проблем экономики и современного общества, участие в партийной борьбе в качестве идеолога. Огромный авторитет, который Каутский приобрел в среде немецкой социал-демократии и в рабочем движении, основывался именно на том факте, что он в большей степени, нежели другие представители марксизма, выступал тем, кто органически и полно олицетворял “тип” ученого-политика на службе пролетариата, какой до него воплощали Маркс и Энгельс. Именно благодаря этому Каутский стал играть роль “учителя марксизма”.


2. Историческое знание как оружие революции


Крайне нелегко, почти невозможно отделить деятельность Каутского-“историка” от его деятельности исследователя социально-экономических отношений и идеолога, поскольку, восприняв сначала дарвинизм, а затем марксизм, он неизменно говорил об эволюции как истории, о практической деятельности как продукте исторического развития, об идеологии как исторически обусловленной системе с определенной направленностью. Во всяком случае, в этих единых методологических рамках Каутский написал несколько работ, посвященных собственно историческим исследованиям. Они получили широкое распространение и пользовались большой популярностью. Назовем их здесь прежде всего для того, чтобы еще сильнее подчеркнуть их очевидную связь с идеологическими моментами. В таких работах, как “Томас Мор и его Утопия” (1888), “Классовые противоречия 1789 года. К столетию великой революции” (1889), “Предшественники новейшего социализма” (1895), “Происхождение христианства. Историческое исследование” (1908), Каутский ставил своей целью ответить на вопрос, который в 1884 г. он изложил следующим образом: “Мы изучаем прошлое не для того, чтобы пофантазировать наподобие Руссо о возврате к природе, а с целью получить от прошлого уверенность в том, что наши усилия — не утопия, а вытекают как из общечеловеческой природы, так и из исторического развития” [22] .


В своих чисто исторических трудах Каутский ставил в основном три цели: 1) показать, что изучение истории необходимо для того, чтобы напомнить пролетариату о его прошлом с его же точки зрения; 2) показать, что только историческая память может сформировать политическое сознание, то есть сознание того, что его [пролетариата] действия не являются чем-то произвольным; 3) бороться против “вульгарного марксизма”, который рассматривает прошлое и настоящее упрощенно, в концептуальном плане выражает основные понятия марксизма и его лозунги примитивно, подгоняя их под абстрактные и вневременные категории.
Суть “вульгарного” марксизма, писал Каутский, в утверждении, что благодаря деятельности Маркса и Энгельса концептуальная система марксизма уже оформилась и речь идет лишь о том, чтобы применить ее на практике. Но основное в марксизме — его метод исследования, метод, который должен постоянно проходить практическую проверку в ходе новых специфических исследований. В предисловии к монографии, посвященной “Утопии” Томаса Мора, Каутский подчеркивал, что его цель — показать на конкретном примере применение этого марксистского “метода исследования во всей его полноте”, с тем чтобы подойти к “новой проблематике, достойной исследования” [23] . При повторном издании (1908) своей работы 1889 года, посвященной классовым противоречиям Французской революции, он утверждал, что в своем труде он стремился нанести удар тем, кто сводил “марксизм к простой формуле и постоянной схеме” и считал, что они располагают “ключом к любой премудрости”, и с помощью специальных исследований показать, до какой степени запутаны и сложны социальные отношения [24]. Само собой разумеется, для Каутского цель исторического исследования заключалась в неразрывной связи с практической целью — способствовать формированию социалистического сознания. Историк-марксист с помощью специфических исследований должен пытаться выявить все элементы, способствующие пониманию основных причин исторического развития:
“Задача науки — выявить в многообразии „богатого исторического наследства" общее существенное и благодаря этому найти путеводную нить, следуя которой можно разобраться в лабиринте реальности” [25].
Отсюда возможность соединить историческую науку и политическое сознание пролетариата: “Для того чтобы подвести пролетариат к историческому знанию, к самосознанию и политической зрелости, к мышлению с широкими перспективами, необходимо изучать исторический процесс с точки зрения материалистического понимания истории. Поэтому для нас, людей, далеких от того, чтобы представлять себе историю неким антикварным курьезом, изучение прошлого превращается в довольно мощное орудие современной борьбы в целях ускорения достижения лучшего будущего” [26]. Здесь нет возможности проанализировать особенности исторических трудов Каутского. Однако после того как мы объяснили политические задачи историографической деятельности Каутского, полезно отметить один из результатов его исследований, особенно в области исторического воссоздания идеи о “предшественниках социализма”, то есть идеи о соотношении между интеллигенцией и низшими классами, которое в идеологе-политическом аспекте он определял как соотношение между теми, кто благодаря своему социальному и культурному положению в состоянии выработать осознанное представление о смысле истории, и теми, кто, таким образом, Ставит перед собой задачу передать это “сознание” трудящимся массам “извне”. Хотя Каутский боролся против всякого рода идеалистических концепций и подчеркивал зависимость идей от экономических условий, он тем не менее высоко ставил тех интеллигентов, которые, находясь в этой зависимости, обладали способностью предвосхитить анализ благоприятных условий для возникновения новой эпохи. В основном, писал он, “ясно, что идеи формируются до того, как они могут повлиять на массы” [27]. Поэтому, в частности, интеллигент, связанный с массами, считает своей задачей поставить свое сознание, сознание, так сказать, предвосхищающее события, на службу пролетариату. Утопический коммунизм был историческим доказательством существования подобного “предвосхищающего сознания”. Отсюда, в частности, вытекала роль интеллигенции, которая, с одной стороны, благодаря своему социальному положению могла пользоваться благами высшего образования, а с другой — из гуманных чувств и из-за характера выводов, сделанных в социальном плане, была вынуждена порвать отношения с привилегированными классами. Эту точку зрения Каутский блестяще изложил в 1895 году во вступлении к работе, посвященной предшественникам социализма: “Современная и международная социал-демократия имеет два исторических корня. Они уходят в одну почву: это строй, который зиждется на экономике и собственности. Они имеют одну и ту же цель — прекращение невыразимых страданий, которые наше общество заставляет переносить многих и многих своих членов, в особенности самых слабых из них, неимущих, прекращение этих страданий посредством отмены этого экономического строя и собственности. Но оба они по сути своей резко отличаются друг от друга.
Первый из этих корней — утопический коммунизм. Он возник в среде высших классов; представители этого утопизма принадлежат к высшему культурному слою общества. Второй корень – уравнительный коммунизм. Он развивается в низших классах общества, среди тех, кто вплоть до последних десятилетий даже с точки зрения духовного развития принадлежал к самым отсталым слоям общества. Утопизм возник благодаря прозорливости людей высокой культуры, поднявшихся над специфическими интересами того класса, выходцами из которого они являлись. Уравнительный коммунизм груб и примитивен. Он был создан вовсе не благодаря социальным представлениям и не благодаря бескорыстным мыслям и чувствам, а был вызван к жизни насущными материальными нуждами, борьбой за классовые интересы” [28]. В годовщину двадцатипятилетия со дня смерти Маркса, размышляя над историческим значением его деятельности, Каутский отмечал именно тот факт, что Маркс дал рабочему движению научную основу для ориентации его действий, которая, как и в случае с утопическим коммунизмом, оформилась в высших слоях общества. “Социализм мог возникнуть сначала только в буржуазных кругах”, и, подчеркивал он далее, если верно, что “пролетариат может освободиться лишь с помощью собственных сил”, так же верно и то, что цели его борьбы могли быть поставлены лишь теорией, внесенной в пролетарскую среду культурой извне, поскольку “стихийность” не в состоянии ни поставить саму цель, ни указать рациональной связи со средствами ее достижения. Организация есть средоточие, в котором теория соединяется с рабочим движением и в котором это последнее может освободиться от идеологического влияния других классов. “Таким образом, социальная наука пролетариата, социализм, служит следующему: сделать возможным рациональное применение сил для достижения цели при максимальном расширении самих этих сил... Его [пролетариата] основное оружие – это сгруппирование его масс в мощные независимые организации, свободные от какого бы то ни было буржуазного влияния. А этого невозможно достичь без социалистической теории, которая одна лишь в состоянии выявить общие интересы пролетариата перед лицом неорганизованного множества различных его слоев... Подобную задачу не сможет решить рабочее движение, полагающееся на стихийность и не вооруженное теорией” [29].
Переходя от Каутского—историка-социалиста и историка социализма к Каутскому — исследователю современной экономики и экономической мысли Маркса, необходимо сразу же сказать, что роль его яснее всего видна и понятна в контексте исторического развития социал-демократии. В дальнейшем мы и постараемся это показать. Но, нам кажется, необходимо указать еще на один из самых удачных трудов Каутского — популяризатора марксизма. Мы имеем в виду его книгу “Экономическое учение Карла Маркса”, которая неоднократно переиздавалась после 1887 года и была переведена на 18 языков. Цель, которую ставил перед собой Каутский — а надо сказать, что некоторые части этого труда были написаны в соавторстве с Бернштейном, - была двоякой: дать популярное изложение “Капитала” Маркса и, главное, приобщить к пониманию его метода, метода исторического анализа, как нового орудия понимания исторического характера капитализма в противовес абстрактному – а проще, неисторическому – анализу, следовательно, идеологически направленному на доказательство “вечности” капитализма. “По своей сути “Капитал” – это исторический труд”, и смысл Марксов а исторического метода заключается в обращении к истории, для того чтобы определить генезис новой истории, исследование которого диктуется законами общественного развития. “Капитал” Маркса “в форме критики политической экономии создает новую историческую и экономическую систему” [30]. Почти сорок лет спустя во введении к французскому переводу “Капитала” Каутский, продолжая свою мысль, указывал на значение этого труда по двум основным пунктам: 1) анализируя капиталистическое производство, Маркс отметил в нем “тенденции, которые после преодоления капиталистической формы производства приведут к более высокой общественной формации”; 2) Маркс “капитально обновил историческую науку”, заполнив “пропасть, существовавшую между естественными науками и науками гуманитарными” [31].


