О.В.Будницкий Россия П.А.КРОПОТКИН И ПРОБЛЕМА РЕВОЛЮЦИОННОГО ТЕРРОРИЗМА

"РЕВОЛЮЦИЯ НЕ ЗАКОНЧИЛАСЬ, БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ!"

О.В.Будницкий
Россия



П.А.КРОПОТКИН
И ПРОБЛЕМА РЕВОЛЮЦИОННОГО ТЕРРОРИЗМА
Определить отношение П.А.Кропоткина к терроризму непросто. С одной стороны, М.И.Гольдсмит справедливо писала, что Кропоткин "был всегда крайне чувствителен ко всему, что походило на безответственный призыв к опасному делу: право призывать к революционным актам он признавал только за тем, кто сам совершает их; поэтому в революционной литературе нет ни одной его статьи о терроре" [1]. С другой — известный исследователь терроризма У.Лакер столь же справедливо зачислил Кропоткина в основатели одного из течений современного терроризма. "Другим главным центром террористической мысли, — пишет Лакер, — был ранний анархизм. Роль, которую могут сыграть несколько отчаянных людей, не удовлетворяющихся словами, убедительно показана в "Бунтовском духе" князя П.Кропоткина, впервые опубликованном в "Le Révolté" (Женева, 1880)" [2].
У Кропоткина, действительно, нет работ, специально посвященных проблеме терроризма. Однако отдельные высказывания в статьях, письмах, подготовленных им резолюциях позволяют составить достаточно полную, хотя и весьма противоречивую картину.
Кропоткин никогда в принципе не отрицал террор. Однако его отношение к целесообразности этой тактики и ее эффективности было довольно осторожным. "Покуда революционная партия говорит: долой самодержавие и объявляет войну одному самодержавию, она хотя и расшатывает самодержавие, но не расшатывает ни одну из тех основ, на которых зиждется правление привилегированных классов. Борьба должна быть направлена главным образом на экономические, а не на политические формы", писал Кропоткин "Молодой партии" "Народной воли" [3].
Таким образом, по существу, Кропоткин считал борьбу народовольцев обреченной на неудачу. Ведь даже в случае их успеха в борьбе за изменение политического устройства общества он был бы сведен на нет тем, что при сохранении экономических основ существующего строя положение народных масс осталось бы прежним. Однако Кропоткин "не становился против этого движения, а, наоборот, поддерживал его, стараясь дополнить такою же агитацией в народе" [4].
В своей газете "Le Révolté" Кропоткин приветствовал первые террористические акты (принявшие вскоре у народовольцев характер систематической борьбы), но в то же время он разъяснял недостаточность только политической борьбы. "Мы вполне разделяем идеи наших друзей из партии "Народной воли" о необходимости смести русское тираническое правительство, - писал он по поводу выхода первого номера "Народной воли". - Но мы не согласны только с тем, что ниспровергнуть самодержавие можно без народных масс. Если народные массы в России остаются спокойными, если крестьяне не восстают против помещиков, то что может сделать горсть революционеров? Никакая серьезная политическая революция невозможна, если она в то же время не имеет характера социально-экономической революции" [5].
Поэтому Кропоткина интересует не столько непосредственное влияние террористических актов на политику правительства, сколько их воздействие на народные массы. Он подчеркивает, что террор расшатывает в народе веру в неприкосновенность царей как "помазанников божьих". После выстрела А.К. Соловьева Кропоткин писал, что он, "несомненно, отзовется сильным эхом в миллионах крестьянских изб, где нужда и нищета убили всякую надежду на лучшее. Этот выстрел разбудит спящих и заставит лишний раз подумать о том, за что борются революционеры". Не проходят даром и "бесчеловечные преследования революционеров правительством - они возбуждают внимание и интерес к революции широких масс" [6].
Аналогичные мысли высказывал Кропоткин в статье по поводу цареубийства 1 марта 1881 года: "Конечно, нечего надеяться, что Александр III изменит политику своего отца [...] Значение события 1 марта важно нес этой точки зрения. Событие на Екатерининском канале имеет для нас большее значение прежде всего потому, что это событие нанесло смертельный удар самодержавию. Престиж "помазанника Божия" потускнел перед простой жестянкой с нитроглицерином. Теперь цари будут знать, что нельзя безнаказанно попирать народные права. С другой стороны, сами угнетаемые научатся теперь защищаться [...] Как бы то ни было, первый удар, и удар сокрушительный, нанесен русскому самодержавию. Разрушение царизма началось, и никто не сможет сказать, когда и где это разрушение остановится" [7].
