ЛЕВЫЕ КОММУНИСТЫ В РОССИИ 1918-1930 гг. ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЛЕВЫЕ КОММУНИСТЫ И КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ (1921-1930 гг.)

"РЕВОЛЮЦИЯ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ, БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!"




ЛЕВЫЕ КОММУНИСТЫ В РОССИИ 1918-1930 гг.


REVUE INTERNATIONALE», № 8-9, 1977 г.)


ЧАСТЬ ВТОРАЯ:

ЛЕВЫЕ КОММУНИСТЫ И КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ (1921-1930 гг.)

После 1921 года большевистская партия оказалась в крайне тяжелом положении. Поражения рабочих восстаний в Венгрии, Италии, Германии и других странах в 1918-1921 гг. обозначили вступление мировой революции в фазу глубокого спада, из которой она так и не вышла, несмотря на кратковременные подъемы борьбы, например, в Германии и Болгарии в 1923 г., в Китае в 1927-м. В России как экономика, так и сам пролетариат находились почти на грани дезинтеграции; активность трудящихся масс упала, и они оказались вытеснены из политической жизни. Перестав быть орудием в руках. рабочего класса, советское государство переродилось по сути в механизм защиты капиталистического «порядка». Находясь в плену своих субституционистских концепций, предполагавших фактическое замещение пролетариата авангардной партией, большевики продолжали верить, что смогут управлять этой государственной машиной и капиталистической экономикой, одновременно ожидая нового наступления мировой революции и способствуя развитию революционного процесса. Наделе же потребности государственной власти превращали большевиков в явных агентов контрреволюции как внутри страны, так и за рубежом. В России они стали надсмотрщиками над все более ужесточавшейся эксплуатацией рабочего класса. Хотя нэп несколько смягчил государственный диктат в экономике, диктатура партии над пролетариатом не ослабла. Напротив, из-за того, что большевики всегда считали крестьянство основной угрозой революции в России, они пришли к выводу, что предоставление крестьянам экономических уступок следует уравновесить упрочением политического господства большевистской партии над российским обществом; внутри РКП(б) отражением этого стало усиленное насаждение принципов монолитности. Единственный способ построить пролетарский оплот, способный выдержать натиск стихии крестьянского капитализма, виделся в усилении контроля со стороны партии и в самой партии.

В международном плане, поскольку императивы российского государства, выразителем которых стала РКП(б), оказывали все более губительное воздействие на политику Коминтерна, господствующее положение в котором занимала российская секция. «Единый фронт», «рабочее правительство» – подобная реакционная «тактика» в значительной степени отражала потребность российского государства найти себе буржуазных союзников в капиталистическом мире.

Хотя большевистская партия еще не отказалась окончательно от пролетарской революции, вся логика ситуации, в которой она находилась, постепенно подталкивала ее к самоотождествлению с потребностями российского национального капитала. Последние работы Ленина свидетельствуют о его доходящей до одержимости озабоченности проблемами «социалистического строительства» в отсталой России. Победа сталинизма лишь окончательно выявила эту логику; она сняла дилемму между интернационализмом и интересами российского государства–отказом от первого в пользу последних.

События пятидесяти последних лет показали, что пролетарская партия не может выжить в период спада или поражения классовой борьбы. Так что единственным способом для коммунистических партий продолжить физическое существование после спада революционной волны был переход со своим оружием и багажом в лагерь буржуазии. В России перерождению компартии способствовало также ее сращивание с государством, ускорявшее адаптацию РКП(б) к потребностям национального капитала. В период поражения защиту революционных позиций могут осуществлять лишь небольшие коммунистические фракции, выделившиеся из перерождающейся партии или обретшие организационную самостоятельность в результате ее распада. Это явление имело место и в России, особенно в период 1921 -1924 гг., когда образовался ряд маленьких групп, решительно отстаивавших коммунистические позиции, преданные правящей партией. Как мы видели, оппозиционные течения в большевистской партии возникали и ранее, однако с 1921 года условия, в которых приходилось действовать коммунистическим оппозициям, кардинальным образом изменились.

Предпосылкой защиты коммунистических принципов перед лицом наступления контрреволюции являлась, особенно в России, способность ставить верность этим принципам выше всякой личной, эмоциональной и политической привязанности к организации, какое бы славное прошлое она ни имела, если организация эта ступает на путь предательства интересов рабочего класса. Сила российских левых заключалась как раз в том, что при невозможности работать надело коммунизма в рамках Коммунистической партии и советского государства они готовы были вести борьбу за коммунистические принципы вопреки этим институтам. Коммунистические убеждения стояли для этих людей на первом месте. Они считали, что если прежние «герои» революции больше не отстаивают коммунистическую программу, следует их осудить и двигаться вперед без них. Не удивительно, что группы российских левых коммунистов состояли в основном из людей не слишком известных, преимущественно, рабочих, не входивших в большевистское руководство героических лет.