3. Идеологическая борьба Каутского в период от 80-х годов и до полемики против ревизионизма


Можно утверждать, что вся идеологическая борьба, которую вел Каутский с начала 80-х годов и непосредственно до лет, предшествующих началу первой мировой войны, была подчинена основной проблеме: определить сроки и условия перехода от капитализма к социализму, поскольку этот переход стал “исторической необходимостью” социальной эволюции. Рядом с этой проблемой и в неразрывной связи с ней стояла другая: гарантия идеологического развития партии, главного действующего лица истории, повивальной бабки нового социального порядка. В течение 30 лет Каутский не переставал вновь и вновь давить на одну и ту же клавишу, постоянно повторяя: допустить возможность того, что капитализм приведет общество к отношениям высшего порядка и равновесию, - значит лишить социализм его исторической миссии, а партию — ее политической функции.
Типичным было отношение Каутского к реформам Бисмарка начала 80-х годов, которые, с одной стороны, создавали предпосылки для эффективного социального законодательства, направленного на “интеграцию” Трудящихся в рамках существующей системы, а с другой - показывали силу уже начинавшегося в то время вмешательства государства в регулирование развития экономики. Каутский – и это было знаменательно сравнивал бисмарковский реформизм и его “государственный социализм” с попытками Тюрго, Неккера и Калонна, то есть с запоздалыми и обреченными напревал проектами спасти общество, находящееся на грани банкротства [32] .
Упадок капитализма уже считался неминуемым. В этих условиях партия выступала в роли организации, чьи члены осознавали двойную необходимость упадка старого порядка и появления нового, а также предлагали средства для того, чтобы теоретическое сознание нового превратить в революционные действия. Перед партией отдельный ее член имеет “лишь обязанности и никаких прав” [33]. Партия представляет ” собой нечто вроде светской церкви, где “историческая необходимость”, гарантированная законами эволюции, выступает в той же роли, что и божественная благодать в кальвинистской теологии.
После отмены бисмарковских исключительных законов Каутский объяснил роль социал-демократии как силы, призван ной к постоянному развитию вплоть до проведения социальной революции. В ходе этого развития необходимо было найти лучшие условия для использования и расширения демократических свобод. Эти свободы обеспечивали возможности для активной деятельности социал-демократии. От них уже давно отказалась буржуазия, в частности немецкая буржуазия, которая шла в одной упряжке с юнкерством, была напугана движением к социализму и верила лишь в авторитарную власть. В почти экклезиастических выражениях Каутский , в своем комментарии к тексту программы немецкой социал-демократии на Эрфуртском съезде (1891) показал исторические и политические причины “необходимости” победы социал-демократии. (Текст программы частично был написан самим Каутским, частично – Бернштейном.) Именно Каутский, объясняя роль социал-демократии, прибегал к церковным выражениям; он называл “борющуюся часть пролетариата” “воинствующей церковью” [34], а социализм - “благой вестью” и “новым евангелием” [35]. Анализируя тенденции экономического и социального развития, он предсказывал неминуемый приход социализма: “Для тех, кто следит за ходом политического и экономического развития современного общества, в особенности в последнее столетие, не может быть никаких сомнений в том, что конечная победа пролетариата необходима” [36]
Следует отметить, что категория “необходимости” служила Каутскому как для утверждения неизбежности революции в историческом плане, так и для отрицания использования насилия в ходе ее подготовки. То, что исторически необходимо, в насилии не нуждается. Формы социалистического действия связаны с развитием современной демократии; социализм есть введение нового социального содержания в демократию. Он нуждается только в одном – в полной организационной и идеологической независимости (и в этом выражается его антагонистическая, революционная природа по отношению к сложившемуся порядку). В работе “Социал-демократический катехизис” (1893) Каутский пояснял, что пролетариат прибегает к насилию не для утверждения своих социалистических целей, а для защиты – в случае необходимости – условий своего политического существования и своего наступления на капитализм, если этот последний сделает ставку на реакционную карту. В рамках демократии насилие для пролетариата бесполезно и гибельно. В то время сказать “демократия в современную эпоху” означало прежде всего “парламентарную систему”.
Уже в комментарии к Эрфуртской программе Каутский нападал на утопию противопоставления парламентарной системы прямому народному законодательству, утверждая, что оно может быть интеграционным и сочлененным элементом парламентаризма, но не альтернативой этому последнему. В одной из работ 1893 г., “Парламентаризм, народное законодательство и социальная демократия”, полностью пересматривая точку зрения Маркса, выраженную в трудах, посвященных Парижской коммуне, Каутский говорил об одном из основополагающих пунктов политической методологии немецкой социал-демократии: “В наши дни только слепой политик может утверждать, что представительная система при всеобщем голосовании может усилить господство буржуазии и что с целью разрушения этой власти необходимо в первую голову избавиться от представительной системы. Уже сейчас становится ясно, что подлинный парламентарный строй может быть как орудием пролетарской диктатуры, так и орудием буржуазии. Важнейшей задачей рабочего класса в его борьбе за политическую власть является не уничтожение представительной системы, а разрушение власти правительства над парламентом, с тем чтобы одновременно очистить пролетариату путь к этому парламенту” [37] .
Совершенно ясно, что с этого момента для Каутского диктатура пролетариата стала эквивалентом использования парламента социал-демократическим большинством в целях руководства процессом преобразования общества. Он твердо придерживался того мнения, что для осуществления этой задачи необходимо правительство, стоящее на службе одного лишь пролетариата. Сначала для данной цели пролетариат не должен допускать никаких компромиссов с другими классами: в этом смысл революционного движения, и для этого он должен сохранять и усиливать свою независимость. Необходимо добиваться реформ в борьбе с правительством, а не путем политического соглашательства какого бы то ни было характера. Существуют три предварительных условия продвижения социал-демократии к власти: пропаганда, организация и победа на выборах. И по всем этим вопросам Каутский в первой половине 80-х годов полемизировал с лидером баварской социал-демократии Георгом фон Фольмаром. В центре полемики стоял вопрос об отношении к капиталистическому реформизму и социальным союзам. На утверждение Фольмара, который в рамках интересов социал-демократии не исключал возможности поддержки “государственного социализма” (Staatssozialismus), то есть правительственного реформизма, Каутский отвечал, что это означает создать предпосылку того, что правящие классы смогут разъединить силы пролетариата. Единственное направление движения социал-демократии — это создание союза с крестьянством и интеллигенцией при условии, что те и другие примут программу социал-демократии.
В частности, проблема отношений между социал-демократией и крестьянством стала для Каутского предметом систематического анализа и нашла свое высшее выражение в его работе “Аграрный вопрос” (1899). Дискуссия по вопросам стратегии по отношению к крестьянству стала для него настоящей ареной идеологической борьбы против тех, кто, подобно Фольмару, Давиду, Шенланку и Кварку, властно требовал политики поддержки мелкого и среднего крестьянства, с тем чтобы оторвать его от партии Католического центра (в особенности в Южной Германии); партия эта считала, что сельскохозяйственное производство вовсе не утрачивает своего значения. С середины 80-х годов до конца столетия Каутский постоянно защищал свой тезис о том, что разорение мелких собственников неизбежно из-за следствий капиталистической концентрации и что выработка социал-демократической программы мер в поддержку крестьянства приведет к созданию мелкобуржуазного социализма, а это несовместимо с марксистской программой социал-демократии. Кроме того, утверждал он, во всех передовых странах крестьянство постоянно теряет не только свое экономическое, но и политическое значение. “Сельское хозяйство, находящееся в зависимости от промышленности или же связанное с промышленностью, находится наравне с самой промышленностью в стадии постоянных переворотов, непрерывно порождающих новые формы. Этот процесс революционного преобразования сельского хозяйства находится пока что в самой начальной стадии, но он быстро продвигается вперед. Защита крестьянства, попытка защитить старые формы независимого крестьянского хозяйства могут рассматриваться лишь как препятствие для этого процесса... Социал-демократическая аграрная программа, основанная на защите мелкого крестьянства, была бы не только бесцельной, но, что еще хуже, самым серьезным образом повредила бы социал-демократии” [38].
В борьбе между двумя основными классами – буржуазией и пролетариатом –крестьяне могут встать на “позицию нейтралитета”, даже на позицию поддержки социал-демократии в том случае, если осознают, что корни их разорения кроются в капитализме, и поймут значение возможностей, представляемых социализмом для возрождения сельского хозяйства.
Позиция Фольмара и других по аграрному вопросу явилась первым грозным признаком возникновения “ревизионизма”, предвестником бури, вызванной Эдуардом Бернштейном (являвшимся в то время одним из виднейших марксистов в немецкой социал-демократии), когда на страницах “Нойе цайт” в 1896 году он предпринял публикацию целой серии статей под общим названием “Проблемы социализма”, в которых открыто требовал пересмотреть Марксов анализ капитализма. Загнанный в угол полемикой, Бернштейн впоследствии решил систематизировать свои мысли в знаменитой книге “Проблемы социализма и задачи социал-демократии”. Бернштейн обрушился на “теорию краха” капитализма, утверждая, что капитализм достиг нового равновесия и создал новые орудия контроля над анархией рынка. Он отрицал обоснованность предвидения Маркса о концентрации производства при капитализме, опровергнутой жизнеспособностью мелких и средних предприятий. На примере постоянного численного роста средних классов он подчеркивал политическое и социальное значение их жизнеспособности. Он выступал против марксистской концепции революции, которая, по его мнению, являлась обобщением прошлого исторического опыта (“опыта 48 года”), и указывал на то, что в гегельянских диалектических предпосылках заложена основа абстрактной революционной метафизики. Не революция, а реформы; не изоляция пролетариата, а союз с демократическими слоями буржуазии; не теория “необходимости” социализма, а теория его “возможности” составляли предпосылки социализма и могли лечь в основу задач социал-демократии. Наконец, уверенный в том, что социал-демократия фактически уже является реформистской партией, Бернштейн призывал ее освободиться от пустой оболочки революционности, препятствовавшей ее дальнейшему росту. “Влияние социал-демократии, — утверждал Бернштейн, - было бы намного сильнее, нежели в настоящий момент, если бы она нашла в себе мужество освободиться от давно изжившей себя фразеологии и показать себя в настоящем свете, то есть социал-демократической реформистской партией”. И, обращаясь ко всей партии, он продолжал: “А что, собственно, в настоящий момент представляет собой социал-демократия, если не партию, которая пытается достичь социалистического преобразования общества с помощью демократических и экономических реформ?” [39]