Двадцать лет спустя Кропоткин оставался на тех же позициях. Вспоминая о положении дел в России в конце 1870-х годов, он писал, что "когда под влиянием выстрела Засулич, вооруженного сопротивления якобинцев в Одессе и виселиц небольшая кучка молодежи решила пойти на террор, теоретически отдавая должное внимание деревенским восстаниям, на деле они думали только об одном - терроре политическом для устранения царя. Я же считал, что революционная агитация должна вестись главным образом среди крестьян для подготовления крестьянского восстания. Не то чтобы я не понимал, что борьба с царем необходима, что она вырабатывает революционный дух. Но, по-моему, она должна была быть частью агитации, ведущейся в стране, и отнюдь не всеми, и еще менее того - исключительным делом революционной партии.
Лично я не мог себя убедить, чтобы даже удачное убийство царя могло дать серьезные прямые результаты, хотя бы только в смысле политической свободы. Косвенные результаты - подрыв идеи самодержавия, развитие боевого духа, - я знал, будут несомненно. Но для того, чтобы всей душой отдаться террористической борьбе против царя, нужно верить в величие прямых результатов, которые можно добыть этим путем. Этому-то я и не мог верить до тех пор, пока террористическая борьба против самодержавия и его сатрапов не шла бы рука об руку с вооруженною борьбою против ближайших врагов крестьянина и рабочего и не велась бы с целью взбунтовать народ. Но хотя бы о такого рода агитации и говорилось в программах, особенно "Земли и воли", но на деле никто [...] не хотел заниматься ею, а Исполнительный комитет и его сторонники прямо-таки считали такую агитацию вредной. Они мечтали двинуть либералов на смелые поступки, которые вырвали бы у царя конституцию, а всякое народное движение, сопровождающееся неизбежно актами захвата земли, убийствами, поджогами и т.п., по их мнению, только напугало бы либералов и оттолкнуло бы их от революционной партии.
...Я глубоко убежден, - заключал Кропоткин, что в настоящую минуту (лето 1899) для России необходимо крестьянское восстание как единственный исход для теперешнего положения" [8].
Однако впоследствии, - возможно, под влиянием успехов эсеровского террора, Кропоткин несколько изменил свои взгляды относительно прямых последствий удачных террористических актов. Говоря об убийстве С.М.Кравчинским начальника Третьего отделения Н.В.Мезенцева, Кропоткин подчеркивал, что нападение на шефа жандармов не было "простою товарищескою местью", подобно выстрелу Веры Засулич. Покушением Кравчинского "объявлялась война одной из главных опор государственной власти в России, - тайной государственной полиции, стоявшей выше всех законных властей и бесконтрольно державшей в своих руках судьбы интеллигентной России... удавшееся покушение на шефа жандармов имело, в свое время, такое же решительное влияние на ход событий в России - в революционном направлении, - какое имело недавно нападение на министра внутренних дел фон Плеве. Оно подрезало на несколько лет силу государственной полиции и подсекло, на время, опиравшийся на него государственный строй" [9].
Роль революционного меньшинства Кропоткин видел прежде всего в возбуждении революционной активности масс, подталкивании народа к восстанию. Об этом - зажигательные строки "Бунтовского духа": "Когда в какой-нибудь стране общее положение становится революционным, но дух протеста еще недостаточно развит в массах, чтобы проявиться в шумных уличных демонстрациях, бунтах или восстаниях - тогда именно делом удается меньшинству пробудить чувство личного почина и смелость, без которых невозможна никакая революция.
Люди чувствующие, люди, которые не удовлетворяются словами, а стремятся осуществить свои мысли в жизни, неподкупные характеры, для которых дело нераздельно связано с мыслью, для которых тюрьма, изгнание, смерть - лучше, чем жизнь, несогласная с убеждениями, люди отважные, которые знают, что для успеха необходимо умение решиться - являются застрельщиками. Они начинают сражение задолго до того времени, когда возбуждение в массах станет настолько сильным, чтобы они открыто подняли знамя восстания и пошли с оружием в руках на завоевание своих прав.
...Выступления, привлекающие всеобщее внимание, открывают идее доступ в умы и вербуют ей новых приверженцев. Один такой акт делает иногда в один день больше пропаганды, чем тысячи брошюр.