Иначе обстояло дело с троцкистско-зиновьевской оппозицией: Мясников даже насмехался над ней, называя «оппозицией знаменитостей», выступающих против сталинской фракции лишь по собственным бюрократическим соображениям (L’Ouvrier Communiste, № 6, janvier 1930).

Простым рабочим-революционерам, становившимся на левокоммунистические позиции, было гораздо легче понять положение российского пролетариата, чем высокопоставленным большевистским деятелям, утратившим реальный контакте классом и способным рассматривать проблемы революции исключительно с точки зрения задач государственного управления. Однако малая известность членов левых фракций зачастую составляла их слабость. Их анализ происходящего основывался в большей мере на классовом инстинкте, нежели на глубоком знании теории. В совокупности с историческими слабостями российского рабочего движения, о которых мы говорили выше, и изоляцией российских левых от коммунистических фракций за рубежом эти факторы серьезно ограничивали возможность развития идей левого коммунизма в России.

Хотя левые оказались способны порвать с «официальными» институтами и поддержать классовую борьбу рабочих против них, колоссальный спад классовой активности в России ставил перед этими фракциями ряд трудных и противоречивых проблем. Поскольку советы, фабзавкомы и другие массовые органы пролетарской самоорганизации умерли, а само государство стало инструментом капитала, большевистская партия, несмотря на ее быстрое перерождение в период после 1921 года оставалась все же центром политической жизни российского пролетариата. По причине апатии и безразличия рабочих политические дискуссии и конфликты происходили почти исключительно в партии или вокруг нее. Правда, равнодушие и пассивность самого класса делали большую часть партийных идеологических дебатов в 20-е гг. изначально бесплодными, но тот факт, что ВКП являлась своего рода оазисом политической мысли в пустыне рабочей аполитичности, не мог игнорироваться революционерами.

Эта ситуация поставила перед левыми фракциями тяжелую дилемму. С одной стороны, апатия масс и репрессии со стороны государства крайне затрудняли им деятельность в среде пролетариата «вообще». С другой стороны, всякая работа внутри партии была крайне затруднена вследствие запрета фракций в 1921 году и становящегося все более удушающим партийного режима. Для любой реально оппозиционной группы стало почти невозможно открыто пропагандировать в партии свои взгляды. Даже в довольно умеренной критике, которая содержалась в «Платформе 46-ти» 1923 года (с этого документа началась история «Левой оппозиции»), осуждается то, что «свободная дискуссия внутри партии фактически исчезла, партийное общественное мнение заглохло». Более левые течения находились в еще худшем положении, однако все они продолжали совмещать пропагандистскую деятельность среди «широких масс» на промышленных предприятиях с тайной работой в партийных организациях. В манифесте «Рабочей группы» 1923 года говорилось о том, что «становится неизбежным образование Рабочей группы РКП на основе программы и устава РКП(б) для решительного давления на господствующую группу в РКП». В «Обращении» группы «Рабочая Правда» в 1922 году ставилась задача: «Всюду, на заводах, фабриках, в профорганизациях, рабфаках, совпартшколах, Коммунистическом союзе молодежи и партийных организациях должны быть созданы пропагандистские кружки, солидарные с «Рабочей Правдой»».[7] Подобные декларации о намерениях показывают, с какими громадными сложностями сталкивались попытки этих групп найти отклик в российском пролетариате, и как трудно – даже невозможно – было отыскать эффективные формы организации в период разброда и шатаний.

Необходимо, наконец, иметь в виду, что левокоммунистические группировки подвергались самым суровым гонениям и репрессиям со стороны партии-государства. Именно потому, что Россия являлась «страной Советов», где произошла пролетарская революция, контрреволюция в ней должна была стать тотальной и беспощадной, искореняющей последние остатки всего революционного. Даже до победы сталинской фракции левые группы подвергались преследованиям со стороны ГПУ, их членов арестовывали, отправляли в тюрьмы и ссылку. Лишенным средств, вынужденным постоянно скрываться от госбезопасности, им было трудно вести хотя бы минимальную пропагандистскую работу. Упрочение контрреволюции после 1924 года еще более усложнило их положение. И тем не менее, в мрачные годы реакции левые коммунисты продолжали бороться за революцию. Даже в 1929 году «Рабочая группа» издавала в Москве нелегальную газету «Рабочий путь к власти». Даже в сталинских лагерях оппозиционеров не удавалось принудить к молчанию. Пролетарскую революцию погубить нелегко. Революционеры, продолжавшие борьбу в столь неблагоприятных обстоятельствах, черпали мужество уже в том, что продолжали и защищали дело рабочей революции. Рассмотрим же подробнее основные группы, которые, невзирая на все трудности, продолжали нести революционное коммунистическое знамя.
 