В рамках полемики, вспыхнувшей в среде немецкой и международной социал-демократии вокруг положения Бернштейна, книга Каутского “Бернштейн и социал-демократическая программа. Антикритика” стояла рядом с известной брошюрой Розы Люксембург “Социальные реформы или революция”. Оба эти произведения были весомым отпором теоретическому ревизионизму. В них было систематизировано все, что до этого появилось в многочисленных выступлениях на страницах партийной печати. Всем положениям Бернштейна Каутский противопоставил свои, имеющие целью подтвердить “революционную” природу социал-демократии, поскольку реформистская социал-демократия была бы просто нонсенсом и представляла бы собой перерождение самой социал-демократии в партию, находящуюся в подчинении у буржуазии. Примечательно, что Каутский никак не пытался защищать “теорию краха” капитализма в экономическом смысле. По его словам, подобная теория представляла собой результат вульгарной интерпретации учения Маркса, который отнюдь не являлся сторонником теории абсолютного обнищания пролетариата. “Крах” капитализма мог произойти и зависел лишь от социально-политических факторов, обусловленных, естественно, капиталистической экономикой, которая, с одной стороны, основана на эксплуатации пролетариата и всегда ведет его к относительному обнищанию, против которого трудящиеся постоянно борются с помощью собственных организаций, а с другой -  неспособна избежать кризисов, вызываемых тенденциями к снижению уровня потребления, а стало быть, и к перепроизводству. Кризис капитализма зависит от обострения классовых столкновений. Бернштейн двусмысленно истолковывал как концентрацию производства при капитализме, так и положение средних слоев. Власть капитализма становится все более концентрированной, и развитие средних слоев происходит под его возрастающим контролем. Промежуточные слои не имеют иной альтернативы, как подчиниться этому или, руководствуясь политической точкой зрения, обратиться к социал-демократии в рамках постоянного роста социальных и политических столкновений. Развитие демократии совпадает с ростом пролетариата, тем более что демократическая система, “прогрессивная демократия в современном индустриальном государстве возможна лишь в форме пролетарской демократии, то есть в связи с новым социальным строем” [40]. Поскольку все это соответствует действительности, то социал-демократическая партия любой ценой должна отказаться от требования Бернштейна превратиться в партию демократическо-реформистского толка. “После организации пролетариата в независимую политическую партию, - утверждал в заключение Каутский, - партию, сознательно ведущую классовую борьбу, ее целью станет отмена частной собственности на средства капиталистического производства и отмена самого частного капиталистического производства; ее знаменем должен стать социализм, но не в качестве завершения, а в качестве преодоления либерализма; она должна не ограничиться демократическо-социалистическими реформами, а превратиться в партию социальной революции” [41].
В годы между концом XIX и началом XX века Каутский вел постоянную и последовательную теоретическую борьбу, приводя доводы о необходимости революционной перспективы для пролетариата и его идеологической независимости. Социал-демократия должна оставаться революционной партией и готовиться – как единая сила — взять власть в свои руки. В ходе полемики в связи с “казусом Мильерана” из-за участия этого представителя французского социализма в правительстве Вальдек — Руссо Каутский решительно выступал против какого бы то ни было участия социалистов в буржуазном правительстве, если оно не вызвано исключительными обстоятельствами, например такими, как самозащита от реакции, а выражает идеологию постепенных реформ и реформизма. Деятельность социалистического правительства могла быть только результатом выступлений пролетариата, “достаточно сильного для того, чтобы начать победоносную борьбу против всего буржуазного мира” [42].
В той же мере, в какой он выступал против теоретического ревизионизма и социалистического министериализма, Каутский вел яростную полемику и против тенденций, уже крепнувших в рядах “свободных профсоюзов”, связанных с социал-демократией, тенденций, ведущих к политическому “нейтралитету”. Хотя и верно, что профсоюзы не представляют собой политической организации, говорил Каутский, но, поскольку они являются организационным выражением борьбы пролетариата, они не должны вступать в политически напряженные отношения с социал-демократией. А к этому как раз и ведет “нейтралитет”, за которым просматриваются попытки защитить партикулярные и корпоративные интересы отдельных звеньев рабочего класса и потеря общей перспективы. Отсюда— защита “профессиональных интересов в ущерб интересам классовым” [43].
В обстановке, когда и теоретический ревизионизм, и тенденции профсоюзов к “нейтрализму” создавали угрозу революционной “целеустремленности”, Каутский предпринял мощную атаку против партикуляризма, эмпиризма, а в конечном счете против “стихийности” как стремления к достижению ближайших целей, утверждая, что стихийность ведет к дроблению сил, а социализм— к их сплочению и что для победы над стихийностью необходимо воспринять марксизм как всеобъемлющую науку социального развития, как науку, которая может быть создана лишь учеными-социологами, то есть интеллигентами, и может быть внесена в пролетариат лишь извне. По Каутскому, это не означало политического примата интеллигентов по отношению к пролетариату, а лишь определяло их специфическую профессиональную роль. Пролетариат на собственном опыте знает, что значит эксплуатация, и передает политической организации собственный опыт классовой борьбы; ученый теоретически понимает, на чем основана эксплуатация, и указывает “смысл” борьбы для ее преодоления. Партия является таким синтезом, в котором эти два компонента находятся в единстве. “Пролетариату от ученых надо получить знание о цели,— писал Каутский,— зато он не нуждается в них при выборе направления классового движения” [44]. И по основному пункту социалистической науки как элементу, внесенному “извне” (как известно, Ленин, особенно в книге “Что делать?”, использовал это понятие для доказательства правомочности понятия “профессиональный революционер”), Каутский заключал: “Таким образом, социалистическое сознание есть нечто извне внесенное... в классовую борьбу пролетариата, а не нечто стихийно... из нее возникшее” [45].
Для достижения своих целей партия нуждается в теоретическом единстве, но это единство не может принести плодов, если сама партия, являющаяся его выражением, не организована практически. Поэтому Каутский в своей открытой полемике против ревизионизма выступал за партийную дисциплину, то есть за подчинение меньшинства большинству, за борьбу и целях достижения единства мысли как условия единства действий, поскольку “единство мысли и действий членов партии есть необходимое условие успеха их выступлений” [46].
Другим необходимым компонентом теоретической борьбы Каутского в защиту исторической обоснованности революционной перспективы был анализ, связанный с “будущим капитализма”. В противоположность Бернштейну Каутский утверждал, что “теория автоматического краха” капитализма, которая приписывалась Марксу, была самым настоящим искажением, хотя Маркс и подчеркивал объективную тенденцию капитализма к кризисным ситуациям, обусловленным снижением уровня потребления. В 1902 году, на этот раз возражая Туган-Барановскому, Каутский дал теоретически ясное объяснение своей точки зрения, согласно которой объективные границы, в которые экономика ставит капитализм, не вызывают невозможности экономического развития, а обостряют классовые противоречия до такой степени, что ведут к необходимости революционной борьбы за социализм. Снижение уровня потребления, вызванное эксплуатацией, порождает кризисы перепроизводства, а кризисы – основа обострения борьбы между капиталистами и пролетариями. “Продолжение капиталистического производства, естественно, возможно и при хронической депрессии, но оно становится невыносимым для массы населения, которое вынуждено искать выход из поголовной нищеты, выход, который оно может найти только в социализме” [47].
Самым цельным произведением Каутского против ревизионизма, в котором он разработал основные темы, затронутые еще в годы острой полемики между реформистами и революционерами, была “Социальная революция”. Лейтмотивом этой книги было отрицание эры демократических реформ, на которую рассчитывали и о которой говорили ревизионисты-реформисты. Выдвинутое ими положение опровергалось фактами. Наступающую эру европейские страны встречали усилением государственной власти, за которым стояла решимость привилегированных классов выступать против пролетариата. Вследствие непрерывного процесса концентрации при капитализме среди привилегированных классов все большее влияние приобретал финансовый капитал, который во внутренней политике выступал против демократических и социальных реформ по всему фронту, а во внешней — был активным сторонником агрессивной империалистической политики. В то же время в ходе капиталистического развития все больше росла сплоченность пролетариата, руководимого все более усиливающимися социалистическими партиями. Именно из этой исторически несоединимой антиномии (с одной стороны, консервативный блок, склонный к реакции и империализму, с другой — пролетариат, стремящийся к социализму и интернационализму) и формировался характер этой эпохи как эпохи борьбы между реакцией и революцией. Но где гарантия, что в ходе этой борьбы победит именно пролетариат? Каутский выдвинул аргумент, ставший у него основным: буржуазия — это исторически “лишний” элемент, в то время как пролетариат исторически необходим.
“Таким образом, одновременно со средствами, через которые выражается мощь пролетариата, развиваются и средства капитала. Целью этого развития не может быть ничего, кроме великой решительной борьбы между тем и другим, борьбы, которая окончится лишь после победы пролетариата, поскольку класс капиталистов является лишним, в то время как пролетариат стал незаменимым классом общества. Класс капиталистов не в состоянии устранить или уничтожить пролетариат. После каждого поражения пролетариат будет возрождаться и снова становиться еще более грозной силой. После первой своей великой победы над капиталом, которая даст ему политическую власть, ему останется сделать лишь одно— воспользоваться ею для уничтожения капиталистических отношений” [48].
Важно отметить: Каутский подчеркивал тот факт, что капиталистическая буржуазия смогла обеспечить себе политическое влияние на большинство мелкой буржуазии, крестьян и интеллигенции, и поэтому социалистический пролетариат должен был готовиться к борьбе против хорошо организованного консервативного блока сил.
Что же касается “форм и орудий социальной революции”, то Каутский выражал убеждение: при политических и общественных отношениях, типичных для индустриально развитого общества, “вооруженное восстание с борьбой на баррикадах и тому подобными военными действиями” в Западной Европе вряд ли можно предвидеть и едва ли они смогут играть “решающую роль”. Тем не менее он был убежден, что основным орудием социальной революции должна стать забастовка [49]. Впоследствии под влиянием революции 1905 года Каутский изменит эту точку зрения, но лишь на время.
В 1903—1904 годах теоретик социал-демократии был убежден, что исторические “приметы” недвусмысленно свидетельствовали в пользу его истолкования. Съезд социал-демократической партии в Дрездене, состоявшийся в 1903 году, завершился решительным поражением ревизионистского крыла. В этом же году немецкая социал-демократия добилась большой победы на выборах. В Бельгии, Голландии, Швеции, Италии прошли крупные забастовки, имевшие чисто политическое значение. Каутский чувствовал приближение демократической революции в России. Ее победа могла бы нанести мощный удар по международному консерватизму, и ее исход “принес бы в Западную Европу политическую власть пролетариата и дал бы возможность пролетариату Восточной Европы сократить этапы собственного развития” [50].