Важнее всего то, что он будит бунтовской дух, пробуждает в людях смелость... Скоро начинает обнаруживаться, что существующий государственный "порядок" не так уж силен, как думали раньше. Какого-нибудь смелого акта оказывается достаточно, чтобы весь правительственный механизм расстроился: чтобы великан пошатнулся..." [10].
Несомненно, что в число таких "актов" Кропоткин включал и акты террористические. Оперируя примерами из истории Великой Французской революции, он указывал, что "крестьянское восстание было подготовлено, с одной стороны, [...] общим угнетением и обеднением крестьян, а с другой стороны - агитациею, которую вели среди народа люди, вышедшие из самого народа и нападавшие на его непосредственных врагов: на помещика, на богатого попа, на хлеботорговца, скупавшего хлеб по деревням у голодных мужиков, на сытого купца, хуторянина... И не раз и не два случалось, что около помещичьего замка находили чей-нибудь труп, пронзенный кинжалом, у которого к рукоятке была привязана надпись: "От Жаков!"". В другом месте Кропоткин отмечает в качестве фактов, отражающих недовольство масс и оказавших в то же время агитационное воздействие на парижан, убийства Фулона и Бертье ("скупщики хлеба и грабители" [11]).
По сути, Кропоткин призывал к аграрному и фабричному террору, отвергнутому народовольцами, и рассматривал террор как пропаганду действием, которая должна быть понятна массам.
В начале 1890-х годов, после ряда кровавых и нередко немотивированных террористических актов (Беркман, Лисео, Равашоль и др.), проведенных анархистами в США, Франции, Испании и вызвавших возмущение в обществе, Кропоткин выступил в защиту террористов. С.Яновский вспоминал, что когда он после актов Лисео и Равашоля выступил публично с осуждением этой "плохой и опасной" тактики, Кропоткин с жаром сказал: те, кто чувствуют себя старыми и трусливыми, сделают лучше, если отойдут совсем и предоставят борящейся и идущей вперед молодежи идти своим собственным революционным путем. В общем, он был против того, чтобы такие террористические акты предавались анафеме. По его мнению, ни один террористический акт не был делом отдельного лица; что позади всякого действия, вероятно, должна быть целая группа людей и что, поэтому, мы никогда не можем сказать, что эти люди, стоящие в центре битвы, не знают, что они делают". Правда, по словам того же мемуариста, позднее Кропоткин говорил ему, что "пропаганда действием не может быть принята, как анархическая тактика..." [12].
Последнему свидетельству вполне можно верить. Определенные изменения во взглядах Кропоткина на террористическую тактику отмечают, независимо друг от друга, мемуаристы, встречавшиеся с ним несколько лет спустя. А.Таратута, участник съезда анархистов в Лондоне в декабре 1907 года, вспоминал, что его рассказ о терроре, принявшем в России "разливной" и "местами уродливый характер", вызвал негодование Кропоткина, которое было "столь велико, что словами трудно дать о нем верное представление. Отмеченные [...] уродства были для него логическим и неизбежным последствием нашей тактики. В подтверждение этого П.А. приводил нам факты из разных периодов террористической деятельности в России. Цитировал имена, рассказывал кошмарные факты из практики, имевшие место во Франции, в эпоху Равашоля, в Испании и в Италии. [...] П.А. решительно и страстно требовал самого вдумчивого, осторожного и внимательного отношения к террористическим методам борьбы. Он горячо призывал учесть опыт терроризма, строго взвешивать каждый шаг и считаться с возможными последствиями террора как для самих товарищей, так и для всего движения" [13].
В таком же духе Кропоткин высказывался и год спустя, на совещании российских анархистов в Париже. "В то время в России, - писал участник совещания Ив.Книжник, - особенно в Белостоке, анархисты совершали экспроприации и занимались "безмотивным" террором, и это давало повод многим грабителям пользоваться вывеской анархизма [...] для своекорыстных целей. П.А. доказывал, что эта тактика неправильна. Он не отрицал террора, но требовал чтобы его применяли лишь в исключительных случаях, когда он может давать большой стимул для революционного возбуждения масс. Экспроприации П.А. совершенно отрицал, т.к. считал, что они дискредитируют революцию, главная сила которой в нравственном обаянии" [14].
Очевидно, что требование осторожности в применении сильных средств противоречило высказывавшимся ранее взглядам Кропоткина на террор, как проявление стихийного протеста масс или отдельных личностей. Ведь нельзя дозировать стихийные явления!