1. «РАБОЧАЯ ПРАВДА»

Группа «Рабочая Правда» образовалась осенью 1921 года. По-видимому, она состояла из представителей интеллигенции и зародилась в среде вокруг «Пролеткульта», идейным вдохновителем которого являлся А. Богданов, партийный теоретик, споривший с Лениным по вопросам философии в первые годы XX века и игравший видную роль в «левых» течениях большевизма того времени. В своем обращении 1922 года «Рабочая правда» характеризовала нэп как «восстановление нормальных капиталистических отношений», свидетельство тяжелого поражения российского пролетариата:

«Рабочий класс России дезорганизован, в умах рабочих царит путаница: в стране ли они «диктатуры пролетариата», как неустанно повторяет устно и печатно Коммунистическая партия, или в стране произвола и эксплуатации, в чем убеждает их на каждом шагу жизнь? Рабочий класс влачит жалкое существование, в то время как новая буржуазия (т. е. ответственные работники, директора заводов, руководители трестов, председатели исполкомов и т.д.) и нэпманы роскошествуют и восстановляют в нашей памяти картину жизни буржуазии всех времен».

По мнению «Рабочей Правды», советское государство стало представителем «общенациональных интересов капитала и лишь руководящей аппаратом государственного управления и регулирования хозяйства организаторской интеллигенции». Одновременно рабочий класс лишился своих органов защиты, профсоюзов, и своей классовой партии. В обращении «Рабочей Правды» XII съезду партии в 1923 году, говорилось, что «современные российские профсоюзы влачат жалкое существование, превратившись из организаций защиты экономических интересов рабочих в организации защиты интересов производства, т.е. госкапитала в первую очередь» (Социалистический вестник. 1923, № 19, с. 13).

Относительно партии в «Обращении» 1922 года говорилось: «РКП стала партией организаторской интеллигенции. Пропасть между РКП и рабочим классом все больше углубляется».

Поэтому члены группы заявляли о своем намерении работать над созданием подлинной «партии российского пролетариата», хотя признавали, что «работа предстоит долгая и упорная, и, в первую очередь, идеологическая».

Хотя относительно скромные цели «Рабочей Правды» как будто отражали понимание поражения, которое потерпел класс, и, следовательно, объективных пределов революционной деятельности в подобный период, видение ею ситуации было крайне искажено противоречивыми представлениями о характере переживаемой исторической эпохи и стратегических задачах пролетариата в целом. Основываясь, возможно, на идее Богданова о том, что пока пролетариат не созрел как организаторский класс, социалистическая революция является преждевременной, группа полагала, что перед революцией в России стояла задача положить начало стадии капиталистического развития:

«После успешной революции и гражданской войны перед Россией открылись широкие перспективы быстрого превращения в страну передового капитализма. В этом несомненное и огромное достижение революции в октябре» («Обращение» 1922 г.).

Такое видение перспектив привело «Рабочую Правду» и к отстаиванию странных идей в области международной политики: призыву к сближению России с «прогрессивными» капиталистическими режимами Америки и Германии против «реакционной» Франции. Одновременно группа, кажется, почти или вовсе не имела контактов с левокоммунистическими фракциями за пределами России.

Несомненно, именно подобные воззрения дали основание «Рабочей группе» Мясникова заявить о том, что она «не имеет ничего общего с так называемой «Рабочей Правдой», которая пытается выбросить все, что было коммунистического в революции 1917 года, и, следовательно, является совершенно меньшевистской» (Workers’ Dreadnought, 31 May 1924.). Хотя в своем Манифесте 1923 года «Рабочая группа» признавала, что такие объединения, как «Рабочая правда», группа «Демократического централизма» и «Рабочая оппозиция», включали в себя немало искренних пролетарских элементов, которых мясниковцы призывали объединиться на основе собственных программных документов.

Во времена русской революции тех, кто говорил о неизбежности движения России по буржуазному пути, отождествляли, как правило, с меньшевиками. Но в свете последующего опыта мы предпочли бы сравнить позиции «Рабочей Правды» с выводами, к которыми пришли немецкие и голландские левые в 30-е гг. Как и российская группа, последние удачно проанализировали некоторые аспекты государственного капитализма, но совершили ошибку, заключив, что русская революция изначально была делом интеллигенции, создававшей государственный капитализм в стране, которая не созрела для коммунистических преобразований. Иными словами, позиции «Рабочей Правды» могут быть охарактеризованы как воззрения революционного течения, деморализованного и дезориентированного поражением революции и в силу этого пришедшего к сомнению в том, что революция эта изначально носила пролетарский характер. В отсутствие четких и последовательных критериев анализа перерождения подобный уклон был неизбежен, особенно в таких тяжелых условиях, с которыми приходилось иметь дело российским революционерам после 1921 года.

Но, несмотря на некоторый пессимизм и склонность к абстрактному теоретизированию, «Рабочая Правда» без колебаний приняла участие в стихийных забастовках, которые охватили Россию летом 1923 года, пытаясь внести в общеклассовое движение политические лозунги. В результате на группу обрушились репрессии, и уже вскоре она была разгромлена органами ГПУ.