4. Путь к власти


Революция, приближение которой Каутский так остро чувствовал, свершилась в 1905 году. В России произошла первая революция. Казалось, будто предвидение Каутского о том, что крушение царской империи откроет эру революций, действительно сбывается [51].
1905 год был не только годом первой русской революции. В Германии он также стал годом широких массовых экономических и политических выступлений, нашедших самое сильное выражение в крупной забастовке рурских горняков и в волнениях в Саксонии и Пруссии, вызванных стремлением изменить несправедливую “трехклассовую” выборную систему, являвшуюся препятствием на пути социал-демократии в ландтаги. В этом же бурном году произошел первый марокканский кризис, из-за которого страна попала в сферу межимпериалистической напряженности. В этой обстановке между “свободными профсоюзами” и партией произошел раскол по вопросу использования в Германии массовой забастовки в качестве оружия политической борьбы. На съезде в Кёльне (май 1905 года) профсоюзы отвергли забастовки, считая их опасным оружием, однако на съезде в Йене в сентябре 1905 года партия, вдохновленная событиями в России, приняла решение использовать их для контратаки против реакции и в целях борьбы за новые права для пролетариата. В ходе бурной полемики с профсоюзами Каутский решительно выступил на стороне партии и, последовательно отстаивая свои прежние позиции, требовал признать право партии на главную роль в общей стратегии рабочего движения.
Неоднократно выступая по вопросу о “природе” русской революции, Каутский произвел анализ задач русской социал-демократии, который вызвал одобрение Ленина. Каутский отметил, что, поскольку в России пролетариат был движущей силой революции, он не должен был отказываться от перспективы завоевания политической власти, несмотря на то что социальная отсталость страны отнюдь не способствовала установлению социалистического общества. У России была одна перспектива: демократическая республика, основанная на союзе между промышленным пролетариатом и крестьянством, способная провести в жизнь экономическую модернизацию капитализма. Каутский считал русскую революцию мощным стимулом для радикализации социальных столкновений во всей Европе. Кроме того, он считал, что победа социализма в таких странах, как Германия,— необходимое условие, для того чтобы отсталой стране, подобной России, облегчить переход на новую экономическую базу, пригодную для перехода к социалистической системе производства.
Наконец, пересматривая выводы своей книги “Социальная революция”, Каутский под влиянием “уроков” вооруженного восстания в Москве (декабрь 1905 года) пришел к заключению, что не исключена возможность возрастания и на Западе роли вооруженной борьбы в период решающей схватки между пролетариатом и капиталистическим государством.
На самом же деле уверенность Каутского в том, что немецкая социал-демократия была как никогда проникнута революционным духом, опровергалась самой действительностью, которой он не понял. В 1905—1906 годах борьба между профсоюзами и партией закончилась настоящим поражением партии. Съезд социал-демократической партии в Маннгейме (сентябрь 1906 года) заявил об обретенном единстве в выражениях, которые, с одной стороны, не исключали использования массовой забастовки, а с другой — откладывали ее применение до греческих календ. Если во время Дрезденского съезда у Каутского появилась иллюзия, что ревизионизм действительно мертв, то после Маннгеймского съезда он стал тешить себя мыслью, будто суть кроется в букве идеологических формулировок и что новое единство появилось под общим знаменателем революционности. 1907 год из-за поражения, которое партия потерпела в январе, был мрачным. Это поражение привело Каутского в самое настоящее замешательство. Триумфальный марш социализма, который провозглашался в предвыборных лозунгах, был резко прерван. Барометр показывал плохую погоду: русская революция была разгромлена; в Германии фон Бюлов превратил выборы в плебисцит против социал-демократической партии, которая сражалась за великое будущее страны при мощной поддержке промежуточных слоев; экономический кризис, начавшийся в 1907 году, привел к снижению числа членов “свободных профсоюзов”; профсоюзы и реформисты-ревизионисты утверждали, что на трудности следует реагировать, стараясь выйти из изоляции путем постепеновщины, реформизма и отказа от пассивного радикализма. “Практические” политики в партии в особенности чувствовали необходимость любой ценой избавиться от представления о социал-демократии как об “антинациональной” силе, поскольку подобное изображение социал-демократии являлось наилучшим способом ее изоляции. С этой целью в апреле 1907 года Носке, проявив инициативу, заявил в рейхстаге, что социал-демократы не только не отрицают национальной армии, но в случае агрессии встанут в первые ее ряды для защиты родины. Подобную же позицию защищал и лидер партии Бебель, который со своей стороны на конгрессе Интернационала в августе 1907 года заявил, что в случае войны немецкая социал-демократия не будет выступать в поддержку всеобщей забастовки.
Между 1905—1907 годами Каутский неоднократно выступал по вопросу о позиции социал-демократии перед лицом конкретной опасности войны, ставшей реальностью из-за марокканского кризиса. В отличие от Бебеля он говорил, что разделение войн на войны захватнические и оборонительные формально и единственный критерий здесь один — войны в защиту интересов пролетариата. Идея, будто бы пролетариат, не обладавший силой помешать войне, раз уж она началась, может начать революцию с помощью военной забастовки, не выдержала критики. Это Каутский считал самой настоящей “героической глупостью”. Однако война, утверждал он в 1905 году, в какой-то момент развязанная буржуазией, может привести к политическому и социальному кризису и создать условия “для революции, которая заложит основы пролетарского строя” [52]. Такая постановка вопроса неоднократно подтверждалась в статьях, написанных после “дела Носке” и объединенных в брошюре “Патриотизм и социал-демократия” (1907), в которой подчеркивалось основное требование: в случае войны социал-демократия не должна прибегать к стратегии нелегальной борьбы, которая, писал он, “надолго перебила бы нам хребет”. Только благоразумная стратегия, основанная исключительно на идеологической антивоенной пропаганде, позволила бы “после войны” добиться “крупных успехов” [53]. Отсюда ясно следовало, что для Каутского охрана легальности организации была путеводной звездой любой социал-демократической стратегии и являлась границей применения форм действий рабочего движения. На съезде партии в Эссене (1907) Каутский предупреждал, что, если бы социал-демократия в практической деятельности исходила из “захватнического” или “оборонительного” характера войны, правительствам было бы намного легче путать карты.
В 1907 году на конгрессе Интернационала в Штутгарте вспыхнула дискуссия по вопросу отношения социалистических партий к колониальной политике. На съезде в полную силу показало себя течение сторонников “позитивной” колониальной политики. Социалистов призывали выступить в поддержку этой политики. Каутский написал против них, в особенности против голландца Ван Коля и против Давида и Бернштейна, книгу, в которой развенчал иллюзии о том, что социалисты могут стать паладинами какой бы то ни было “позитивной” колониальной политики. В Германии этот вопрос был исключительно актуален из-за горячих споров по поводу политики в немецких колониях в Юго-Западной Африке, где уже несколько лет продолжалось жестокое подавление повстанцев.
Могла ли социал-демократия отмежеваться от жестокой колониальной политики правящих классов, выступая, с одной стороны, за гуманизацию колониального режима, а с другой — придерживаясь законов экономической эволюции, то есть не отрицая необходимости подчинения колониальных стран капитализму, обязательной фазе исторического развития? Каутский утверждал, что невозможно придать социалистическую окраску колониальной политике, обязательно связанной с политическим и экономическим господством и экспансией растущего капитализма. Отсюда: “Если наша концепция верна, из нее следует, что пролетариат повсюду и со всей энергией должен бороться против завоевания новых колоний и с той же энергией поддерживать любое движение, выражающее стремление колониального населения к независимости. Нашей целью должен быть отказ от колоний и освобождение их народов” [54].
Важно отметить, что Каутский отрицал самый “коварный” аргумент сторонников “позитивной” колониальной политики, то есть то, что современные страны якобы обязательно должны были пройти этап капиталистического развития. Он выступал против этой точки зрения, утверждая, что отдельные отсталые страны могут перейти к социализму, минуя капитализм, с помощью развитых стран, ставших социалистическими [55].
Обстановка все более накалялась. По мнению Каутского, приближалась решительная схватка между капитализмом и пролетариатом. В самой Германии правящие классы выступали против каких бы то ни было реформ демократического порядка; предприниматели, непримиримо выступая как единая организованная сила, боролись с экономическим кризисом, с растущей безработицей и ростом цен. Международное положение характеризовалось растущим напряжением между Англией и Германией и трениями между Австрией, которую поддерживала Германия, и Россией на Балканах. Таким образом, возникли условия, при которых, с одной стороны, росла непримиримость между буржуазией и пролетариатом, с другой –конфронтация между империалистическими государствами, и возникала конкретная опасность мировой войны. Корни реакционной внутренней и внешней политики империализма были в том, что империализм превратился “во всех современных государствах попросту в политику капитала” [56]. Пролетариат – а ему противостоял реакционный блок, к которому решительно примыкала значительная часть промежуточных слоев, -находился в изоляции: “Изоляция пролетариата становится все сильнее, так что на данном этапе его политическое влияние не растет в той же мере, в какой он возрастает численно, в какой растет его организованность и его экономическое значение” [57]. Таким образом, основной проблемой социал-демократии было выйти из изоляции и слить воедино свои возможности как экономического класса с новыми возможностями в качестве класса политического. Этого можно было достичь только с помощью революционной стратегии, а не реформистской политики. Именно об этом Каутский писал в 1909 году в своей книге “Путь к власти”, выдвигая ряд тезисов: 1) отношения между пролетариатом и правящими классами в Германии достигли такого уровня, который нельзя преодолеть иначе, как с помощью социальной революции, так что “нельзя уже больше говорить о преждевременности революции” [58], 2) движению пролетариата к социальному прогрессу противостоит “общий застой”, который нельзя преодолеть “на базе существующих государственных устоев” [59], 3) и в заключение, альтернатива состоит в выборе между империализмом, “этой единственной надеждой, единственной идеей, которая все еще улыбается буржуазии”, и социализмом. В этот момент перед пролетариатом стоит единственная задача: накопить “достаточно сил, чтобы определять государственную политику” [60], выступая против антипролетарского блока как единой “реакционной массы” [61].
Но когда и как определяются необходимые и благоприятные условия для социальной революции? Каковы формы борьбы за социализм? Каутский указывал на следующие условия начала движения к социализму: потеря массой народа доверия к господствующему режиму; твердое руководство партии по пути “непримиримой оппозиции” и, наконец, самое важное – кризис бюрократического аппарата и армии [62]. Что касается применения насилия, Каутский в своем “Социал-демократическом катехизисе” вновь подтверждал мысль, выраженную в одном из выступлений 1893 г.: насилие должно служить не для 'наступления, а для обороны. Относительно форм борьбы он указывал на постоянный рост партии, растущую поддержку на выборах, что может привести к парламентскому большинству, на массовую забастовку. Конечно, анализ Каутского оставлял открытым основной вопрос: что делать, если немецкое правительство является, по выражению Каутского, которое он мог бы повторить и в дальнейшем, “самым сильным в мире”, а за его плечами стоит мощный аппарат экономической и политической власти, исключительно дисциплинированная армия и абсолютно преданный ему бюрократический аппарат? У Каутского был единственный ответ на этот вопрос: следовать уже испытанной стратегии.


