А.В. Михайловский - Понятие политического в эпоху «пост-политики»

"РЕВОЛЮЦИЯ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ, БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!"


Понятие политического в эпоху «пост-политики»[1]

А.В. Михайловский (ГУ-ВШЭ)


Крах реального социализма, снижение накала в противостоянии правых и левых в силу снижения численности рабочего класса и расширения сферы услуг, процессы глобализации в 80–90-х годах ХХ века привели к торжеству концепций «конца истории», мультикультурализма, делиберативной демократии и рефлексивной модернизации, ставших путеводной звездой для либералов и левоцентристов по всему миру. В практической политике концепции «третьего пути», отраженные в деятельности «новых демократов» в США, «новых лейбористов» в Британии и «нового центра» в Германии, были направлены на поиск эффективного баланса между интересами общества, индивида и свободного рынка. Слово «консенсус» превратилось в заклинание, которое не уставали повторять все представители гуманитарного научного истеблишмента.

Левый центр
Примечательно, что идейную платформу консенсуса составляли не социал-демократические ценности, а установки либерализма и среди них – новый индивидуализм. Последний как раз и лежит в основе концепции «рефлексивной модернизации», созданной социологом Э. Гидденсом, директором Лондонской школы экономики, «гуру» Т. Блэра и одним из главных вдохновителей идеологии «третьего пути». Гидденс во многом исходил из разработок крупного немецкого социолога У. Бека, вместе с которым опубликовал книгу о «рефлексивной модернизации»[2].
В числе факторов этого процесса они называют трансформирование системы ценностей, переориентацию с материальных сущностей на нематериальные, формирование «общества знания», децентрализацию власти и т.д. Важнейшей чертой современности, согласно Гидденсу, является ее рефлексивный характер. Общество производится и воспроизводится активными участниками социального события, при том что индивиды выступают как своего рода социальные теоретики, т.е. постоянно обращаются к своим знаниям и подвергают оценке и переоценке правила социального поведения.
Из «простой» модернизация становится «рефлексивной» по мере того, как разрушаются базовые принципы модерна, происходят «структурные метаизменения», неподвластные контролю и прогнозу.
Современное общество характеризуется созданными в ходе деятельности самого человека рисками. Так, социальные отношения уже нельзя принимать как объективную данность – они не наследуются, а создаются человеком, что ведет к возрастанию неопределенности и риска, но в то же время открывает возможность для новых стилей жизни. Политика, по мнению Гидденса, должна быть ориентирована на «политику жизни» (life politics), т.е. обеспечение выбора стиля жизни вкупе с повышением жизненных шансов индивида. Индивиды и институты гражданского общества должны активно воздействовать на социальные процессы. Таким образом, политический процесс опирается на «демократию диалога» – децентрализованный механизм принятия решений с участием добровольных групп граждан, общественных движений, неправительственных организаций на основе «активного доверия», а не посредством устоявшихся институтов власти.
Если целью политической теории объявляется консенсус и компромисс, то речь уже не может идти ни о противостоянии правых и левых, ни о серьезном общественном антагонизме. Гидденс, конечно, не считает, что в условиях конфликта интересов и ценностей насилие как способ решения проблем легко устранимо, но он подчеркивает возможность «демократии диалога» как на местном, так и на глобальном уровнях. В любом случае, такая политика sub specie consensus[3] по сути означает деполитизацию и радикальное устранение политического.
Эта политика консенсуса (consensual politics) перекликается с тем, что либерально-демократическая политическая теория предлагает под именем «делиберативной демократии» (Дж. Ролз, Ю. Хабермас, С. Бенхабиб). Делиберативная демократия или «демократия обсуждения» (deliberation) означает, что обществу требуется моральный консенсус, основанный на беспристрастности и вытекающий из рационального подхода[4]. Иными словами, в политику вводится моральное измерение. Этот рациональный консенсус относительно базовых моральных ценностей и считается универсальным способом решения проблем глобального общества.