2.«РАБОЧАЯ ГРУППА» и КОММУНИСТИЧЕСКАЯ РАБОЧАЯ ПАРТИЯ

Мы видели, что слабость таких групп, как«Рабочая оппозиция» и «Рабочая Правда», была связана с недооценкой ими международных аспектов рабочего и коммунистического движения. Наиболее же интересными и значимыми представляются те течения в российском левом коммунизме, которые подчеркивали интернациональный характер революции и необходимость объединения революционеров всего мира.

По своим воззрениям представители этих течений были очень близки немецкой КРПГ и родственным ей организациям.

3 и 17 июня 1923 года газета «Уоркерс’ Дредноут» опубликовал заявление организации, которая образовалась незадолго до этого и приняла название «Группа революционно-левых коммунистов (Коммунистическая рабочая партия) России». В заявлении говорилось, что она вышла из «социал-демократической Российской коммунистической партии, погрузившейся в делячество» (WD, 3 June); и хотя члены группы выражали готовность «поддержать все, что еще остается революционного в РКП», а также солидаризировались со «всеми требованиями и предложениями «Рабочей оппозиции», которые имеют подлинно революционную направленность», они настаивали на том, что «реформировать РКП изнутри невозможно, во всяком случае, «Рабочая оппозиция» на это не способна» (Ibid., 17 June). Группа осуждала попытки большевиков и Коминтерна заключить компромисс с капиталом как в России, так и за рубежом. и. в частности, критиковала коминтерновскую политику «единого фронта», заявляя, что последняя служит орудием «восстановления мировой капиталистической экономики» (там же). Оценивая действия большевиков и Коминтерна как переход на оппортунистический путь, способный лишь привести их к интеграции в капитализм, группа полагала, что настало время создавать коммунистическую рабочую партию в России, связанную с КРП Г в Германии, КРП в Голландии и другими секциями Коммунистического Рабочего Интернационала.[8]

Последующая эволюция этой группы в точности не известна, но, по всей видимости, она была тесно связана с «Рабочей группой» Мясникова – можно даже предположить, что «КРП» 1922 года являлась прямой предшественницей РГ. 1 декабря 1923 года «Уоркерс’ Дредноут» сообщил, что его редакция получила манифест «Рабочей группы», посланный российской КРП одновременно с протестом против ареста в России Мясникова, Кузнецова и других активистов. В 1924 году КРП Г опубликовала на немецком языке Манифест и характеризовала «Рабочую группу» как «российскую секцию IV Интернационала». Как бы то ни было, с этого времени выразителем принципов левого коммунизма, аналогичных идеям КРПГ, стала в России группа Г. И. Мясникова.

Гавриил Мясников, рабочий с Урала, получил известность в большевистской партии в 1921 году, когда, сразу же после решающего X съезда, потребовал «свободы печати для всех, от монархистов до анархистов». Несмотря на все усилия Ленина, направленные на то, чтобы отговорить его от агитации по этому вопросу, Мясников не отступил и в начале 1922 года был исключен из партии. В феврале-марте 1923 года он вместе с другими активистами создал «Рабочую группу Российской Коммунистической партии (большевиков)», которая накануне XII съезда РКП издала свой Манифест. Группа начала подпольную работу среди партийных и беспартийных рабочих и, по некоторым данным, активно участвовала в забастовках лета 1923 года, призывая к массовым манифестациям и пытаясь политизировать по существу оборонительное классовое движение. Участие мясниковцев в забастовках внушило ГПУ уверенность, что они представляют собой реальную угрозу; аресты ряда ведущих активистов группы нанесли ей серьезный удар. Но, как мы видели, она продолжала свою подпольную работу, хотя и в ограниченных масштабах, вплоть до начала 1930-х гг.[9]

Манифест «Рабочей группы» являлся значительным шагом вперед по сравнению с «Обращением» «Рабочей правды», но и в нем нашли все же отражение колебания и неоформленность идей левых коммунистов того времени, особенно проявившиеся в России.

Манифест, как и другие подобные документы, содержит обличение ужасных материальных условий, в которых жили российские рабочие, и неравенства, сопровождавшего нэп, а также высказывает предостережение, как бы «нэп (новая экономическая политика) не превратилась в «нэп» (новую эксплуатацию пролетариата).» Затем осуждается подавление инакомыслия внутри и вне партии и констатируется опасность перерождения партии в «группу господствующих лиц, держащую в своих руках и экономические ресурсы страны, и власть, [которая] грозит превратиться в олигархическую касту». Говорится, что профсоюзы, Советы и заводские комитеты перестали действовать как пролетарские органы, поэтому рабочий класс более не контролирует ни производство, ни политический аппарат режима. Возрождение всех органов классовой самоорганизации, радикальная реформа советской системы с тем, чтобы вернуть пролетариату господство в экономической и политической сферах — таковы задачи, выдвигаемые в Манифесте «Рабочей группы».