Кроме уже цитировавшихся работ Кропоткина, обращают на себя внимание резолюции анархистского съезда, состоявшегося в декабре 1904 г. По воспоминаниям М.И.Гольдсмит, резолюция публиковалась только в том случае, если "на ней сошлись все[15]. Следовательно, Кропоткин разделял соображения о том, что "личные акты" "не могут быть результатом постановления организаций, а потому вопрос о том, следует ли прибегать в каждом данном случае к тем или другим террористическим актам, может быть решаем только местными людьми, в зависимости от местных и наличных в данный момент условий" [16].
Столь же противоречивое впечатление производит резолюция "Об актах личного и коллективного протеста", принятая на съезде анархистов-коммунистов в Лондоне в октябре 1906 г. и проредактированная Кропоткиным [17]. В резолюции говорилось, что в анархистской литературе "неоднократно указывалось на неизбежность тех актов индивидуального или коллективного протеста против опор современного общественного строя, которые носят название террора. В не-революционное время они служат часто признаком общественного возбуждения и поднимают дух независимости в массе. Они подают пример личного геройства на служении общественному делу и тем самым будят равнодушное большинство; вместе с тем они подрывают веру в могущество политических и экономических угнетателей. В революционную же эпоху они становятся общим явлением... В такое время не нужно даже быть принципиальным революционером, чтобы сочувствовать такого рода актам. Но, признавая это общее положение, необходимо помнить, что значение каждого террористического акта измеряется его результатами и производимым им впечатлением".
Мерилом того, "какого рода акты содействуют революции, и какие могут оказаться напрасной тратой жизней и сил", является прежде всего то, что террористический акт должен быть "понятен всякому без длинных объяснений и сложной мотивировки... Если же для понимания данного акта человеку из массы, не революционеру, приходится проделать целую головоломную работу, то влияние его сводится на нуль, или даже оказывается отрицательным; акт протеста превращается тогда в глазах массы в непонятное убийство".
Деление террора на политический и экономический, на центральный или разлитой, - говорится в резолюции, - мы находим совершенно искусственным. Мы боремся одинаково с экономическим и политическим гнетом, с гнетом центрального правительства, как и с гнетом местной власти" [18].
В том же номере "Листков "Хлеба и воли"", в котором напечатана резолюция о терроре, можно найти и своеобразную иллюстрацию к ней. В "Очерке анархического движения в Екатеринославе" неизвестный корреспондент сообщал, что "прошлым летом убит начальник тяги Екатерининской железной дороги Федоров, сыгравший позорную реакционную роль во время декабрьской забастовки и позднее... Об убийстве начальника тяги была выпущена прокламация..., в которой объяснялось, что убит он был за то, что уволил многих рабочих за декабрьскую забастовку и еще за 2 дня до смерти говорил рабочим, что если они будут бастовать, то "мясо их будет валяться на улицах".
Позднее был тяжело ранен выстрелом в упор директор завода Эзау, когда он проезжал в коляске по многолюдной Озерной улице. После первого выстрела, жена его, ехавшая с ним, бросилась к нему и закрыла его собою. Стрелявший, чтобы не попасть в нее, прекратил стрельбу. Директор завода, Эзау, выдал многих активных рабочих, работавших под его начальством. Стрелявший скрылся.
После покушения на жизнь директора завода Эзау, социал-демократы распространили слух, что рабочие против этого покушения, потому что этот директор - либерал; но рабочие на большом митинге единогласно выразили свою солидарность с этим актом. [...]
На днях убит неизвестно кем провокатор "Шурка" [19].
Похоже, что Кропоткин и его ученики именно такой "разлитой" террор считали понятным массам. Вопрос о соразмерности деяния (увольнение с работы) и наказания (убийство) не обсуждался. Впрочем, проблема ответственности идеологов и организаторов анархистского движения за террористические акты и их последствия снималась благодаря следующим рассуждениям: "Есть в вопросе о терроре другая сторона - организационная. Мы считаем, что террористический акт есть дело решимости отдельной личности или кружка помогающих ей товарищей; поэтому централизованный террор, в котором действующая личность играет роль исполнителя чужих решений, противен нашим понятиям. Как мы не считаем возможным удерживать товарищей от революционных актов во имя партийной дисциплины, так точно мы не считаем возможным и приглашать их отдать свою жизнь в деле, которое решено и предпринято не ими" [20].