На Западе сложился common sense, будто достигнутый на данный момент уровень экономико-политического развития – большой прогресс в эволюции гуманизма. Освобожденные от коллективных уз индивиды теперь могут заняться культивированием разнообразных стилей жизни, не оглядываясь на устаревшие групповые образцы. «Свободный мир» восторжествовал над коммунизмом, и ослабление коллективных идентичностей делает возможным мир «без врагов». Партизанские конфликты ушли в прошлое, и теперь консенсус достижим посредством диалога. Благодаря глобализации и универсализации либеральной демократии уже не за горами космополитическое будущее, несущее мир, достаток и торжество прав человека во всем мире.
В такой «пост-политике» конфликт глобальных идеологических проектов, представленный борющимися за власть партиями, замещен сотрудничеством просвещенных технократов (экономистов, специалистов по связям с общественностью и т.д.) и либеральными мультикультуралистами, занятыми поиском более или менее универсального консенсуса. Понятия вроде «partisan-free democracy», «dialogic democracy», «cosmopolitan democracy», «good governance», «global civil society», «cosmopolitan sovereignity», «absolute democracy» отражают эту пост-политическую тенденцию, которая подразумевает мир «по ту сторону левого и правого», «по ту сторону суверенности», «по ту сторону антагонизма». Однако закрадывается сомнение: какова цена фраз о «диалоге» и «дискуссии», если нет реального выбора, если участники дискуссии неспособны выбрать одну из двух альтернатив?

Несостоятельность либерального диагноза
Тот диагноз общества, из которого исходила концепция «рефлексивной модернизации» вместе с либеральной политикой консенсуса и который казался несомненным большинству граждан демократических стран в 1990-е гг., обнаружил свою несостоятельность в начале XXI в. Особенно заметными изменения в политической мысли стали после терактов 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке, 11 марта 2004 г. в Мадриде и 7 июля 2005 г. в Лондоне; свою роль сыграло и политическое убийство нидерландского режиссера Тео ван Гога радикальным исламистом 2 ноября 2004 г. Они выявили глубинные противоречия в обществе, стали сигналом о возвращении противостояния, которое не может быть просто урегулировано посредством дискуссии и поиска компромисса: с террористами невозможно дискутировать, они враги.
Произошел постепенный сдвиг вправо как в США (hard power politics республиканцев), так и в большинстве европейских стран (правоцентристы А. Меркель и Н. Саркози, лейборист Г. Браун). Сдвиг в европейской политике стал свершившимся фактом после провала Евроконституции на референдумах во Франции и Нидерландах. Правые воспользовались благоприятной обстановкой, ибо на первый план в общественных дискуссиях вышли традиционные для них темы: приоритет безопасности, укрепление позиций Европы как единого целого на международной арене, контроль над миграционными потоками и т.д.    
Глобальная война с терроризмом, попытки установить мир посредством универсализма «глобальной демократической революции», провозглашенной Дж. В. Бушем 6 ноября 2003 г.[5], наконец, нередуцируемость социального антагонизма сделали очевидной и недостаточность либеральных теоретических схем.