Это подводит нас к важнейшей проблеме, с которой сталкивались российские левые в начале 20-х гг. Как следовало им вести себя по отношению к советскому режиму? Сохранял ли этот режим в той или иной степени пролетарский характер, или же революционерам следовало стремиться к его полному разрушению? Трудность состояла в том, что тогда не существовало ни опыта, ни проверенных критериев для того, чтобы определить, стал ли режим однозначно контрреволюционным. Эта неопределенность нашла отражение в двойственном отношении к нему со стороны «Рабочей группы». Осуждая неравенство, вызванное нэпом, и опасность его «бюрократического перерождения», она одновременно заявляла: «Нэп – есть прямое следствие состояния производительных сил нашей страны. Она должна быть использована для закрепления позиций пролетариата, занятых в октябре».[10]

В Манифесте перечисляется ряд предложений, призванных «улучшить» нэп — рабочий контроль, независимость от иностранного капитала и пр. Точно также, критикуя перерождение партии, «Рабочая группа», как мы видели, предпочла работать среди партийцев и оказывать давление на партийное руководство. Хотя группа задавалась вопросом, не окажется ли российский пролетариат в будущем вынужден «вновь и вновь начинать борьбу, да, может быть, и кровавую, за свержение олигархии», Манифест в целом ориентировал на возрождение советского государства и его институтов, а не на их насильственное ниспровержение.

Такая позиция «критической поддержки» нашла выражение и в том, что перед лицом военной угрозы, возникшей в связи с ультиматумом Керзона в 1923 году, члены «Рабочей группы» заявили о намерении сопротивляться «всем попыткам свергнуть советскую власть».

Вопрос о том, «правильной» ли была защита российского режима в 1923 году, на самом деле не столь важен. Позиции, занятые в то время

«Рабочей группой», определенно не являлись контрреволюционными, поскольку классовый опыт тогда еще не разрешил окончательно русский вопрос. Нечеткость представлений мясниковцев о характере российского режима свидетельствовала прежде всего о том, какую громадную сложность представлял этот вопрос для революционеров в те годы замешательства и разброда.

Но важнейшей отличительной чертой «Рабочей группы» был не ее анализ российского режима, а четкая интернациональная ориентация. Показательно, что Манифест 1923 года начинается с впечатляющего описания мирового кризиса капитализма и альтернативы, перед которой стоит все человечество: социализм или варварство. Пытаясь объяснить запоздание рабочего класса с выработкой революционного осознания этого кризиса, Манифест ярко разоблачает повсеместную контрреволюционную роль социал-демократии:

«Социалисты всех стран в данный момент — единственные спасители буржуазии от пролетарской революции, потому что многочисленные массы рабочего класса привыкли с недоверием относиться к тому, что исходит непосредственно от их угнетателей, а если то же самое преподносится рабочему классу как защита его интересов, да еще с набором социалистических фраз, то рабочий, отуманенный этими фразами, верит и растрачивает свои силы на бесполезную борьбу. Лучших адвокатов буржуазия не имела и не будет иметь».

Понимание этого позволило «Рабочей группе» подвергнуть резкой критике коминтерновскую тактику «единого фронта» и «рабочего правительства» как способы привязать пролетариат к его классовому врагу. Хотя и не вполне осознавая контрреволюционную роль профсоюзов, группа разделяла точку зрения КРПГ о том, что в новый период упадка капитализма от всей прежней реформистской тактики необходимо отказаться:

«Время, когда рабочий класс мог улучшать свое материальное и правовое положение путем забастовок и парламентских выступлений, безвозвратно миновало. Надо открыто об этом сказать. Борьба за ближайшие цели -есть борьба за власть. В своей пропаганде надо выявить, что, хотя мы и призывали в различных случаях к забастовкам, но они реально улучшить положение ваше (рабочих) не могут, но вы, рабочие, еще не преодолели старые реформистские иллюзии и ведете борьбу, которая истощит только и главным образом вас. [...] Мы пойдем за вами и в забастовке, [...] но знайте, что это не избавит вас от гнета, рабства и нужды беспросветной, а путь к этому миру счастья — это завоевание власти вами, мозолистые руки».

Таким образом, роль партии, по мнению мясниковцев, состояла в том, чтобы повсюду готовить массы к гражданской войне с буржуазией.

Видение «Рабочей группой» новой исторической эпохи обнаруживает значительное сходство с представлением КРПГ о «смертельном кризисе капитализма», разделяя все сильные и слабые стороны данной концепции. Обе организации полагали, что, поскольку капитализм вступил в стадию своего финального кризиса, условия для пролетарской революции налицо в любой момент. Задача партии – послужить детонатором классового революционного взрыва. В Манифесте ни словом не упоминается спад мировой революции, который имел место в то время и требовал тщательного анализа новых перспектив революционного движения. Для «Рабочей группы» в 1923 году мировая революция стояла на повестке дня точно так же, как в 1917-м.