Правда, впоследствии Кропоткин с осуждением отозвался о той волне терроризма, которая поднялась в России в годы революции. "Множество пало у нас самой чудной, самоотверженной молодежи из-за пустейших и часто зловреднейших экспроприаций, или из-за "распыленного террора", - писал он в 1909 году. - История вспомнит, конечно, имена этих мучеников идеи, шедших на верную смерть с мыслью, что своим примером они расшевелят, поднимут народные массы. Сердце кровью обливается при воспоминании об этих гордых, честных, безвременно погибших людях. Но мы должны сказать также, что выступи они в 1902-м, 1903-м, 1904-м году, когда именно в таких застрельщиках [...] была нужда, они неимоверно подвинули бы русскую революцию, и даже придали бы ей другой характер".
Однако когда массы уже зашевелились, люди с "революционным темпераментом" шли "снимать городовых" вместо того, чтобы поднимать народ на "крупные революционные акты". "Героев, людей отваги личной, наша революция дала не мало, - отмечал Кропоткин, - но не дала она людей с отвагой мысли, способных внести революционную мысль в волнующиеся массы" [21].
В подходе Кропоткина к проблеме терроризма, кроме стороны прагматической, была и еще одна, для него, по-видимому, не менее важная - этическая. Ведь террористический акт, как бы то ни было, - убийство, причем человека, личная вина которого не доказана никаким судом. И оправдано оно может быть лишь состоянием самого террориста или же в том случае, если является средством самозащиты. Подчеркнем еще раз, что для Кропоткина терроризм не является средством достижения цели, это - симптом революционного возбуждения масс, и, одновременно, - стимул этого возбуждения. Поэтому для Кропоткина важна не столько личность жертвы террористического акта, сколько личность самого террориста.
Кропоткин писал в "Этике анархизма": "Перовская и ее товарищи убили русского царя, и все человечество, несмотря на отвращение к кровопролитию, несмотря на симпатию к тому, кто освободил своих крестьян, признало, что они имели право на этот поступок.
Почему? Не потому, чтобы этот акт был признан полезным: три четверти человечества еще сомневается в этом, но потому, что каждый чувствовал, что Перовская и ее товарищи ни за какие сокровища мира не согласились бы стать в свою очередь тиранами. Даже те, которым неизвестна эта драма в ее целом, тем не менее убеждены, что в этом поступке сказалось не удальство молодых людей, не попытка к дворцовому перевороту, или стремление к власти, а ненависть к тирании, ненависть, доходящая до самоотвержения и смерти. "Эти люди, - говорят про них, - завоевали себе право убивать" [22].
Террор оправдан, если он является ответом на насилие. Террористический акт должен быть следствием эмоционального потрясения, а не холодного расчета. После гибели С.М.Кравчинского, одного из первых русских террористов, Кропоткин писал Н.В.Чайковскому: "Ну, а насчет террора вот что я тебе скажу. Люди, принимавшие в нем деятельное участие, личное участие, все, по мере того, как факт отходил в прошедшее, начинали бояться, как бы их пример не повлек за собою молодой рисовки террором, как бы факты такие не случались без необходимой крайности, как бы люди молодые не прибегали к нему легкомысленно. [...] В этом смысле он [Кравчинский -О.Б.] и говорил, и писал: "Террор - ужасная вещь, есть только одна вещь хуже террора: это - безропотно сносить насилие".
Когда живой рассказ заставлял его пережить злодейства, ну хоть французских штрафных баталионов, он становился террористом. Но он всегда боялся, как бы молодые люди не шли в террор без достаточно глубоких афектов.
Оно - так. Террор понимают только те, кто переживает афекты, вызывающие его[23].
За террористические акты на экономической или политической почве несут ответственность в конечном счете правители, сами поставившие себя вне закона и не желающие идти навстречу требованиям народа, или общество, доводящее трудящихся до отчаяния. "Если бы Александр II проявил [...] хотя малейшее желание улучшить положение дел в России... если бы он проявил малейшее намерение ограничить власть тайной полиции, его решение приветствовали бы с восторгом. Одно слово могло бы снова сделать Александра II "освободителем"". Однако в ответ на движение молодежи "он ничего не придумал, кроме назначения особых генерал-губернаторов, с полномочием — вешать".