Идеи Шмитта
Смещение политической теории в сторону критики либерализма привело к тому, что новым центром интеллектуального притяжения стало идейное наследие крупнейшего противника либерализма в XX в., немецкого юриста и политического философа Карла Шмитта (1888–1985), в то время как политике sub specie consensus все чаще стало противопоставляться политическое sensu schmittiano[6]. Шмитт открыл перед политическими теоретиками самых разных мастей возможность для осмысления окончательно оформившейся в начале XXI в. дилеммы консенсус vs чрезвычайное положение. Оказалось, что развернутая американскими властями «борьба с международным терроризмом» вписывается в децизионистскую модель политики (от лат. decisio, решение), связывающую правовую форму с конкретным решением, исходящим от суверена. Согласно известному определению Шмитта из трактата «Политическая теология» (1922), «суверен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении». Иначе говоря, суверен стоит вне закона, поскольку его действия в случае серьезной внутренней или внешней угрозы (Ernstfall) не могут быть ограничены законами, более того, делают впервые возможным нормальное функционирование правопорядка.
Актуальным мыслителем в глазах современных теоретиков Карл Шмитт является, прежде всего, как автор знаменитого трактата «Понятие политического» (во второй редакции 1932 г.)[7]. С самого начала Шмитт вводит «основное политическое различие между другом и врагом». Политическое не есть некая предметная область наряду с другими, но предельная интенсивность конфликта. Со способностью к различению друга и врага (Freund/Feind, friend/enemy, amicus/hostis) начинается политическое, а с ее утратой заканчивается. Враг – не частный противник, а публичный враг, борющаяся за свое существование совокупность людей, которой противостоит другая такая же совокупность. Основное политическое единство – это государство, и как таковое оно тотально и суверенно. Государство понимается как такое образование, куда входят различные группировки, обладающие волей к решению; любое решение вытекает из необходимости «бытийного утверждения особой формы существования». Война, предполагающая «внешнего врага», не есть цель или содержание политики, но всегда присутствует как «реальная возможность». Условием же  политического единства (гомогенности) в мирной ситуации является способность той или иной группы определить и исключить «внутреннего врага». Либерализм в лице британского политического теоретика Х. Ласки Шмитт атаковал за неспособность к принятию решений. Политика должна быть готова к чрезвычайному положению, когда дипломатические переговоры прекращаются, и две партии противостоят друг другу в бескомпромиссной и непримиримой борьбе. Политический враг не может быть союзником или другом в экономической, социальной, культурной или иных сферах; тем самым исключается само понятие нейтралитета. В либеральной же системе взглядов нейтралитет по отношению к существующему положению вещей предполагает молчаливое с ним согласие.
«Понятие политического», впервые опубликованное в 1927 г., было ответом на человеколюбивые лозунги Версальской системы и Лиги Наций. Шмитт понимал, что в эпоху «нейтрализаций и деполитизаций» понятия «гуманности», «права» или «мира» оказываются предлогом для политических действий, за которым кроется господство одних групп людей над другими. Переиздавая «Понятие политического» в 1963 г., Шмитт продолжал видеть главную опасность для послевоенного мирового устройства в том, что место политического занимает «моральная концепция врага», которая дискриминирует и демонизирует врага, выступая от имени «человечности». Отрицание настоящей вражды открывает путь для вражды абсолютной, ибо во имя человечества ведутся как раз самые бесчеловечные войны. В конце еще одной важной книги Шмитта «Теория партизана. Промежуточное замечание по поводу понятия политического» (1963)[8] содержится предостережение, ставшее особенно актуальным после 11 сентября 2001 г.: «В мире, где партнеры взаимно врываются в бездну тотального обесценения, перед тем как они физически уничтожат друг друга, должны возникнуть новые разновидности абсолютной вражды. Вражда станет настолько страшной, что, вероятно, нельзя будет больше говорить о враге или вражде, и обе эти вещи даже с соблюдением всех правил прежде будут запрещены и прокляты до того, как сможет начаться дело уничтожения. Уничтожение будет тогда совершенно абстрактным и абсолютным. Оно более вообще не направлено против врага, но служит только так называемому объективному осуществлению высших ценностей, для которых, как известно никакая цена не является слишком высокой. Лишь отрицание настоящей вражды открывает свободный путь для абсолютной вражды, которая займется делом уничтожения»[9]. Зафиксированный и описанный Шмиттом распад европоцентричного международного права (jus publicum Europaeum) влечет за собой феномен войны против войны, дискриминации противника, чреватой «всемирной гражданской войной». В этой перспективе можно иначе поставить вопрос о терроризме, отказавшись от принятой трактовки этого феномена как деятельности изолированных групп или фанатиков. Терроризм тогда оказывается результатом новой конфигурации политического, которая характеризует мировой порядок, основанный на гегемонии одной сверхдержавы[10]. Если нынешняя униморфизация и глобализация права вовлекает мир в тотальную гражданскую войну, то возникновение нового мирового единства неизбежно возвращает к дилемме Шмитта: «универсум» или «плюриверсум»[11].

Современных интерпретаторов Шмитта, как правило, не интересует вопрос об исторической реконструкции контекста его идей, их эволюции. Но они умело пользуются ими как острым теоретическим мечом, разрубающим гордиевы узлы «пост-политической эпохи».
Истоки столь причудливого ренессанса Шмитта в современной политической мысли восходят к 1980 гг. и связаны, прежде всего, с левыми кругами в США. В 1980-е гг. философский журнал «Телос»[12], основанный в 1968 г. с целью познакомить американских читателей с критической теорией из Европы, постепенно эволюционировал в сторону коммунитаризма и на этой волне начал кампанию по актуализации наследия К. Шмитта. Повышенное внимание к Шмитту и европейским «новым правым», органично сочетавшееся с интересом к идеям А. Грамши, отражало политические предпочтения журнала: федерация органических общностей vs либеральная технократия, администрируемая новым классом политиков, бюрократов и профессоров. Большое впечатление на американских читателей производили нападки на либерализм и презрительное отношение к идеализму в духе В. Вильсона. Журналу удалось навести мосты между интеллектуальными дебатами в Западной Европе и США. В 80–90-е гг. тексты Шмитта вошли в списки литературы по философии и political science многих американских колледжей и университетов, а центром академического шмиттианства стал Чикагский университет[13].   