Вот почему группа разделяла иллюзии КРПГ о возможности построения IV Интернационала в 1922 году, и даже позднее, в 1928-1931 гг., Мясников все еще пытался создавать Коммунистическую рабочую партию в России.[11] Очевидно, лишь итальянские левые оказались способны по-настоящему понять роль коммунистических фракций в период спада, когда деятельность партии уже невозможна. По мнению же КРПГ, группы «Уоркерс’ Дредноут», Мясникова и других, партии могли создаваться и существовать когда угодно. Неизбежным следствием подобного близорукого видения являлась непреодолимая тенденция к политической дезинтеграции: немецкие левые коммунисты, как и близкие к ним русские и английские, оказались практически не способны обеспечить свое политическое существование в период контрреволюции, и причиной тому были не только репрессии.

Конкретные предложения «Рабочей группы» относительно объединения революционеров в международном масштабе свидетельствовали о здравой озабоченности достижением максимального единства революционных сил, но в них нашла отражение уже отмеченная нами неопределенность отношения левых коммунистов в перерождавшимся «официальным» структурам коммунистического движения. Так, категорически отвергая единый фронт с социал-демократами, Манифест «Рабочей группы» призывает к образованию своеобразного единого фронта всех подлинно революционных сил, в число которых он включает, наряду с рабочими коммунистическими партиями, партии III Интернационала. Есть сведения, что «Рабочая группа» вела также переговоры с представителями левого крыла Коммунистической партии Германии (группой Маслова) с целью привлечь их в свое «зарубежное бюро», попытки создания которого так и не увенчались успехом. В комментариях к Манифесту КРПГ решительно критиковала то, что называла «иллюзиями » Рабочей группы»» относительно возможности «революционизировать III Интернационал…, который больше не является орудием борьбы рабочего класса. Вот почему коммунистические рабочие партии образовали Коммунистический Рабочий Интернационал». Однако вопросу о природе советского режима и Коминтерна, стоявшему перед «Рабочей группой», предстояло разрешиться в свете конкретного опыта; победа сталинизма в России побудила ее выбрать более непримиримую линию поведения в отношении бюрократии и ее государства, в то время как быстрый распад Коминтерна после 1923 года с неизбежностью привел к тому, что международными «партнерами» «Рабочей группы» стали впоследствии подлинные левые коммунисты разных стран.

Именно эти «международные связи» с оставшимися активистами периода революционного подъема позволили таким революционерам, как Мясников, достичь относительно высокого уровня ясности в понимании ключевых проблем в то время, как рабочее движение погрузилось в пучину разложения и лжи.


3. НЕПРИМИРИМЫЕ ЛЕВЫЕ ОППОЗИЦИОНЕРЫ

Мы не можем подробно рассмотреть здесь всю историю «левой» («троцкисткой») оппозиции в Коммунистической партии. Хотя путаная защита ею внутрипартийной демократии, китайской революции и интернационализма, а также неприятие сталинской теории «социализма в одной стране» свидетельствуют о том, что она была пролетарским течением, последней реальной искрой сопротивления в большевистской партии и Коминтерне, недостаточность критики ею наступавшей контрреволюции не позволяет считать данную оппозицию в целом составной частью революционной традиции левого коммунизма.

В международном плане ее отказ поставить под сомнение решения первых четырех конгрессов Коминтерна обрек ее на жалкое воспроизведение всех коминтерновских ошибок. В самой России оппозиция не смогла окончательно порвать с партийно-государственным аппаратом и тем самым решительно стать на путь пролетарской борьбы с режимом, которую вели подлинные левокоммунистические фракции. Хотя враги пытались обвинить Троцкого в связи с такими нелегальными группами, как«Рабочая правда», он однозначно отмежевался от них. «Рабочую Правду» он именовал «Рабочей неправдой» и принял личное участие в подавлении «ультралевых», войдя, например, в комиссию, которая расследовала деятельность «Рабочей оппозиции» в 1922 году. Единственное, что Троцкий признавал, – это то, что появление подобных групп являлось симптомом подлинного перерождения советского режима.

Однако «левую оппозицию» в первые годы ее существования нельзя отождествлять исключительно с Троцким. Многие, подписавшие «Платформу 46», были в прошлом «левыми коммунистами» и «демократическими централистами» – например, Осинский, Смирнов, Пятаков и другие. Мясников писал:

«В троцкистской оппозиции состоят не только великие люди, в ней также много рабочих. И последние не захотят следовать за вождями; после некоторых колебаний они вольются в ряды «Рабочей группы»» (L’Ouvrier Communiste, № 6, Janvier 1930).

Именно потому, что «левая оппозиция» являлась пролетарским течением, в ней естественным образом возникло левое крыло, которое пошло гораздо дальше робкой критики сталинского режима Троцким и его «ортодоксальными» последователями. К концу 20-х гг. в оппозиции возникло течение «непримиримых», в основном состоявшее из молодых рабочих, которое отвергало стремление «умеренных» троцкистов к достижению соглашения со сталинской фракцией – тенденцию, усилившуюся после 1928 года, когда Сталин, казалось, начал быстро осуществлять троцкистскую программу индустриализации. Исаак Дойчер писал о «непримиримых»:

«В этих кругах уже стало аксиомой, что Советский Союз – больше не рабочее государство, что партия предала революцию, и надежда на реформу напрасна. Оппозиции нужно создать новую партию, проповедовать и готовить новую революцию. Некоторые пока рассматривали Сталина как сторонника аграрного капитализма и даже как руководителя «кулацкой демократии», в то время как для других его правление символизировало возвышение государственного капитализма, непримиримо враждебного социализму» (Дойчер И. Троцкий в изгнании. М., 1991, с. 137).