Тогда и только тогда горсть революционеров - Исполнительный комитет [...] объявил ту войну самодержавию, которая после нескольких неудачных покушений закончилась в 1881 году смертью Александра II". [24]
Станете ли вы, - писал в другом месте, обращаясь к молодому поколению", Кропоткин, - ...требовать применения закона к несчастному, не слышавшему ни разу в жизни доброго слова, оскорбляемому с самого детства, за то, что он убил соседа из-за пяти франков? Потребуете ли вы, чтоб казнили [...] этого преступника, вернее, больного, когда все общество ответственно за это преступление? [...] Потребуете ли вы, чтоб послали на каторгу этого юношу, покушавшегося на коронованного убийцу, стоящего вне закона?..
Если вы сознательно относитесь к окружающему, а не повторяете то, чему вас учили, если вы освободите закон от фикций, которыми его затуманили с целью скрыть его происхождение - волю сильного, и его сущность - оправдание притеснений, завещанных человечеству его кровавой историей, - вы безусловно отнесетесь с глубоким презрением к этому закону. Вы поймете, что писанные законы стоят в прямом противоречии с законами совести" [25].
Приведенные рассуждения кажутся цитатой из Достоевского: "кровь по совести". Понятие "совести" в связи с террористическими актами вновь всплывает в резолюции анархистского съезда, происходившего осенью 1906 г.: "Главное различие по вопросу о терроре между нами и политическими партиями заключается в том, что мы вовсе не думаем, чтобы террор мог служить средством для изменения существующего порядка, а видим в нем только проявление совершенно естественного чувства возмущенной совести, или же самозащиты, которое, именно вследствие этого, и имеет агитационное значение, способствуя развитию такого же чувства возмущения среди народа" [26].
В значительной степени этический подход определил неприятие Кропоткиным "планового" террора эсеров и, с другой стороны, критики эсеровского терроризма социал-демократами. "К организованному террору он относился неприязненно, - свидетельствовала М.И. Гольдсмит, - так, ему была несимпатична - даже в самую блестящую ее эпоху - Боевая организация с.-р., именно потому, что в ней были вожди, намечавшие определенные акты и выбиравшие исполнителей" [27]. Не удивительно, что возмущение Кропоткина вызвала статья в анархистском журнале "Хлеб и Воля" "К характеристике нашей тактики. II. Террор". В статье содержались призывы создать в каждой губернии, уезде, волости "охотничьи команды", которые постоянно будут "нападать на врага, с целью дезорганизовать его, смутить, сбить с позиции". Хотя "хлебовольцы" заявляли, что "из всех форм борьбы" они считают "наиболее выгодным и целесообразным" децентрализованный и разлитой террор, здесь же говорилось, что "исключать из числа людей, имеющих право на смерть и только на смерть, каких-нибудь тиранов, какую бы кличку они не носили - короля, царя, султана - мы считаем совершенно нелогичным". "Но, не говоря о крупных тиранах, бывают моменты, когда "с чисто педагогической целью" является прямо необходимым "изъять из обращения" некоторых из самых мелких представителей власти" [28].
Прочитав статью о терроре в "Хлебе и Воле", Кропоткин писал В.Н.Черкезову, что она поразила его "крайне неприятно", а "построение и тон" ее первой половины "показались возмутительными". "Если якобинцы могут взывать к террору из Швейцарии, то анархисту это непозволительно, - раз он понимает, что такого рода пропаганда может делаться только примером. Такого тона в анархистской прессе [...] никогда не было. Вообще, террор возводить в систему, по-моему, глупо [...] Затем, уверять читателей, что люди несут голову на плаху, чтобы "изъять из обращения с педагогической целью" - просто возмутительно. Таким тоном говорили только буржуазята, ворвавшиеся одно время в парижское анархистское движение, чтобы поиграть ницшеанскими фразами" [29]. Письмо в таком же духе Кропоткин направил в редакцию "Хлеба и Воли".
Вместе с тем Кропоткин резко высказывался о социал-демократической критике терроризма - и "стихийного", и организованного. Выступления социал-демократов против терроризма он отождествлял с неприятием революции как таковой. Отзываясь на "Искру", присланную ему Н.В.Чайковским, Кропоткин писал последнему 21 августа 1901 г.: "Сколько ни верти, сколько ни разбирай их теории, - больше всего они не хотят именно революции... До сих пор русское рабочее движение шло так, как шел Интернационал в начале. Теперь наступает такой период, когда рабочий террор, в также и местный политический, должны проявиться; должны происходить и вооруженные столкновения между рабочими и полицией.