5. Стратегия на изматывание и ультраимпериализм


Мысль, выраженная теоретиком социал-демократии в его брошюре, посвященной пути к власти, не только отдалила от него часть руководства партии, но и послужила правым ревизионистам, которых поддержали руководители профсоюзов, идеологической платформой для того, чтобы загнать рабочее движение в Германии в самое настоящее гетто. Если ревизионистам Каутский казался опасным, хотя и абстрактным революционером, то очень скоро деятели более радикальные, чем он сам, стали говорить о нем как о доктринере революции, за которым скрывался умеренный филистер. Подъем массовых движений в 1910 году, особенно в Пруссии, где правящие круги энергично выступали против изменения порядка выборов, привел к расколу в немецком рабочем движении, уже имевшем определенные аналоги в 1905 году, хотя на этот раз демаркационные линии в точности не совпали. Более радикальное крыло партии чувствовало возрождение духа 1905 года и, чтобы изменить соотношение сил, делало ставку на массовую борьбу вне парламента. Но на этот раз руководство партии, верхушка профсоюзных руководителей и ревизионисты объединились для того, чтобы отказаться от этой стратегии, поскольку опасались решительной контратаки со стороны государства и господствующих классов. В этой обстановке произошла острая идеологическая схватка между Каутским и Розой Люксембург. Каутский в конце концов стал на позицию, которую впоследствии назвали “центристской”.
Люксембург была уверена, что настал момент в широком масштабе использовать в Германии уроки массового движения в России в 1905 г., что она и подтвердила в теоретической работе 1906 г. “Всеобщая забастовка и немецкая социал-демократия”. Со своей стороны Каутский говорил, что нельзя было использовать массовое движение, поскольку не было соответствующих условий, то есть ослабления государства и господствующих классов, которое могло бы гарантировать успех. Он отверг призыв к использованию “уроков” России, подчеркивая, что если русскому пролетариату не удалось разрушить царскую монархию, довольно слабую в то время, то нельзя и думать, что немецкий пролетариат сможет сломать гораздо более сильное германское государство. Имея в виду пример России, утверждал Каутский, “в настоящий момент у нас ничего нельзя начинать” [63] . Роза Люксембург хотела начать с того, чем нужно было кончить: уничтожить противника до того, как он ослабеет до такой степени, что это можно сделать. В Германии, однако, надо было продолжать борьбу за накопление сил. Именно в этих условиях Каутский выдвинул свои соображения относительно “стратегии на изматывание” и “стратегии уничтожения”: “Современная военная наука различает два вида стратегии: стратегию на уничтожение и стратегию на изматывание... Стратегия на изматывание отличается от стратегии на уничтожение только тем, что она не ставит своей непосредственной целью решительное сражение, но долго готовит его и начинает лишь тогда, когда считает противника достаточно ослабленным”[64]. Для Розы Люксембург не существовало альтернативы, кроме: “или уничтожить противника, или быть уничтоженным им”[65]. То, что Люксембург хотела внести в рабочее движение, было “новой стратегией”, основанной на примере русской революции 1905 года. Теперь Каутский занял по отношению к Розе Люксембург ту же самую позицию, какую руководители ревизионистских профсоюзов занимали по отношению к нему в ходе полемики 1905—1906 годов. Он не случайно противопоставлял линии Люксембург защиту исторического пути немецкой социал-демократии: “Под стратегией на изматывание я понимаю весь предыдущий практический опыт социал-демократического пролетариата 60-х годов... К нему относится не только парламентаризм; сюда же я причисляю и выступления за повышение заработной платы, и удачные уличные демонстрации” [65]. Ответ Розы Люксембург был язвительным: Каутский превратился в идеолога парламентской говорильни и стал рупором “общей тенденции” к “тому, чтобы резко противопоставить революционную Россию парламентской “Западной Европе” и представить политическую массовую забастовку, которая сыграла важную роль в русской революции, как результат экономической и политической отсталости России” [67]. Полемика с Розой Люксембург позволила четко выяснить, к чему пришел Каутский: интерпретация революции, согласно которой ее целью было образование чисто пролетарского правительства, и отрицание любой формы действий, выходящей за рамки парламентских институтов и массовых демонстраций под непосредственным контролем профсоюзов и партии. Некоторое время спустя после этой полемики Каутский начал новую полемику с Антоном Паннекуком; ее основной темой была решительная защита парламентского пути и отказ от какой-либо возможности разрушения государственных институтов в период перехода к социализму.
В работе “Действие масс” Каутский выразил всю свою неприязнь по отношению к стихийности, присущей стратегии массового движения новых радикалов, к их недооценке значения партии и к их восхвалению потенциально революционных добродетелей “неорганизованных”, которые из-за своей революционной стихийности вносили в борьбу “абсолютно непредвиденные” [68] элементы. Паинекук, который в полемике между Каутским и Люксембург был гораздо ближе к Люксембург, ответил, что кризис реформизма, обусловленный империализмом, можно преодолеть только с помощью массовых выступлений, то есть преимущественно путем внепарламентской стратегии. Речь шла не только о новых средствах, но и о новых целях. Эти цели должны были реализоваться в государстве, чей исторический облик в отличие от буржуазной модели государства определяется пролетариатом. “Борьба пролетариата, - писал Паннекук, - это не только борьба против буржуазии за государственную власть как таковую, но и борьба против государственной власти”, власти, которая выражается в формах, зависящих от “орудий власти пролетариата” [69]. Этот тезис резко противоречил тезису Каутского о необходимости использовать для целей социализма Машину парламентского государства. Такой же взрывчатой силой обладал и тезис Паннекука о том, что в случае войны пролетариат должен начать решительную схватку с государственной властью, направляя “свою силу против орудий правительственного насилия” [70].