В своей книге «В стране великой лжи» Анте Цилига рассказал о происходивших на его глазах дискуссиях среди левых оппозиционеров в политизоляторах. По его свидетельству, что одни участники этих дискуссий склонялись к капитуляции перед сталинской системой, другие полагали, что ее еще можно реформировать, третьи выступали за «политическую революцию» и свержение бюрократии (к этой позиции впоследствии присоединился Троцкий). Но непримиримые или «отрицатели», как называет их Цилига, который сам к ним принадлежал, «считали, что не только политический, но также экономический и социальный строй в СССР чужды и враждебны пролетариату. Поэтому мы предвидели не только политическую, но и социальную революцию, которая должна открыть путь к развитию социализма. По нашему мнению, бюрократия являлась самым настоящим классом – классом, враждебным пролетариату».

В январе 1930 года Мясников писал в «Уврие коммюнист» о «левой оппозиции»:

«Есть лишь две возможности: либо троцкисты объединятся под лозунгом «мир хижинам, война дворцам» и под стягом рабочей революции (первый шаг, который пролетариат должен сделать, чтобы стать господствующим классом), либо они медленно угаснут и индивидуально и коллективно перейдут в лагерь буржуазии. Такова альтернатива, и третьего пути нет».

События 1930-х гг., когда троцкисты окончательно перешли в лагерь капитала, подтвердили пророчество Мясникова. Однако лучшие представители «левой оппозиции» оказались способны пойти по другому пути, пути революции. Разочарованные отказом Троцкого признать их правоту, они в 1930-1932 гг. порвали с троцкистским течением и начали сотрудничать в тюрьмах с представителями «Рабочей группы» и «децистами», разрабатывая свое понимание краха мировой революции и анализ государственного капитализма. Как подчеркивает Цилига в своей книге, они больше не боялись подойти к самой сути вопроса и признать тот факт, что перерождение революции началось не со Сталина, а получило импульс еще при Ленине и Троцком. Как говорил Маркс, быть радикалом – значит понять вещь в ее корне. Что большего могли сделать левые коммунисты в черные годы реакции, как не добраться бесстрашно до истоков поражения пролетариата?

Некоторые могут увидеть в тюремных дискуссиях левых коммунистов лишь символ бессилия революционных идей перед капиталистическим левиафаном. Но хотя их судьба отразила тяжелейшее поражение пролетариата, один тот факт, что они продолжали осмысливать уроки революции в столь неблагоприятных обстоятельствах, свидетельствует о том, что временная победа контрреволюции никогда не в состоянии положить конец выполнению исторической миссии пролетариата – даже если торжество реакции затягивается на десятилетия. Когда был арестован Сапронов, Мясников так откликнулся на это событие:

«Теперь Сапронов арестован. Даже ссылка и невозможность быть услышанным не лишили его энергии, и бюрократия не могла себя чувствовать в безопасности, пока он не оказался за прочными тюремными стенами. Но могучий дух Октябрьской революции не заточить в тюрьмы; даже могила над ним не властна. Принципы революции живы в рабочем классе России, и пока будет жить рабочий класс, идея этане сможет умереть. Вы можете арестовать Сапронова, но не идею революции» (L’Ouvrier Communiste, 1929).

Действительно, сталинская бюрократия давно уничтожила последние остатки коммунистических меньшинств в России. Но сегодня, когда новый подъем пролетарской борьбы находит глухой отзвук даже в российском пролетариате, «могучий дух» второго Октября все больше тревожит сталинистских жандармов в Москве и их последышей в Варшаве, Праге и Пекине. Когда рабочие «родины социализма» восстанут, чтобы раз и навсегда разрушить колоссальную темницу сталинистского государства, они, вместе со своими братьями по классу во всем мире, окажутся наконец способны разрешить проблемы, поставленные революцией 1917 года и ее самыми преданными защитниками–российскими левокоммунистическими революционерами.

«Дело заключается в том, что надо отличать в политике большевиков существенное от несущественного, коренное от случайного. В этот последний период, когда мы находимся накануне решающих последних боев во всем мире, важнейшая проблема социализма, самый жгучий вопрос времени – не та или иная деталь тактики, а способность пролетариата к действию, революционная активность масс, вообще воля к установлению власти социализма. В этом отношении Ленин и Троцкий со своими друзьями были первыми, кто пошел впереди мирового пролетариата, показав ему пример; они до сих пор все еще единственные, кто мог бы воскликнуть вместе с Гуттеном: «Я отважился!»