Влияние на правых

«Желая понять нынешний образ мысли и действий республиканской партии, следует обратиться к консервативной политической философии из Германии. Это не Лео Штраус, которого сегодня повсеместно выдают за политического гуру правительства Буша, а фигура менее известная в США, но не менее значительная – Карл Шмитт», – утверждает профессор политических наук Алан Вольф (Boston College)[14]. Конечно, можно с уверенностью утверждать, что республиканская партия не проводит семинаров по Шмитту, но тем не менее, сам дух времени, благодаря которому стал возможен расцвет американского консерватизма, пронизан шмиттианскими мотивами[15].

Это обстоятельство немало беспокоит оппонентов неоконсерваторов, которые видят в Шмитте только апологета тоталитаризма. Так, либеральный американский юрист Скотт Хортон прямо говорит о том, что стратегия неоконов, стоящих за концепцией «war against terrorism» Дж. Буша, обнаруживает опасное влияние шмиттианских взглядов на политику[16].
Не вдаваясь в детали этой весьма показательной дискуссии, ведущейся, впрочем, на крайне низком интеллектуальном уровне, следует отметить ряд недоразумений. Во-первых, различение между другом и врагом – differentia specifica политического – должно, согласно Шмитту, осуществляться политически, а не в сфере экономики или этики; тогда как в power politics Буша для маркировки врага используется моральная категория «зла». Во-вторых, пришедший на смену киссинджеровскому реализму неоконсерватизм представляет собой крайне идеологизированную форму американской политики, движимой верой в собственную исключительность и несущей свободу всем народам мира. Перед лицом американского мессианства подлинный консерватор и приверженец jus publicum Europaeum всегда ощущал себя как Бенито Серено на корабле, захваченном мятежными рабами-неграми.

Как же используют современные правые и левые интеллектуалы теоретический потенциал богатейшего наследия Карла Шмитта? Сразу стоит сказать, что рецепция идей Шмитта в последние два десятилетия – это сложная история взаимопритяжений и взаимоотталкиваний между правыми и левыми, а потому важно понять социально-исторические причины и описать различные ответвления актуального шмиттианства[17].
В основу движений «новых правых» в Европе – от французской Nouvelle Droite до немецких Neue Rechte и итальянской Lega Nord, – легла комбинация идей целостности и порядка – одна из главных мыслей Шмитта. «Новые правые» прямо связывают Шмитта с «консервативной революцией», объявляя его своим духовным наставником: Джанфранко Мильо в Италии, Ален де Бенуа во Франции, Гюнтер Машке и авторы газеты «Юнге Фрайхайт» в Германии. В США правые шмиттианцы немногочисленны, среди них выделяются «палеоконсерваторы», которые атакуют неоконсервативные позиции справа. Например, Пол Эдвард Готфрид, профессор Elizabethtown College (Пенсильвания), часто публиковался в газете «Юнге Фрайхайт» и выступал с критикой холокоста. Основные точки соприкосновения между К. Шмиттом и «новыми правыми» таковы:
a) понимание политического как различия «друг–враг»;
b) однополярная модель мира vs плюриверсум национальных культур;
с) гомогенность и исключение гетерогенного;
d) антилиберализм и авторитарный этатизм .
Если фашистские движения первой половины XX в. стремились за счет сильного государства добиться национального возрождения, то новые правые выбирают «метаполитический путь» сохранения культурного своеобразия отдельных обществ и уникальной европейской идентичности. Отсюда – интернационализация и европеизация правой мысли. Ее идеологи проповедуют «целостную Европу» (элементы коммунитаризма, локализма, федерализма), исходят из веры в целостные этнические группы. Несмотря на свой отчасти языческий и транснационально-националистический характер, идеологи «новых правых» нередко апеллируют к Шмитту, разделяя с ним надежду на обновление европейских элит и вступление Европы в мировую политику[18].
С самого начала «новыми правыми» двигал страх перед исчезновением Европы в борьбе между сверхдержавами, опасение, что она потеряет способность различать между настоящими врагами и друзьями, утратит автономную политическую роль. Не изменилась ситуация и после крушения биполярной системы «блоков», в условиях кризиса международного права. Европейская культурная идентичность снова оказалась под угрозой, исходящей со стороны американской модели однополярного мира и режима Уолл-стрит.