И вот вожаки - "главари" - вынуждены себе поставить вопрос, который Брусс мне поставил, когда после Бернской манифестации и под влиянием русских дел (Вера Засулич) видно было, что наступает период борьбы.
- "Ведь мы головы свои сложим, Петр, в этой борьбе, - говорил он мне. "Что бы ни случилось, ведь за нас возьмутся" - "Как быть! Пусть!" — отвечал я. - А Брусс взял да и ушел, написавши нам письмо, очень дружеское, но в сущности, на тему - "рано".
Вот и русские "главари" в этом положении: до сих пор весело было быть главарями, хотя бы и с тюрьмой и со ссылкой. А теперь ведь, головой придется расплачиваться. И в русском рабочем движении неизбежен теперь поворот "на смазку". А ты захотел, чтобы они говорили о "революции"... И я понимаю их - ими руководит не одно чувство личной опасливости, а также чувство ответственности. Ответственность, конечно, большая, которая заставит всякого порядочного человека задуматься. Толкать рабочих под верные пули никому не хочется.
Только ход истории таков, что без этих мелких, всякий раз гибельных столкновений, не обойдешься. Без них не бывает революции[30].
Критика социал-демократами терроризма и в дальнейшем вызывала сильнейшее раздражение Кропоткина. "Видел ли ты № 27 "Искры"? - писал он 28 ноября 1902 г. В.Н.Черкезову. - Плох. До того они рабски привыкли думать, как приказано будет, что в ответ террористам они не нашли ничего лучшего, как спрятаться за эту пошлую цитату из Лаврова (1874!!), с пеной у рта, против Ткачева! Ведь это уже прямо глупо!" [31]
Отрицательное отношение Кропоткина к централизованному террору и неизбежно связанному с ним заговорщичеству еще более укрепилось под влиянием дела Азефа. 28 февраля 1911 г. Кропоткин писал В.Л.Бурцеву: "Главное, теперь, было бы очистить воздух в революционной среде вообще: выдвинуть новые идеалы, новые способы действия. "Якобинство", в худшем смысле слова, - в смысле взаимной конспирации друг против друга и "чиноначалия" - с самого начала парализовало все лучшее в русской революции и теперь дошло до того, что нельзя подобрать 4–5 человек, без того, чтоб один из не преследовал своих целей, не вел свою игру.
Вот против чего следовало бы теперь направить усилия" [32].
Таким образом, Кропоткин считал терроризм неизбежным спутником революционного движения, симптомом нарастания недовольства масс и одновременно средством революционной агитации. Террор должен расти снизу, дело же революционера-анархиста - принять в нем участие, если он чувствует, что совершение того или иного террористического акта отвечает настроениям масс и будет ими понято. Централизованный террор не эффективен, если приводит к изменениям лишь в политической сфере, не сопровождаясь радикальными изменениями экономической структуры общества.
Призывать к террору других, не принимая в нем личного участия - аморально; еще более аморально - принимать за другого решение и посылать его на террористический акт, самому ничем не рискуя. Террористический акт оправдан, если является не следствием холодного расчета, а аффекта, если убийство на экономической или политической почве вызвано состоянием самого террориста, невозможностью для него далее сносить насилие. Террористический акт оправдан и в том случае, если он является средством самозащиты, ответом на насилие - со стороны конкретного лица или государственной системы.
Кропоткин считал недопустимой для революционера публичную критику террористов, которым грозит смертная казнь, даже если акты, ими совершенные, противоречат его убеждениям. Отсюда его жесткое неприятие социал-демократической критики терроризма. Кропоткин видел, мягко говоря, издержки "разлитого" террора. Он резко критиковал практику "эксов", нередко сопровождавшихся убийствами, "безмотивный" террор. Но критиковал, так сказать, среди своих, не рискуя делать это публично по вышеуказанным этическим соображениям. Однако нетрудно заметить, что эта позиция уязвима именно с этической точки зрения. И не несет ли ответственности сторонник "разлитого" террора за то, что тот вышел далеко за пределы отводившегося ему теоретиками русла?

Примечания

1Корн М. [М.И. Гольдсмит]. П.А.Кропоткин и русское революционное движение // Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине со дня смерти П.А.Кропоткина. Чикаго, 1931. C.185.