Вот что самое существенное и непреходящее в политике большевиков. В этом смысле им принадлежит бессмертная историческая заслуга: завоеванием политической власти и практической постановкой проблемы осуществления социализма они пошли впереди мирового пролетариата и мощно продвинули вперед борьбу между капиталом и трудом во всем мире. В России проблема могла быть только поставлена. Она не могла быть решена в России, она может быть решена только интернационально. И в этом смысле будущее повсюду принадлежит «большевизму»» {Люксембург Р. Рукопись о русской революции//О социализме и русской революции. М., 1991. С. 332-333.).

К. Д. Уорд

Footnotes

1.                  Рукопись о русской революции//Люксембург Р. О социализме и русской революции. М., 1991, с. 333. []
2.                  В период перед первой мировой войной в рядах самих большевиков появились крайне левые течения, в частности, «ультиматисты» и «отзовисты», которые критиковали парламентскую тактику большевистской организации после революции 1905 года. Но поскольку они возникли в конце восходящей фазы капитализма, мы не будем подробно рассматривать их в этом исследовании. Напротив, левые коммунисты явились специфическим продуктом рабочего движения периода капиталистического упадка: их течение выросло из критики «официальной» линии Коминтерна относительно задач революционного пролетарского движения на новом историческом этапе. []
3.                  См.: Lessons of the German Revolution// International Review, № 2. []
4.                  Cf.: «The Degeneration of the Russian revolution»; «The Lessons of Kronstadt»// International Review, № 3. []
5.                  «L’Ouvrier Communiste» – издание французской группы, близкой по взглядам к Коммунистической рабочей партии Германии. []
6.                  Хотя «Рабочая оппозиция» прекратила существование после 1922 года, ее название неизменно возникает в связи с подпольной деятельностью вплоть до начала 30-х гг., свидетельствуя о том, что осколки этой группы продолжали борьбу до самого конца. []
7.                  Выпущенное «Рабочей Правдой» «Обращение к революционному пролетариату и всем революционным элементам, оставшимся верными борющемуся рабочему классу», было опубликовано в меньшевистском журнале «Социалистический вестник» (Берлин, 1923, № 3, с. 12-14). []
8.                  ??Заявление «Коммунистической рабочей партии» вместе с еще одним текстом данной группы, посвященным проблеме «единого фронта», было впоследствии перепечатано в газете «Workers’ Voice* (№ 19). []
9.                  Дальнейшая судьба Мясникова сложилась следующим образом: в 1923-1927 гг. он в основном находился в тюрьме или в ссылке из-за своей подпольной работы; в 1927 году бежал из СССР в Персию, затем в Турцию и в 1930 году окончательно обосновался во Франции. Все это время он не оставлял попыток наладить деятельность своей группы в России. В 1946 году по ему лишь ведомым причинам (быть может, он ожидал после войны новую революцию?) Мясников возвратился в Россию, и больше о нем не слышали. []
10.              КРПГ опубликовала манифест Рабочей группы, сопроводив его критическими замечаниями. В частности, немецкие левые не соглашались с данным в нем анализом нэпа. По их мнению, в 1923 году Россия представляла собой страну преимущественно крестьянского капитализма страной, отражением чего и являлся нэп. Соответственно, КРПГ выступала «не за постепенное преодоление нэпа, а за его насильственное уничтожение». []
11.              В 1929 году в «Уврие коммюнист» был помещен отчет Мясникова о состоявшемся в августе 1928 года собрании, в котором приняли участие представители «Рабочей группы», «Группы 15-ти» Сапронова и остатков «Рабочей оппозиции». Достигнув согласия по ряду программных моментов, участники собрания решили создать Центральное бюро Коммунистических рабочих партий СССР». Решение создать Коммунистические рабочие партии в СССР могло служить проявлением заботы об обеспечении автономии каждой советской республики и коммунистических партий в них. Эта идея, выраженная уже в Манифесте 1923 года, свидетельствовала о присущих воззрениям «Рабочей группы» «децентрализаторских» тенденциях, которые КРПГ критиковала в своих замечаниях к Манифесту. О бывшем децисте Сапронове и его группе, Мясников писал следующее: «Товарищ Сапронов создан не из того материала, что вожди оппозиции знаменитостей. Объятия и похвалы Ленина не задушили его и не лишили пролетарского критического ума. В 1926-1927 гг. он вновь выступил как лидер «группы 15-ти». Платформа «группы 15-ти» не имела никакой связи, ни идейной, ни теоретической, с платформой демократического централизма. Это была новая платформа, новая группа, и единственное, что ее связывало с группой демократического централизма, это тот факт, что ее главным представителем являлся Сапронов. «Группа 15-ти» обязана своим названием тому, что ее платформу подписали 15 товарищей. В своих основных положениях, оценке характера государства в СССР, идеях о рабочем государстве программа 15-ти очень близка идеологии «Рабочей группы». []