Влияние на левых
Левые не только констатировали глубокий кризис либеральной демократии, но и нуждались в пересмотре (в данном случае постмарксистской) теории, что позволило бы включить шмиттианские элементы в постмарксистскую критику марксизма[19]. Вместе с тем, современные левые довольно далеки от революционного радикализма, поскольку не считают, что либерализм и демократия противоположны друг другу. Шмитт является для них чем-то вроде очистительного огня: либерализм должен пройти сквозь него, чтобы стать подлинным «политическим либерализмом», основанным на «агонистической модели демократии» и «конфликтном консенсусе»[20]. Для постмарксистской мысли вообще характерны оксюмороны, а потому не будет большим прегрешением против истины называть их левыми шмиттианцами.
 Предварительно выделим несколько основных тем левого шмиттианства, которые позволяют говорить о «глобализации Карла Шмитта»[21]:
a) Признание противоположности «друга-врага» как исходной точки политики;
b) критика «делиберативной демократии» и моральной модели политики. Признание невозможности рационального консенсуса без категории исключения;
c) Критика экономической модели политики как сохранения «нормального состояния» глобализации.
d) Проблема «асимметричных войн»; анализ войны с терроризмом как новым «врагом», не имеющим конкретного лица, т.е. не представленного государством-субъектом.
e) Ложно понятый «универсализм» (глобальный мультикультурализм) vs политический плюриверсум.

Среди наиболее ярких представителей современного левого шмиттианства следует назвать, прежде всего, политического философа Шанталь Муфф[22]. Ш. Муфф относится к движению «новейших левых», которое (как и движение «новых правых») формируется в конце 70-х гг. как реакция на неудачи «реального социализма», изменения в социальной структуре при переходе от индустриальному к постиндустриальному обществу, наконец, на сокращение пространства для выражения политической воли и превращение политики в администрирование (процесс «нейтрализаций и деполитизаций» в смысле Шмитта). «Новейшие левые» (или «постмарксисты») остро почувствовали и сумели отразить направление и характер перемен в политической и идеологической сферах. Их общественно-политическое влияние сейчас достаточно велико и распространяется не только на Европу (Англия и Франция), но и на США, и другие англоязычные страны. Отказывая рабочему классу в способности быть субъектом исторических изменений, они прощаются с классовым подходом и говорят о социальном антагонизме. Этот антагонизм связывается не с капиталистическими производственными отношениями, а с гетерогенностью общественных отношений и «конфликтным плюрализмом». В перевернутой модели «базис–надстройка» на первый план выходят не экономические, а политические вопросы: борьба за социализм должна быть борьбой не рабочего класса против буржуазии, а широкого демократического союза народа против государства, безотносительно к экономическим интересам входящих в него слоев.
В теоретическом плане «постмарксисты» изначально отталкивались, с одной стороны, от неомарксизма, а с другой – от постструктуралистской мысли, однако с начала 90-х гг. они все чаще обращаются к Карлу Шмитту. В этом движении «от Карла к Карлу» нет ничего удивительного. Как-то Шмитт сказал о себе, что является марксистом постольку, поскольку продумал марксистские понятия до их логического конца и не является марксистом постольку, поскольку считает экономический излишек чисто политическим излишком…
Последняя книга Ш. Муфф носит лаконичное название «О политическом»[23] – здесь не встречается имя Маркса, зато присутствие Шмитта ощущается на каждой странице. Ее перевод вышел в конце прошлого года во франкфуртском издательстве «Зуркамп», которое, в частности, публиковало У. Бека – факт тем более удивительный, что книга представляет собой памфлет против концепций «рефлексивной модернизации».
Последние Муфф вслед за Славоем Жижеком[24] называет «пост-политическим Zeitgeist’ом». Согласно Муфф, такая постмодернисткая пост-политика есть особо изощренная форма отрицания политического. Основной ее тезис в том, что никакого исчезновения политического вовсе не происходит. Наоборот, имеет место развертывание политического в моральном регистре. Иными словами, политическое по-прежнему определяется различением (discrimination) Мы–Они, но вместо того, чтобы быть выраженным в политических категориях, Мы–Они трактуется в терминах морали. Вместо борьбы между «правым и левым» мы получаем борьбу между «правым и неправым».
Если теоретики вроде Ю. Хабермаса и Дж. Ролза считают, что политическое – это пространство свободы и публичной дискуссии, то Муфф рассматривает его прежде всего как сферу власти, конфликта и антагонизма. «Политическое» предполагает конституирующее общество измерение антагонизма (dimension of antagonism). Установление рационального консенсуса невозможно без исключения, поскольку, как показывает Шмитт, отношения включения/исключения неизбежно вписаны в демократическую логику, конституируют любой народ[25].
Попытка сделать консенсус целью политической теории и практики является для нее роковой деполитизацией. Ш. Муфф оспаривает пацифицируемость мира, не веря в то, что фундаментальные противоположности можно устранить в ходе упорядоченной дискуссии, подключая внепарламентские элементы. Одним словом, «рефлексивная модернизация» – ложный диагноз общества[26].
В нем Муфф усматривает важную причину одной из опаснейших иллюзий, будто общество слагается из отдельных индивидов, с которыми необходимо иметь дело как с индивидами. Политика же заключается в том, чтобы объединять интересы одних против интересов других. В отличие от тех, кто считает, будто политику можно редуцировать к индивидуальным мотивациям, «новые популисты» очень хорошо знают, что политика – это создание коллективных идентичностей, создание «Нас», отличных от «Них». Отсюда – притягательная сила их рассуждений, предлагающих коллективные формы идентификации с «народом».
На деле «рефлексивная модернизация» способствует переходу все больших частей населения к правым радикалам. Политика, не показывающая людям противника, – это не политика, а администрирование. Теоретики же рефлексивной модернизации выступают у Муфф как представители интересов той самой бюрократии, против которой и нужно вести борьбу. Ведь пост-политическое подвешивание политического сводит государство к простому агенту полиции на службе у рынка и мультикультурно-толерантного гуманитаризма[27].