2. The Terrorism Reader: a Historical Anthology. London, 1979. P. 48. У.Лакер перепечатал "Бунтовской дух" в своей антологии рядом с произведениями С.Г. Нечаева, Н.А. Морозова, Г.Г. Романенко и др.
3. Цит. по: Пирумова Н.М. Петр Алексеевич Кропоткин. М., 1972. C. 104.
4. Цит. по: Пирумова Н.М. Указ. соч. C.104.
5. Le Révolté. 1879. № 20. Цит. по: Лебедев Н.К. П.А.Кропоткин и народовольцы // 1 марта 1881 года. М., 1933. C.121-122.
6. Le procés de Solovieff (La vie d'un socialiste Russe). Genève, 1879. P.24. Цит. по: Лебедев Н.К. Указ. соч. C.123.
7.Le Révolté. 1881. № 2, 18e Mars. Цит. по: Лебедев Н.К. Указ. соч. C.12.
8Кропоткин П.А. Записки революционера. М., 1966. C.348-349.
9Кропоткин П.А. [Воспоминания о С.М. Степняке-Кравчинском] // Степняк-Кравчинский С.М. Собр. соч. СПб., 1907. Ч.1. C. XVIII.
10Кропоткин П.А. Речи бунтовщика. Пб.; М., 1921. C.275-277.
11Кропоткин П.А. Речи бунтовщика. C.290-292, 286.
12Яновский С. Кропоткин, каким я его знал // Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине со дня смерти П.А. Кропоткина. Чикаго, 1931. C.219.
13Таратута А. П.А. Кропоткин // Сборник статей, посвященный памяти П.А.Кропоткина / Под ред. А.Борового, Н. Лебедева. Пб.; М.: Голос Труда, 1922. C. 165-166.
14Книжник Ив. Воспоминания о П.А.Кропоткине и об одной эмигрантской группе // Красная летопись. 1922. N 4. C.33.
15Корн М. [М.И. Гольдсмит]. Указ. соч. C.187.
16. Там же.
17. "Кропоткин придавал большое значение резолюциям съезда в Лондоне, состоявшегося осенью 1906 г., "как программе, вокруг которой можно объединить анархические силы; по большей части он и составлял первоначальный текст их, но с таким вниманием относился к каждой поправке, [...] что получалась действительно коллективная работа" (Корн М. [М.И. Гольдсмит]. Указ. соч. C.189).
18. Листки "Хлеба и Воли". 1906. № 1, 30 окт. C.7.
19. Там же. C.10-11.
20. Об актах личного и коллективного протеста // Листки "Хлеба и Воли". 1906. № 1; 30 окт. C.7-8.
21Кропоткин П.А. Наши задачи // Хлеб и Воля. 1909. N 2; июль. C.4-5.
22Кропоткин П.А. Этика анархизма. Б.м., б.г. C.138.
23. Кропоткин П.А. - Чайковскому Н.В. 2 февраля 1895 г. // Русский исторический архив. Прага, 1929. Сб.1. C.307.
24Кропоткин П.А. Записки революционера. C. 389.
25Кропоткин П.А. К молодому поколению. Б.м., 1919. C.12-13.
26. Листки "Хлеба и Воли". 1906. № 1; 30 окт. C.8.
27Корн М. [М.И. Гольдсмит]. Указ. соч. C.185. Познакомившись с тактическими установками эсеров, Кропоткин в 1902 г. писал М.И.Гольдсмит: «Я так доволен, что мы не связаны ни с одной из копошащихся за границей групп. Поведение "соц.-рев." с их "боевою группою" и желанием руководить отсюда террором [...] оттолкнет многих в России. Это — не в русском духе, да и не в "заграничном"». (См.: Пирумова Н.М. Указ. соч. C.164.)
28. К характеристике нашей тактики. II. Террор // Хлеб и Воля. 1903. № 5; дек.
29. Кропоткин П.А. - Черкезову В.Н., 8 января 1904 г. // Каторга и ссылка. 1926. № 4. C.16.
30. Кропоткин П.А. - Чайковскому Н.В., 21 августа 1901 г. // Русский исторический архив. Прага, 1929. Сб.1. C.315-316.
31. Кропоткин П.А. - Черкезову В.Н., 8 января 1904 г. // Каторга и ссылка. 1926. № 4. C.14.
32. Кропоткин П.А. - Бурцеву В.Л. 28 февраля 1911 г. // ГАРФ, ф.5802, оп.2, ед.хр.666, л.62–63.