Каутский обвинил Паннекука в том, что он стал глашатаем самого настоящего “кретинизма массовых выступлений” в мистических условиях революционной стихийности. Что касается позиции Паннекука по вопросу о войне, то ее Каутский считал сплошной иллюзией; если бы правящие круги имели возможность развязать войну, а пролетариат оказался бы не в состоянии воспрепятствовать ей, то в итоге он потерпел бы поражение, а после поражения не смог бы начать революции. Относительно государства и парламентской стратегии Каутский утверждал, что бессилие реформизма, следовательно, и парламента зависело от все еще недостаточной силы пролетариата, а это приводило к тому, что оказывались неэффективными не только действия в парламенте, но и массовые выступления. “Новая тактика” не приносила никакой пользы. И наконец, что касается благих пожеланий Паннекука создать новые государственные институты, то они отражали лишь общую неспособность понять исторически неизменные основы представительного парламентского государства, то есть государства современного. В конечном счете выходило, что “цель нашей политической борьбы по-прежнему остается неизменной: завоевание государственной власти через завоевание большинства в парламенте и возведение парламента в хозяина правительства, а никак не уничтожение государственной власти” [71]. По Каутскому, точка зрения Паннекука была лишь возвратом к полуанархическим тезисам в рамках социал-демократии.
В историке-политическом контексте, на фоне которого происходили эти споры, условия существования всех течений социал-демократии были действительно тяжелыми, и это было видно на примере весьма тревожного обстоятельства: изоляции социал-демократической партии и в целом всего рабочего движения. Выходу из этой изоляции не способствовало ни одно из предложений социал-демократического лагеря: ни проект союза между социал-демократией и прогрессивными либералами, сторонниками которого были ревизионисты, ни массовые выступления, за которые так ратовали радикалы. Между 1910 и 1913 годами и та, и другая стратегия потерпела поражение. Не последовало реформ и после союза с прогрессивной буржуазией, не было побед и в массовых выступлениях.
Волнения 1910 года из-за реформы выборов в Пруссии выдохлись, еще раз не достигнув цели. Крупные забастовки 1912— 1913 годов не привели ни к какому результату. В парламенте силы социал-демократии оказались как бы замороженными, хотя в действительности это были очень значительные силы. Благодаря умеренным требованиям в области внешней политики, в особенности после второго марокканского кризиса 1911 года, а во внутренней политике – активным выступлениям против налогового режима в январе 1912 года, социал-демократия одержала крупную победу на выборах, завоевав 34,8% голосов, и стала самой сильной партией в рейхстаге. Однако эта победа стала лебединой песней партии. Не выдержав сопротивления высших классов Германии, она оставалась политически бессильной вплоть до 1914 года.
В ответ на это Каутский предложил политику, которую можно назвать политикой сопротивления или выжидания, ожидания новых целей парламентской борьбы, но этого не произошло. Разразилась война. Каутский с энтузиазмом воспринял победу на выборах, уверенный, что откроются новые возможности для инициатив в рейхстаге, однако в конце 1913 года должен был признать, что надежды эти были мало обоснованны.
В годы, непосредственно предшествовавшие началу войны, Каутский предпринял анализ внутренних перспектив в тесной связи с международными, в частности занялся исследованием природы империализма, поставив в общем плане вопрос о возможности избежать межимпериалистического конфликта, который в то время представлял очевидную опасность и, стало быть, в той или иной мере влиял на возможности немецкой социал-демократии следовать по пути парламентских успехов в условиях мира между народами. Радикальное крыло социал-демократии утверждало, что империализм и война — это неотвратимая “судьба” социализма и что поэтому борьба против них несовместима с ожиданием мирного изменения соотношения сил в парламенте. В этой обстановке Каутский, который в 1909 году в работе о “пути к власти” утверждал, что империализм является единственной перспективой капитализма, и еще в 1910 году считал невозможной серьезную политику разоружения, между 1911 и 1913 годами совершал эволюцию, которая привела его к изменению его позиций. Он утверждал: несомненно, верно, что империализм, как никогда ранее, представляет реальную угрозу, что за ним стоит финансовый капитал, реакционный во внутренней и агрессивный во внешней политике, однако есть определенные круги промышленного капитала, имеющие тенденции к мирной экономической экспансии, связанной со свободной торговлей. Империализм – это аспект, политика капитализма как системы а не его неотъемлемая сущность, не единственно возможная политика самого капитализма. Задача международной социал-демократии состоит в том, чтобы поддержать эти тенденции и бороться за разоружение. Нельзя отрицать тот факт, что на этой почве Каутский существенно приблизился к позиции ревизионистов. Теоретическая позиция Каутского получила официальное признание на съезде партии в Хемнице в 1912 году.
После августа 1914 года Каутский отказался пересмотреть свои новые тезисы, основанные на гипотезе, что у капитализма еще существует будущее и что рабочее движение должно вновь пойти по пути, прерванному войной. Так, в сентябре 1914 года он опубликовал исследование под названием “Империализм” (“Der Imperialismus”), в котором систематизировал взгляды, сложившиеся у него после 1911 года, утверждая, что капитализм придет к фазе “ультраимпериализма”, то есть к образованию международного альянса капитала. Это ясно свидетельствовало о том, что он уже не верил, что после империалистического взрыва за капитализмом обязательно должен следовать социализм. С точки зрения экономики было возможным, что международный капитализм придет к союзу для мирного урегулирования собственных отношений. Естественно, оставалась возможность того, что он увязнет в межимпериалистических конфликтах, но это могло произойти в результате политической неполноценности правящих кругов. “Таким образом, -  утверждал Каутский, - с точки зрения экономики не исключено, что капитализм познает новую фазу, то есть распространение политики картелей на сферу внешней политики, фазу ультраимпериализма” [72].
Каутский ожидал от войны следующих великих перемен: появления американского колосса в качестве основной силы капитализма в мировом масштабе, после того как закончится призрачная борьба между Германией и Великобританией за мировое господство; взрыва антиколониальной борьбы; краха царской России.
В этих условиях политические партии должны бороться за демократический мир, восстановить после войны основы своих политических действий, перестроить Интернационал.
Для Каутского это не означало, что социализм потерял актуальность, даже кратковременную. Однако он был убежден в том, что существует двоякая возможность, для встречи с которой социалистическое движение должно подготовиться: возможность того, что выживет капитализм, и возможность прихода социализма. Чтобы заставить уважать свою силу, социалистические партии, после того как они добьются полной политической демократии, располагают лишь одним средством - “завоевать доверие большинства пролетариата. СОЦИАЛИЗМ уже актуален. Для того чтобы он стал реальностью, нужны “субъективные данные” политической зрелости пролетариата. Таким образом, возвращение на путь, прерванный войной, в рамках политической демократии стало для Каутского conditio sine qua non (непременное условие –лат.) прихода социализма в Германию и Европу.