Ш. Муфф критикует и стратегию Буша, показывая, что идеи Шмитта вовсе не оправдывают ее, а напротив позволяют вскрыть ее базовые тенденции, напоминая о том, что нет включения без исключения. Претензия либерализма говорить от имени человечности была в глазах Шмитта центральным механизмом установления западной гегемонии после поражения Германии в Первой мировой войне. Однако проблема не исчезла и в начале XXI в., только теперь основным инструментом геополитики является идеология «универсальных прав человека». «Выступать против американской гегемонии значит выступать против универсального блага и общего интереса человечества»[28].

Муфф также интересует будущее Европы в свете интервенционистской политики США[29]. Одни силы утверждают, что Европа должна не следовать США, а стать их противником, положив конец однополярному миру. Тогда утверждение Европой собственной идентичности создаст базис для противостояния нео-либеральной гегемонии. Другие подозрительно относятся к европейской интеграции; видя в проектах Евроконституции троянского коня нео-либерализма, они полагают, что сопротивляться нео-либеральной глобализации лучше всего на уровне национальных государств (иная цивилизационная модель). С третьей стороны находятся интернационалисты, которые с недоверием относятся к идее политической Европы, приветствуют вызванную глобализацией «детерриториализацию» и проповедуют мультикультурализм и «номадическое множество» (nomadic multitude). Европейские либеральные демократы вроде Ю. Хабермаса в сущности защищают космополитический, универсалистский проект. Для них Европа идет в авангарде движения навстречу всемирному порядку, основанному на торжестве принципов закона и прав человека во всем мире.
Муфф не разделяет ни одну из этих позиций. «Истинно политическая Европа (political Europe) может существовать только в отношении с другими политическими единицами, т.е. как часть многополярного мира», где неолиберальная модель глобализации не будет единственно истинной. Позиция реалистическая: конфликтов в многополярном мире не избежать. Отказ некоторых обществ принять западную модель, не дает оснований клеймить их как «врагов» цивилизации. Наоборот, они впервые создают условия для антагонистической борьбы, настоящего агонизма.   
Здесь возникает закономерный вопрос: какое выражение должен находить этот агонизм, в каких формах и какими средствами будет идти политическая борьба? Если «новые правые» идеализируют существующие формы общностей и неспособны сформулировать концепции практического действия, то от левых в этом отношении хотелось бы ожидать большего. Однако Муфф нигде не касается того, как именно должна быть устроена антагонистическая политика. Ясно, что парламент не может быть основным местом борьбы – тогда борьба должна вылиться на улицы, принять форму стихийного протеста или ограничиться прославлением хаоса, как это продемонстрировал С. Жижек, выступая на семинаре в Москве в марте 2007[30]?
Конечно, левые отдают себе отчет в некоторой насильственности такого прочтения Шмитта, которого интересовало, прежде всего, политическое единство, а не демократическое участие. Кроме того, в отличие от Шмитта, они настаивают на безусловном примате внутреннего антагонизма как конституирующего элемента политического[31]. Но мысль К. Шмитта оказывается напоминанием об опасности, заключающейся в триумфе либерализма, в процессе «нейтрализаций и деполитизаций»[32]. Продуктивная отсылка к Шмитту в «левом дискурсе» является ключевым моментом в обнаружении тупиков, в которые заводят пост-политические тенденции. Если из пост-политического универсума плюралистического обсуждения и регулирования всего посредством консенсуса исключается политическое sensu schmittiano, это чревато радикализацией политики в открытой войне «Нас» против «Них», которая присутствует в различных видах фундаментализма. Вместе с Горацием можно сказать: «Naturam expelles furca, tamen usque recurret». Изгнанное в дверь политическое возвращается обратно через окно, но в более брутальных формах. Поэтому адекватным ответом на такую «ультра-политику» (С. Жижек) оказывается не пустая толерантность и мультикультурализм, а возвращение политического как такового, т.е. вскрытие и утверждение антагонизма, предполагающего плюриверсум со множеством равноправных политических единств. Таков левый ответ на «вызов Шмитта».