6. “Нет социализма без демократии”. Каутский после 1914 года


Известно, что после начала мировой войны Каутский потерял положение великого лидера, идеолога международного социализма. И вполне понятны причины этого падения его, так сказать, статуса. В период II Интернационала он представлял собой теоретика, почти “гаранта” неукротимого движения социализма к власти. Неистовство межимпериалистической войны разметало колоду карт, которую он сам составил. Для многих марксистов — социал-демократов он продолжал оставаться “высокочтимым учителем”, но в то же время был уже чем-то вроде пережитка, хотя еще не совсем отошел, особенно в какие-то определенные моменты, от своих острых позиций в политической борьбе и в особенности в крупных идеологических спорах. Причиной того, что Каутский лишился той роли, которую он в прошлом сам для себя создал, то есть роли теоретика и хранителя организационного и политического единства партий в рабочем движении, явилось прежде всего отсутствие единства в международном социализме.
В ходе войны он оказался под перекрестным огнем таких революционеров, как Роза Люксембург и Ленин, считавших Каутского (с его тезисами о прерванном пути, по которому следует идти дальше, с его защитой парламентской демократии, являющейся, по мнению Ленина и Люксембург, “буржуазной”, с его теорией “ультраимпериализма”, отрицавшей идентичность империализма и высшей стадии капитализма) теоретиком социалистического “болота”, и в то же время под огнем таких людей, как “немецкие социал-империалисты” и “социал-империалисты” других государств, которые видели в “демократическом пацифизме” Каутского позицию абстрактного идеолога, неспособного понять задачи национальной войны.
Когда в немецкой социал-демократии определился раскол, приведший к возникновению Независимой социал-демократической партии (НСДП) в апреле 1917 года, Каутский примкнул к этой новой организации, которая явилась сплавом самых несходных позиций на основе одного лишь отклонения “социал-имлериализма” социал-демократического большинства. В новой партии оказались Каутский и Бернштейн, Роза Люксембург, Меринг и Клара Цеткин, Ледебур и Гаазе. Примечательно, что Каутский поддержал раскол, считая, что после войны исчезнет взаимная желчность и появятся условия для восстановления единства партии.
После ноябрьской революции 1918 года в Германии Каутский выступал как против Носке и ему подобных, так и против спартаковцев, считая и тех и других виновными в том, что они препятствовали подъему в стране движения за демократический парламент и свели на нет условия упорядоченного сосуществования классов. Он надеялся на подъем промышленности, на мирное соревнование между классами в рамках демократической республики, на восстановление политического единства немецкого пролетариата в качестве условия для создания социалистического правительства и постепенной социализации экономики. Отсюда совершенно ясно, почему в послевоенный период Каутский все более приближался к социал-демократическому большинству (в его ряды он вернулся в 1922 году) и в итоге оказался в резком конфликте с немецкими и русскими коммунистами. Он с энтузиазмом приветствовал вторую русскую революцию в феврале 1917 года и, понимая стратегическое превосходство большевиков над меньшевиками и эсерами, не выказывал себя предвзятым противником захвата власти большевиками. Но после роспуска Учредительного собрания большевиками и явного провала в России какой бы то ни было возможности демократическо-парламентского пути, после установления политической диктатуры большевистской партии и после превращения большевизма в революционную международную альтернативу “капитулянтскому” социализму в качестве обобщенной перспективы диктатуры пролетариата, построенной по большевистской модели, Каутский стал выразителем идеологической оппозиции социал-демократии большевизму. И в этом качестве – как теоретик – он на какое-то время вновь обрел международный авторитет. Две самые крупные работы Каутского, направленные против большевизма, назывались “Диктатура пролетариата” и “Терроризм и коммунизм”. Оба эти труда получили широкий отклик со стороны коммунистов, и особенно со стороны Ленина и Троцкого, в чьих глазах Каутский окончательно скатился на позиции “ренегатства”. Многочисленные отклики свидетельствовали о большом значении этой полемики.
Тезис, который Каутский сделал центром работы о диктатуре пролетариата, гласил, что диктатура пролетариата не должна служить ширмой для подавления демократии, поскольку без демократии, понимаемой им как формы, присущие каждому современному демократическому государству (принцип представительности, всеобщее голосование, плюрализм), невозможно достичь целей социализма. “Для нас, — писал он, — социализм немыслим без демократии. Под современным социализмом мы понимаем не только общественную организацию производства, но и демократическую организацию общества; поэтому социализм для нас неразрывно связан с демократией. Нет социализма без демократии” [73]. Диктатура меньшинства, подобная большевистской, могла держаться, лишь опираясь на полицейский и бюрократический аппарат; неизбежным результатом этого является моральное и духовное подавление пролетариата, дискредитирующее саму идею социализма. Диктатура пролетариата, в марксистском понимании, действительно означает государство с “однопартийным” правительством, однако оно основывается на орудиях политической демократии, то есть является результатом мажоритарной воли всего общества; это не диктатура одной партии, которая держится на средствах деспотизма и, выражая волю рабочего класса, фактически представляет собой властелина всего общества.
В работе “Терроризм и коммунизм” Каутский теоретизировал о том, что диктатура большевистской партии, основанная на терроризме, кончается тем, что порождает режим политически и социально привилегированных слоев общества, режим самого настоящего “'нового класса функционеров” [74], чье политическое призвание – это новая форма бонапартизма, то есть деспотизма вооруженного меньшинства над беззащитным большинством.
Полемика против большевизма стала константой всей деятельности Каутского, вплоть до его смерти в 1938 году, и он вел эту полемику в своих многочисленных работах. В лице упрочившегося сталинизма он увидел новое доказательство той самой “судьбы”, которая толкала большевизм к тирании, еще более чудовищной, нежели “цезаризм”.
Свидетель поражения социализма, которым в глазах Каутского являлось укрепление большевистского режима, старый теоретик стал также и свидетелем поражения Веймарской республики и наступления национал-социализма. Выражая общее для социал-демократов и немецких коммунистов заблуждение, Каутский и сам обманулся, считая, что в Германии рабочее движение было слишком сильным и что здесь не могло произойти ничего подобного тому, что случилось в Италии. После прихода нацизма к власти, полемизируя не только с коммунистами, но также и с левыми течениями социал-демократии, Каутский неоднократно подчеркивал, что цель борьбы против фашизма могла и должна быть только одна: отвоевывание политической демократии как основы борьбы за социализм, и отвергал возможность какой бы то ни было перспективы “марксистской диктатуры” после фашизма. “Остается открытым вопрос, - писал он в 1933 году, — какую политическую цель мы намерены поставить и пропагандировать в борьбе против фашизма: завоевание демократии или же „марксистскую диктатуру"?” [75] И, возвращаясь к своей политической “методологии” периода мировой войны, отвечал: “Там, где мы теряем демократию, наш важнейший долг — отвоевать ее” [76].
Но есть и еще одна сторона послевоенной деятельности Каутского, о которой не следует забывать. Речь идет о самой настоящей ревизии основных положений теории Маркса, ревизии, которая в некоторых – но не во всех –отношениях была также пересмотром собственной концепции. В своей книге “Пролетарская революция и ее программа” (“Die pro-letarische Revolution und ihr Programm”), изданной в 1921 году, он выступил с открытой критикой (которая, впрочем, уже и раньше просматривалась в его работах 90-х годов о государстве) теории упразднения парламентского государства и отмены разделения властей, о чем Маркс писал, обсуждая действия Парижской коммуны. Каутский назвал нонсенсом и проект упразднения профессиональной бюрократии, согласно которому ее необходимо поставить под контроль парламента и общественного мнения, но которая тем не менее являлась обязательным средством рационального администрирования. Именно в вопросе о диктатуре пролетариата он подверг ревизии не только основные положения Маркса, но и свои собственные. Анализируя опыт немецкой социал-демократии и оправдывая его, он утверждал, что само время свидетельствует в пользу принятия в демократических государствах формы “коалиционного правительства” в качестве переходной фазы между правительством капитала и социалистическим правительством в чистом виде (что означало окончательное забвение диктатуры пролетариата, выражение, которое, по его мнению, лучше было бы заменить на “господство пролетариата”). “Это будет, - писал он, - иметь силу и вес повсюду, где завоевание политической власти происходит на демократической основе, и это – обычный путь, ведущий к цели после падения крупных военных монархий. Тот, кто сегодня все еще отрицает политику коалиций из принципа, показывает свою слепоту перед приметами времени и не способен подойти к разрешению его задач” [77].
Этот “ревизионизм” был органически воплощен в крупном труде, который Каутский написал уже в старости и который, согласно замыслу автора, должен был явиться настоящей энциклопедией марксизма, а на самом деле стал энциклопедией каутскианства. В труде “Материалистическое понимание истории” наряду с возвращением к темам, о которых мы говорили выше, ведется энергичная критика коммунистической “утопии” Маркса. Перспектива отказа от разделения труда и отмирания государства, если понимать ее буквально по Марксу, есть выражение влияния утопизма, от которого, чтобы придать марксизму вполне реалистический и научный вид, необходимо очиститься. Единственной целью остается, конечно, общество без классов, но не общество без государства. Государство должно сохраниться как технический аппарат в рамках общества, обязательно основанного на разделении труда и на профессионализме, но не в капиталистическом понимании. “Социальное” государство, основанное на “бесклассовой демократии”, но рационально организованное в плане труда и в административном отношении,— вот то, что можно и должно понимать под “государством будущего” [78].