Заключение
Теоретическое наследие Шмитта обладает явным поляризующим эффектом. Различие «друг–враг» как нельзя лучше применимо к рецепции его собственного œuvre. В феврале 1920 г., за несколько недель до смерти, Макс Вебер после беседы с Освальдом Шпенглером сказал своим студентам, что «честность ученого измеряется тем, какого его отношение к Ницше и Марксу». Перефразируя эти слова, можно сказать, что честность современного политического мыслителя измеряется тем, каково его отношение к Шмитту.
«Понятие политического» выступает в качестве общей «идейной» платформы для самых разных теоретиков, относящихся как к левому, так и правому спектру политической философии. Разнообразные деривативы современного шмиттианства не только отражают сложный и противоречивый характер глобальной политической ситуации современности. Здесь отчетливо видно, как политическая мысль задумывается о способах преодоления кризиса и, естественно, о собственных основаниях. И правые, и левые используют арсенал политической теории К. Шмитта для нападок на либеральную демократию. Но дело заключается не только в том, что антилиберальные крайности сходятся. Правые и левые шмиттианцы преследуют разные цели. Если первых отличает яростный антиамериканизм и борьба за европейскую культурную идентичность, то левые нацелены на спасение демократического плюрализма и сохранение реального антагонистического соперничества в обществе. Однако всех шмиттианцев объединяет одно – отстаивание идеи плюриверсума и противостояние общему врагу, новому глобальному империализму.
Влияние Шмитта подчас вызывает у сторонних наблюдателей некий священный ужас перед немецким консервативным мыслителем, обладавшим столь прозорливым умом. С одной стороны, благодаря идейному наследию Шмитта оказывается возможным обнаружить слабые места либеральной мысли, а с другой, получить необходимый теоретический инструментарий для понимания современных политических процессов в США и во всем мире.




[1] Публикация подготовлена при поддержке ГУ-ВШЭ, индивидуальный исследовательский проект №07-01-133 «Наследие Карла Шмитта и его актуальность для современной политической мысли». Опубликовано в журнале: Международная жизнь, №7. 2008. С. 32–47. Под другим названием перепечатана на веб-сайте: http://www.zlev.ru/161/161_32.htm#_ftn1

[2] Beck U., Giddens A., Lash S. Reflexive Modernisation: Politics, Tradition and Aesthetics in the Modern Social Order. Cambridge: Polity Press, 1994. См. также: Beck U., Bonβ W., Lau Ch. Theorie reflexiver Modernisierung – Fragestellungen, Hypothesen, Forschungsprogramme // Die Modernisierung der Moderne / Hrsg. U. Beck, W. Bonβ. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 2001.
[3] С точки зрения консенсуса (лат.)
[4] См., напр.: Ю. Хабермас. Вовлечение другого. Очерки политической теории. СПб., 2001.
[6] В духе Шмитта (лат.)
[7] Рус. пер.: Карл Шмитт. Понятие политического // Вопросы социологии. Т.1. №1, 1992.
[8] В 2007 г. издательство «Telos Press» опубликовало английский перевод книги.
[9] К. Шмитт. Теория партизана. М., 2007. С. 143.
[10] Jean-François Kervégan. Ami ou ennemi? // La Gerre de dieux, специальный выпуск Le Nouvel Observateur. Janvier 2002.
[11] Теория плюриверсума больших пространств (Grossraum, great space) развивается Шмиттом в его последней большой книге «Номос Земли» (1950).
[13] Это косвенно связано с тем, что в Чикаго долгое время преподавал «философский наставник неоконов» Л. Штраус. Как известно, в 1932 г. Шмитт подписал Штраусу рекомендацию на грант Фонда Рокфеллера в Париже; в том же году Штраус опубликовал рецензию на важнейшую книгу Шмитта «Понятие политического». Примерно в 80-е гг. американские штраусианцы начали проявлять серьезный интерес к наследию К. Шмитта. В 90-е гг. вышел английский перевод книги председателя Фонда Сименса Х. Майера, посвященной этим двум столпам политической мысли XX в. (Heinrich Meier. Carl Schmitt and Leo Strauss. The Hidden Dialogue. University of Chicago Press, 1995.)  
[14] Alan Wolfe. A Fascist Philosopher Helps Us Understand Contemporary Politics (www.chronicle.com)
[15] См. об этом: Б. Межуев. Мировая империя, ее «друзья» и «враги» // Политический журнал № 22 (25). 28.06. 2004.
[16] Scott Horton. The Return of Carl Schmitt. // Balkinization Nov. 7, 2005. (http://balkin.blogspot.com/2005/11/return-of-carl-schmitt.html). Ср. также: Barbara Boyd. Dick Cheney’s Éminence Grise // Executive Intelligence
 Review, Jan. 6, 2006 (http://larouchepub.com/other/2006/3301c_schmitt_profile.html)
[17] Назовем две, на наш взгляд, лучшие историко-критические работы, где анализируется актуальность Шмитта и история рецепции его мысли после Второй мировой войны: Jan-Werner Müller. Carl Schmitt in Post-War European Thought. Yale University Press, 2003; Jean-Claude Monod. Penser l’ennemi, affronter l’exception, réflexions critiques sur l’actualité de Carl Schmitt, Paris, éd. La Découverte, coll. armillaire, 2007. Первая написана молодым немецким политологом, сотрудником All Souls College, Оксфорд, ныне работающим в Принстоне. Вторая принадлежит перу парижского философа, сотрудника Ecole normale supérieure. Примечательно, что оба автора занимают либеральные позиции.
[18] См., напр.: Alain de Benoist. Carl Schmitt actuel. Paris: Éditions Krisis, 2007.
[19] В 1999 г. в левом издательстве «Verso» (Лондон–Нью-Йорк) под редакцией британского политического философа Шанталь Муфф вышел сборник «Вызов Карла Шмитта» со статьями П. Херста, С. Жижека, Ж.-Ф. Кервежана, а в 2000 г. – исследование Г. Балакришнана «The Enemy» с подробным анализом ранних сочинений Шмитта.
[20] Ch. Mouffe. Introduction // The Challenge of Carl Schmitt, ed. by Chantal Mouffe. Verso, 1999. P. 5.
[21] Jan-Werner Müller. Carl Schmitt in Post-War European Thought. P. 219.
[22] Муфф Шанталь (р. 1943, Шарлеруа, Бельгия) — профессор политической теории факультета политических наук Университета Вестминстера (Великобритания). В своих работах, заложивших основы постмарксизма, рассматривает широкий спектр проблем, связанных с новыми социальными движениями, теорией плюрализма, социального антагонизма и радикальной демократии. Автор книг: Hegemony and Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics (1985; в соавторстве с Эрнесто Лакло); The Return of the Political (1993); The Democratic Paradox (2000).
[23] Ch. Mouffe. On the Political. Routledge, 2005.
[24] S. Žižek. Carl Schmitt in the Age of Post-Politics // The Challenge of Carl Schmitt. P. 18–37.
[25] См. также: Ch. Mouffe. Carl Schmitt and the Paradox of Liberal Democracy // The Challenge of Carl Schmitt. P. 38–53. Рус. пер.: Ш. Муфф. Карл Шмитт и парадокс либеральной демократии // Логос 6 (45) 2004. С. 140-153.
[26] Ch. Mouffe. On the Political. Routledge, 2005. P. 5.
[27] S. Žižek. Carl Schmitt in the Age of Post-Politics. P. 30
[28] William Rasch. Human Rights as Geopolitics: Carl Schmitt and the Legal Form of American Supremacy // Cultural Critique, 54, Spring 2003, p. 123.
[29] Ch. Mouffe. On the Political. P. 126–130
[30]См. репортаж о семинаре А. Гостевой «Обожаю хаос» (http://www.gazeta.ru/culture/2007/03/06/a_1444943.shtml)
[31] См.: Ш. Муфф. Карл Шмитт и парадокс либеральной демократии. С. 144.
[32] Основные черты этого процесса были очерчены Карлом Шмиттом в докладе 1929 г. «Эпоха деполитизаций и нейтрализаций». См.: К. Шмитт. Эпоха деполитизаций и нейтрализаций // Социологическое обозрение. Том 1. № 2. 2001. (http://www.sociologica.net/Transl.html#a1)