 Литература
  
1 К. Kautsky. Das Werden ernes Marxisten. Leipzig, 1930, S. 150.

3 К. Kautsky. Erinnerungen und Erorterungen. 'sGravenhage, 1960, S. 437.

4 Ibid., S. 26.

5 К. Kautsky. Le dottrine economiche di Carlo Marx. Milano, 1945, p. 2.

6 Friedrich Engels' Briefwechsel mit Karl Kautsky. Wien, 1955, S. 64.

7 Г. Гаупт. От Маркса к марксизму. См. т. I настоящего издания на итальянском языке, с. 305.

8 См.: W. Blumenberg. Karl Kautskys Literarisches Werk. Eine biblio-grafische Obersicht, 'sGravenhage, 1960. В этой работе дана строго документированная хронология научной деятельности Каутского. Благодаря указателю переводов работ Каутского на другие языки можно судить об откликах на его деятельность в мире международного социализма.

9 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, с. 350.

10 К. Kautsky. Der Einfluss der Volksvermehrung auf den Fortschritt der Gesellschaft untersucht, 1880.

11 K. Kautsky. Socialismo e malthusianismo. L'influenza dell'aumento della popolazione sul progresso della societa. Milano 1884 n 89

12 Ibid., p. 371—378.

13 K. Kautsky. Erinnerungen und Erorterungen, S. 213.

14 ft. Kautsky. Die materialistische Geschichtsauffassung Bd I Berlin 1927, S. 130—136.

15 Работа К. КаутскогоОчерк истории развития человечества” ("Entwurf einer Entwicklungsgeschichte der Menscheit" (1876)) полностью включена в его же трудМатериалистическое понимание истории” ("Die materialistische Geschichtsauffassung"). Данную цитату смотри там же на с. 165.

16 К. Kautsky. Die sozialen Triebe in der Tierwelt. Эта работа полностью включена в: К. Kautsky. Die materialistische Geschichtsauffassung. Bd. I, S. 441. См.: "Die sozialen Triebe in der Menschenwelt", op. cit., S. 442—475.

17 K. Kautsky. Erinnerungen und Erorterungen, S. 216.

18 К. Kautsky. Etica e concezione materialistica delta storia. Milano, 1958. p. 102.

19 K. Kautsky. Das "Elend der Philosophic" und "Das Kapital" — In' "Neue Zeit", IV, 1886, S. 15, 165.

20 См. по этому вопросу: Е. Ragionierl. Alle origin! del marxismo della Seconda Internazionale. — In: E. Ragionieri. II marxismo e 1'Internazipnale. Roma, 1972, p. 85—86; M. L. Salvadori. Kautsky e la rivoluzione socialista 1880—1938. Milano, 1976, p. 20—21. О духовном и политическом формировании Каутского см.: "L'Introduzione di G. Procacci a K. Kautsky. La questione agraria". Milano, 1959; W. Holzheuer. Karl Kautskys Werk als Weltanschauung. Munchen, 1972; G. P. Steenson. K. Kautsky 1854—1938. Marxism in the classical years. Pittsburgh, 1978.

21 K. Kautsky. Die materialistische Geschichtsauffassung. Bd. I, S. 199.

22 К. Kautsky. Die sozialen Triebe in der Menschenwelt, S. 475.

23 К. Kautsky. Thomas More und seine Utopie. Stuttgart, 1913, S. VI.

24 K. Kautsky. Die Klassengegensatze im Zeitalter der franzosischen Revolution. Stuttgart, 1908, S. 4.

25 K. Kautsky. Der Ursprung des Christentums. Stuttgart, 1920, S. XI.

26 Ibid., S. XVI.

27 К. Kautsky. Thomas More und seine Utopie, S. 207.

28 К. Kautsky. Die Vorluufer des neueren Sozialismus. Erster Band, Erster Teil. — In: AA. VV., Die Geschichte des Sozialismus in Einzeldar-stellungen. Stuttgart, 1895, S. 1.

29 K. Kautsky. Die historische Leistung von Karl Marx. Berlin, 1908, S. 30—31.

30 К. Kautsky. Le dottrine economiche di Carlo Marx, p. 3—4.

31 K. Kautsky. Introduction a 1'ensemble du marxisme. — In: K- Marx. Le Capital. Paris, 1924, t. 1, p. VI, XIII.

32 К. Kautsky. Der Staatssozialismus und die Sozialdemokratie. — In: "Der Sozialdemokrat", 6 april 1881.

33 K. Kautsky. Klassenkampf und Sozialismus. -- In: "Der Sozialdemokrat", 29 September 1881.

34 K. Kautsky. Das Erfurter Programm. Berlin, 1965, S. 216.

35 Ibid., S. 230.

36 Ibid., S. 228.

37 К. Kautsky. Der Parlamentarismus, die Volksgesetzgebung und die Sozialdemokratie. Stuttgart, 1893, S. 118.

38 К. Kautsky. La questione agraria. Milano, 1959, p. 362—363.

39 Е. Bernstein. Die Voraussetzungen des Sozialismus und die Aufgaben der Sozialdemokratie. Stuttgart, 1899, S. 165.

40 К. Kautsky. Bernstein und das sozialdemokratische Programm Eine Antikritik. Stuttgart, 1899, S. 193.

41 Ibid., S. 181.

42 K. Kautsky. Die sozialistischen Kongresse und der sozialistische Minister. — In: "Neue Zeit", XIX, 1900—1901, vol. I, S. 44.

43 К. Kautsky. Die Neutralisierung der Gewerkschaften. — In- "Neue Zeit", XVIII, 1899—1900, vol. II, S. 389.

44 K. Kautsky. Akademiker und Proletarier. — In: "Neue Zeit", XIX, 1900—1901, Bd. II, S. 90. /

45 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 6, с. 39.

46 К- Kautsky. Der Riickzug der Zehntausend. — In: "Neue Zeit", XX, 1901—1902, Bd. I, S. 777.

47 K. Kautsky. Krisentheorien. — In: "Neue Zeit", XIX, 1900—1901.

48 К. Kautsky. Die Soziale Revolution, I: Sozialreform und soziale Revolution. Berlin, 1902, S. 46.

49 Ibid., S. 49.

50 ft. Kautsky. Allerhand Revolutionares. — In: "Neue Zeit", XXII, 1903—1904, vol. I, S. 625—627.

51 Об отношении Каутского к русской революции и ее влиянии на немецкую социал-демократию см. второй выпуск настоящего тома. Здесь мы ограничимся лишь кратким изложением^

52 К. Kautsky. Patriotismus, Krieg und Sozialdemokratie. -- In: "Neue Zeit", XXIII, 1904—1905, Bd. II, S. 370—371.

53 K. Kautsky. Patriotismus und Sozialdemokratie. Leipzig, 1907, S. 5,

54 К. Kautsky. Sozialismus und Kolonialpolitik. Berlin, 1907, S. 45.

55 Ibid., S. 58—59.

56 К. Kautsky. Oesterreich und Serbien. — In: "Neue Zeit", XVII, 1908—1909, Bd. I, S. 863.

57 K. Kautsky. Oesterreich und die Machte. Ivi, S. 942.

58 K. Kautsky. Der Weg zur Macht. Berlin, 1909, S. 97.

59 Ibid., S. 79.

60 Ibid., S. 90.

61 Ibid., S. 103.

62 Ibid., S. 55.

63 К. Kautsky. Was nun? — In: "Neue Zeit", XXVIII, 1909—1910, Bd. II, S. 36.

64 Ibid., S. 37—38.

65 Ibid., S. 72.

66 К. Kautsky. Eine neue Strategic. — In: "Neue Zeit", XXVIII, 1909—1910, Bd. II, S. 419.

67 R. Luxemburg. Die Theorie und die Praxis. — In: "Gesammelte Werke". Berlin, 1972, S. 395.

68 K. Kautsky. Die Aktion der Masse. — In: "Neue Zeit", XXX, 1911—1912, Bd. I, S. 116.

69 A. Pannekoek. Massenaktion und Revolution. Ivi, Bd. II, S. 541—543.

70 Ibid., S. 615.

71 К. Kautsky. Die Neue Taktik. Ivi., Bd. II, S. 147.

72 К. Kautsky. Der Imperialismus. — In: "Neue Zeit", XXXII 1913—1914, Bd. II, S. 921.

73 К. Kautsky. Die Diktatur des Proletariats. Wien, 1918, S. 45.

74 K. Kautsky. Terrorismus und Kommunismus. Berlin, 1919, S. 134—135.

75 К- Kautsky. Neue Programme. Wien — Leipzig, 1933, S. 31.

76 Ibid., S. 34.

77 K. Kautsky. Die proletarische Revolution und ihr Programm. Berlin, 1921, S. 105—106.

78 К. Kautsky. Die materialistische Geschichtsauffassung. Berlin, 1927, vol. II, S. 612.